Джеральд Даррелл. Моя семья и другие звери
страница №7
...им голосом.— Она сделала глупость, она сделала глупость,-- причитала мама, изо
всех сил стараясь оторвать от себя Вьюна и Пачкуна, которые с сердитым
рычанием тянули ее за край рубашки, вообразив, что все это просто веселая
ночная игра.
— Всему есть предел... Нельзя даже поспать спокойно,-- ревел Ларри.--
Эта семья сведет меня с ума.
— Не троньте его... оставьте его в покое... трусы несчастные,--
доносился пронзительный, плаксивый голос Марго, которая все еще отчаянно
пыталась отпереть дверь чердака.
— Успокойтесь... Это только грабители,-- выкрикнул Лесли, распахивая
дверь своей комнаты.
— Она еще жива... жива... отцепите этих собак... — Как вы смеете его
убивать? Выпустите меня отсюда, выпустите...
— Не шуми, это только грабители...
— Целый день взрывы и звери, потом эта чертова пальба, дюжина салютов
посреди ночи... Нет, оригинальность заходит слишком далеко...
Мама наконец пробилась к чердаку, волоча за собой щенков, вцепившихся в
край ее ночного одеяния, и, вся бледная и дрожащая, распахнула дверь,
оказавшись лицом к лицу с такой же бледной и дрожащей Марго. После долгой
неразберихи мы выяснили наконец, что произошло и что каждый из нас думал.
Мама, у которой зуб на зуб не попадал от нервной дрожи, строго отчитывала
Лесли.
— Нельзя делать таких вещей, милый,--говорила она.--Это просто глупо.
Если ты собираешься палить из своих ружей, предупреждай нас по крайней мере.
— Да,-- оживился Ларри,-- сделай нам такое небольшое
пре-дупрежденьице. Крикни "полундра", что ли.
— Не понимаю, как можно захватить грабителей врасплох, если я стану
выкрикивать предупреждения,-- обиделся Лесли.
— Черт меня побери, если я понимаю, почему нас-то всех надо
захватывать врасплох,-- сказал Ларри.
— Ты можешь позвонить в звонок или что-нибудь там еще. Только,
пожалуйста, милый, не делай так больше... Я от этого прямо заболеваю.
Однако событие это вытащило Марго с чердака, что, по словам мамы, уже
было благом.
Хотя Марго стала теперь здороваться со всеми, она по-прежнему
предпочитала лечить свое разбитое сердце в одиночестве, удаляясь куда-нибудь
на долгое время в обществе одних только собак. Когда начал задувать свирепый
осенний сирокко, она решила, что лучше всего ей уединяться на небольшом
островке в заливе, как раз против нашего дома, примерно в полумиле от
берега. И вот однажды она отвязала "Бутла" (без моего разрешения), впихнула
туда собак и направилась к острову помечтать о любви.
Только часам к пяти с помощью полевого бинокля мне удалось обнаружить,
куда делась моя лодка и вместе с нею Марго. Разозлившись, я по глупости
сообщил маме о местонахождении Марго и добавил, что она не имеет права брать
мою лодку без спросу. Кто мне построит новую, если "Бутл" потонет? Сирокко
уже завывал вокруг дома, словно стая волков. Мама, охваченная сильной
тревогой за судьбу, как я было подумал, моей лодки, бросилась наверх,
схватила полевой бинокль и, высунувшись из окна, стала разглядывать залив.
Лугареция, рыдая и заламывая руки, тоже поднялась наверх, и теперь они обе
вне себя от беспокойства бегали от окна к окну и всматривались в кипящий
белой пеной залив. Мама хотела немедленно послать кого-нибудь на спасение
Марго, но послать было некого. Ей оставалось только сидеть на окне и не
выпускать из рук бинокля, в то время как Лугареция возносила молитвы святому
Спиридиону и рассказывала маме длинную и сложную историю о том, как ее дядя
утонул вот при таком же сирокко. К счастью, в рассказе Лугареции мама из
семи слов могла понять только одно.
Через некоторое время Марго, очевидно, решила, что ей лучше вернуться
домой, пока сирокко не стал еще свирепее. Мы увидели, как она пробирается
среди деревьев к тому месту, где на причале метался и прыгал "Бутл". Марго
продвигалась очень медленно и как-то странно. Два раза она падала, потом
ярдах в пятидесяти от лодки остановилась и стала кружиться на месте. Должно
быть, никак не могла увидеть лодку. По лаю Роджера она наконец отыскала ее,
но тут ей долго пришлось провозиться со щенками, не желавшими занять свои
места. Они не возражали прокатиться на лодке в хорошую погоду, но в бурном
море не бывали ни разу и теперь не горели желанием там побывать. Когда Вьюн
был благополучно водворен в лодку, Марго повернулась к Пачкуну. Пока она
ловила его, Вьюн снова выскочил на берег, и так повторялось несколько раз,
но потом ей все же удалось загнать обоих щенков, она прыгнула вслед за ними
и принялась энергично грести, пока не заметила, что у нее не отвязана лодка.
Затаив дыхание, мама следила, как "Бутл" продвигался по заливу. Лодка
сидела низко в воде и не всегда была видна. Как только она исчезала за
особенно высокой волной, мама в тревоге замирала, уверенная, что лодка со
всей командой пошла ко дну. Потом отважный оранжево-белый шарик снова
появлялся на гребне волны, и мама переводила дыхание. Марго шла каким-то
особенным курсом. "Бутл" вертелся в разные стороны по всему заливу, и иногда
даже его нос обращался к Албании. Два или три раза Марго неуверенно
поднималась на ноги, внимательно оглядывала горизонт, прикрыв глаза ладонью,
потом садилась на место и снова начинала грести. Когда лодка оказалась
наконец на расстоянии оклика от берега (скорее по воле случая, чем по воле
Марго), мы все спустились к пристани и сквозь шум волн и рев ветра стали
подавать всякие советы. Следуя нашим указаниям, Марго доблестно гребла к
берегу, и вскоре лодка с такой силой стукнулась о пристань, что мама чуть не
упала в воду. Собаки выскочили из лодки и стрелой понеслись вверх по склону,
опасаясь, должно быть, что их заставят совершить еще одно путешествие с тем
же капитаном. Когда с нашей помощью Марго вышла на берег, нам стала ясна
причина ее странного мореходства. Приехав на остров, она сразу растянулась
на солнышке и крепко заснула. Разбудил ее шум ветра. После трехчасового сна
на жарком солнце глаза ее сильно распухли н заплыли, так что она с трудом
различала предметы вокруг себя. Ветер и брызги довершили дело, и, когда
Марго добралась до пристани, она уже вообще ничего не видела. Кожа у нее
сгорела до красноты, а веки так раздулись, что теперь она стала похожа на
очень свирепого раскосого пирата.
— Знаешь, Марго, я иногда думаю, в здравом ли ты уме,-- сказала мама,
промывая ей глаза холодным чаем.-- Ты ведешь себя ужасно глупо.
— Все это вздор, мама! — отозвалась Марго.-- Вечно ты поднимаешь шум
из-за пустяков. Такое могло случиться с кем угодно.
Но это происшествие, видимо, исцелило разбитое сердце Марго, так как
она больше не совершала одиноких прогулок и не уплывала на лодке. Ее
поведение снова стало нормальным, насколько это было возможно для Марго.
Зима на острове наступает исподволь. Небо еще было ясное, море
спокойное и синее, солнце по-летнему теплое. Но что-то уже переменилось в
воздухе. Густо устилавшие землю желтые и красные листья радостно шептались
между собой, перебегали с места на место и пестрым хороводом кружились среди
деревьев. Как будто они пробовали свои силы, как будто готовились к чему-то
и говорили об этом взволнованными, шуршащими голосами, столпившись вокруг
дерева. Птицы тоже собирались небольшими стайками, ерошили свои перышки,
щебетали раздумчиво. Весь воздух затаился в ожидании, будто огромный зал
перед поднятием занавеса. Потом в одно прекрасное утро вы открываете ставни,
бросаете поверх оливковых деревьев через голубые воды залива взгляд на
рыжевато-бурые горы материка и узнаете, что настала зима, потому что на
каждой вершине надета снежная шапочка. Ожидание теперь становится все
напряженней почти с каждым часом.
Через несколько дней белые облачка открыли свой зимний парад. Мягкие и
округлые, длинные и растрепанные или маленькие и кудрявые, они разбегались
по небу, словно стадо овец, подгоняемые сзади ветром. Сначала ветер был
теплый и дул легкими порывами, играл серебристой листвой в оливковых рощах,
тихо раскачивал кипарисы, взвивал вдруг веселым вихрем опавшие листья. Он
задорно трогал перья на спине воробьишек и без предупреждения бросался на
чаек, так что те внезапно останавливались в воздухе, стараясь выгнуть против
ветра свои белые крылья. Хлопали ставни, начинали вдруг дребезжать двери. Но
дни все еще стояли солнечные, море было спокойное, а горы в своих
разорванных снежных шапках по-летнему смуглые и умиротворенные.
Ветер ласково играл с островом примерно с неделю, похлопывал его,
поглаживал, распевая среди голых ветвей. Потом наступило затишье, несколько
удивительно спокойных дней, и вдруг, когда вы меньше всего ожидали, ветер
вернулся снова. Но это был уже совсем другой ветер, сердитый, свистящий,
ревущий ветер, который набросился на остров и хотел смести его в море.
Тонкая серая пелена растянулась над землей, голубое небо исчезло. Море стало
темно-синим, почти черным, и покрылось белыми барашками. Кипарисы метались
по небу темными маятниками, оливковые деревья (все лето такие окаменелые,
такие неподвижные, будто их заколдовали) были охвачены безумием, скрипели на
своих толстых, корявых стволах, шумели перламутрово-зеленой листвой. Так вот
о чем шептались опавшие листья, вот к чему готовились! Теперь они взлетали
высоко в воздух и кружились там в ликующем вихре, а потом, когда ветер,
утомленный этой игрой, оставлял их, они плавно опускались вниз и без сил
падали на землю. Вслед за ветром приходили дожди, но это были теплые дожди,
приятные для прогулок. Крупные, тяжелые капли барабанили по ставням,
выбивали дробь на виноградных листьях, мелодично журчали в канавах. Реки в
Албанских горах вздулись и, сердито оскалив белые зубы, мчались к морю,
подмывая свои берега и захватывая обломки стволов, ветки, пучки травы. Они
выносили все это летнее наследие в темно-синий залив, где теперь плавала
всякая всячина и крутилась пузырями грязь. Пузыри понемногу лопались, море
из синего превращалось в желто-бурое. Потом налетал ветер и, разрывая
поверхность залива, лепил из воды тяжелые волны, похожие на огромных
коричневых львов с белой гривой, которые подкрадывались к берегу и
неожиданно бросались на него.
Это была охотничья пора. Крупное озеро Бутринто на материке, покрытое у
берегов звенящей корочкой льда, было усеяно стаями диких уток. На бурых
склонах гор, размытых дождями, в густых зарослях скрывались зайцы, косули,
кабаны, кормившиеся корневищами и луковицами, вырытыми из мерзлой земли. На
острове среди болот и озерков бродили бекасы, ковыряли землю своими упругими
длинными клювами и вспархивали у вас из-под ног со звоном летящей стрелы. В
оливковых рощах, в миртовых зарослях прятались неуклюжие, жирные вальдшнепы.
Потревоженные, они с оглушительным треском крыльев снимались с места и
уносились прочь, как осенние листья по ветру.
Лесли в ту пору был в безумном упоении. С компанией таких же страстных
охотников он раз в две недели ездил на материк и возвращался домой с
огромной кабаньей тушей, связками окровавленных зайцев и большими корзинами,
полными пестрых уток. Грязный, небритый, пропахший ружейным маслом и кровью,
Лесли с сияющими глазами излагал нам подробности охоты. Шагая по комнате, он
изображал, где и как он сам стоял, где и как вышел из укрытия кабан, грохот
выстрела, эхом раскатившийся по горам, легкий удар пули и предсмертные
сальто кабана, упавшего в вереск. Он описывал все это с такой живостью, что
нам казалось, будто мы сами присутствовали на охоте. То он был кабаном,
пробовал ветер, тревожно метался среди камышей, глядел из-под щетинистых
бровей и прислушивался к суете загонщиков и собак, то одним из загонщиков,
который осторожно пробирается сквозь высокую траву и кустарник, смотрит то в
одну, то в другую сторону и издает странный булькающий крик, подымая дичь.
Потом, когда кабан выходил из укрытия и, пыхтя, бросался вниз по склону,
Лесли вскидывал к плечу воображаемое ружье и стрелял. Ружье, как настоящее,
отдавало ему в плечо, а в углу комнаты кувыркался кабан и замертво падал на
землю.
Мама не придавала особого значения охотничьим вылазкам Лесли, пока он
не принес своего первого кабана. Оглядев громадную мускулистую тушу и острые
клыки, приподнявшие верхнюю губу в сердитом оскале, мама слегка оторопела.
— Боже мой! — воскликнула она.-- Я просто не представляла, что они
такие огромные. Надеюсь, ты будешь вести себя осторожно, милый.
— Никакой опасности,-- сказал Лесли,-- если только он не выйдет из
укрытия прямо перед вашим носом. Вот тогда будет горячее дельце, потому что,
если вы промахнетесь, он насядет на вас.
— Это очень опасно,-- сказала мама.-- Я не представляла, что они такие
огромные... Такому зверю ничего не стоит убить или ранить тебя, милый.
— Нет, нет, мама. Это совершенно безопасно, если только он не выйдет
перед носом.
— Не вижу никакой опасности даже и в таком случае,-- сказал Ларри.
— Это почему же? — спросил Лесли.
— Ну, если он бросится на тебя и ты промахнешься, почему бы тебе не
перепрыгнуть через него?
— Что за чепуха,-- усмехнулся Лесли.-- Эти зверюги достигают трех
футов в плечах и проворны как черти. Ты просто не успеешь перепрыгнуть через
них.
— Ну почему же? — сказал Ларри.-- Мне кажется, что нетруднее, чем
прыгнуть через стул. Если нельзя перепрыгнуть просто так, можно перепрыгнуть
с каким-нибудь упором.
— Все это болтовня. Ты просто не видел, как они несутся. Через них
нельзя перепрыгнуть ни так, ни этак.
— Вам, охотникам, всегда не хватает воображения,-- сказал Ларри.-- У
меня на этот счет немало превосходных мыслей, вам бы только пользоваться
ими. Но нет, вы отвергаете все, не задумываясь.
— Вот поедешь с нами в следующий раз,-- предложил Лесли,-- и покажешь,
как это делается.
— Я вовсе не силач с волосатой грудью,-- холодно заметил Ларри.-- Я
живу в мире идей, мое дело производить мысли, так сказать. Я предоставляю
свой мозг в ваше распоряжение, создаю планы и замыслы, а уж вы, люди с
мускулами, их реализуете.
— Да, только я не собираюсь реализовать этот твой план,-- уверил его
Лесли.
— Это было бы безрассудно,-- сказала мама.-- Не делай глупостей,
милый. А ты, Ларри, не вбивай ему в голову опасных мыслей.
Ларри всегда был переполнен мыслями обо всем, чего не ведал на
практике. Мне он давал советы о лучшем способе изучения природы, Марго — о
нарядах, маме — о том, как вести хозяйство и не превышать кредита в банке,
Лесли — об охоте. Сам он при этом был в полной безопасности, так как
отлично знал, что никто из нас не сможет отплатить ему тем же — не даст ему
совета, как лучше всего писать. Всякий раз, когда у кого-нибудь в семье
появлялась трудная задача, Ларри знал наилучший способ ее решения, а если
кто-то хвалился своими успехами Ларри никогда не понимал, из-за чего
поднимается столько шуму, ведь дело совсем пустяковое, нужно только
приложить к нему мозги. Именно это свойство характера Ларри стало однажды
причиной пожара в доме.
Лесли только что вернулся с охоты, нагруженный дичью и весь сияющий от
гордости. Как он нам объяснил, первый раз в жизни ему удалось выстрелить
дуплетом. Однако, прежде чем мы смогли в полной мере оценить все великолепие
его свершений, ему пришлось растолковать нам это подробно. На языке
охотников "дуплет", очевидно, означал — убить двух птиц или двух животных
сразу друг за другом, сначала из левого ствола, потом из правого. Лесли
стоял на каменном полу посреди большой кухни, освещенной красными отсветами
жаровен, и объяснял нам, как на холодной заре стая уток снимается с места и
закрывает все небо. С резким шумом крыльев они проносятся над головой, и
Лесли стреляет, прицелившись в вожака, затем мгновенно переводит ружье на
вторую птицу, стреляет снова, и, когда он опускает дымящееся ружье, обе утки
шлепаются в воду почти одновременно. Сгрудившись в кухне, мы все с
разинутыми ртами слушаем его живописный рассказ. На широком некрашеном столе
горою навалена дичь, мама и Марго ощипывают пару уток к обеду, я обследую
разные виды и делаю заметки в своем дневнике (который быстро покрывается
пятнами крови и перьями), а Ларри сидит на стуле с красивой уткой на
коленях, гладит ее упругие крылья и наблюдает, как Лесли, забравшись по пояс
в воображаемое болото, третий раз показывает нам, каким образом ему удалось
произвести дуплет.
— Очень хорошо, милый,-- сказала мама, когда Лесли описал сцену в
четвертый раз.-- Наверное, это очень трудно. — Не понимаю, почему,--
отозвался Ларри. Лесли, который только что собрался рассказать обо всем еще
раз, остановился и посмотрел на небо.
— Ах, не понимаешь? — воинственно спросил он.-- А что ты вообще в
этом смыслишь? Ты с трех шагов не попадешь в ствол оливы, не то что в
летящую птицу.
— Мой дорогой мальчик,-- сказал Ларри своим самым противным медовым
голосом.-- Я не принижаю твоих достоинств. Я просто не понимаю, почему
считается трудновыполнимым то, что лично мне кажется делом совсем легким.
— Легким? Если бы ты хоть когда-нибудь занимался охотой, ты бы не
считал ее легким делом.
— Не понимаю, зачем для этого нужно заниматься охотой. Мне кажется,
тут просто надо не терять хладнокровия и получше целиться.
— Какая чушь! — разозлился Лесс.-- Тебе всегда кажется простым то,
что делают другие.
— Это наказание за многосторонность,-- вздохнул Ларри.-- Все
оказывается до смешного простым, за что бы я ни взялся. Поэтому я и не
понимаю, зачем столько шуметь из-за самого обыкновенного меткого выстрела.
— До смешного простым, за что бы ты ни взялся? — скептически повторил
Лесли.-- Я еще ни разу не видел, чтобы ты когда-нибудь брался за то, что
другим советуешь.
— Гнусная клевета,-- сказал уязвленный Ларри.-- Я всегда готов
доказать, что мои идеи верны. — Очень хорошо. Тогда посмотрим на твой
дуплет. — Разумеется. Ты обеспечиваешь ружье и дичь, а я демонстрирую тебе,
что для этого не требуется особых талантов. Тут нужен деятельный ум,
способный все взвесить и решить задачу математически.
— Отлично. Завтра мы идем на болото за бекасами, и ты сможешь пустить
в ход свой деятельный ум.
— Мне не доставит удовольствия избиение птиц, которые чахнут прямо с
самого рождения,-- сказал Ларри,-- но поскольку задета моя честь, придется
принести их в жертву. — Если ты убьешь хоть одну, считай, что тебе повезло.
— Право же, дети, вы спорите о сущих пустяках,-- философски заметила мама,
стирая перья со стекол очков.
— Я согласна с Лессом,-- выпалила Марго.-- Ларри очень любит указывать
людям, как что делается, а сам никогда ничего не делает. Ему будет полезно
получить урок. Лесс просто молодец. Сумел убить двух птиц одним махом, или
как там это называется?
Лесли, решив, что Марго неверно оценила его доблесть, пустился еще раз
в более подробное описание эпизода.
Всю ночь шел дождь, так что на следующее утро, когда мы отправлялись
смотреть, как Ларри будет совершать свой подвиг, под ногами хлюпала грязь и
мокрая земля пахота, словно кекс с изюмом. Ради торжественного случая Ларри
прикрепил к своей шляпе из твида огромное индюшиное перо и стал похож на
маленького, осанистого и очень величественного Робин Гуда. Всю дорогу до
болот, где собирались бекасы, он громко на что-нибудь жаловался. Ему было
холодно, скользко, он не понимал, почему Лесли не поверил ему на слово без
этого смехотворного фарса, ружье у него было тяжелое, и дичи там, наверно,
не окажется, потому что в такой холодный день, как сегодня, никто не высунет
носа наружу, разве что какой-нибудь слабоумный пингвин. С холодной
жестокостью мы гнали его к болоту и оставались глухи ко всем жалобам и
протестам.
Болото это образовалось на дне небольшой долины — акров десять плоской
земли, которая в весенние и летние месяцы обрабатывалась. Зимой ей давали
зарасти, и тогда она превращалась в лес тростника и травы, прорезанный
ирригационными канавами, до краев полными воды. Эти канавы сильно затрудняли
охоту. Они были слишком широки, чтобы их перепрыгнуть, и вброд их не
перейдешь, так как в них было футов на шесть жидкой грязи и сверху еще
четыре фута грязной воды. Кое-где их пересекали узкие дощатые мостики, в
большинстве случаев подгнившие и шаткие, но только благодаря им можно было
передвигаться по болоту. Во время охоты нам приходилось делить свое время
между выискиванием дичи и поисками очередного моста.
Едва мы пересекли первый мостик, как из-под ног у нас с шумом взлетели
три бекаса и понеслись прочь, раскачиваясь при полете из стороны в сторону.
Ларри вскинул ружье и нажал на собачку. Курки спустились, но выстрела не
последовало.
— По идее его надо бы зарядить,-- с тихим торжеством произнес Лесли.
— Я думал, ты его зарядил,-- со злостью ответил Ларри.-- Все-таки ты
исполняешь роль оруженосца. Я бы подстрелил эту пару, если бы не твоя
дурацкая нерасторопность.
Он зарядил ружье, и мы снова побрели сквозь заросли тростника. Впереди
нас, в какую бы сторону мы ни шли, все время раздавалась несносная болтовня
двух сорок, предупреждавших дичь. Ларри чертыхался, проклинал сорок, а они,
громко болтая, продолжали лететь впереди, пока не довели его до отчаяния. Он
остановился у маленького мостика, нависшего над полоской спокойной воды, и
со злостью спросил:
— Нельзя ли что-нибудь сделать с этими птицами? Они же распугают всю
дичь на многие мили вокруг.
— Только не бекасов,-- сказал Лесли.-- Бекасы будут сидеть до тех пор,
пока ты на них не наступишь.
— Я думаю, дальше идти незачем,-- сказал Ларри.-- Это все равно что
выслать вперед духовой оркестр.
Он сунул ружье под мышку и сердито двинулся к мосту. Вот тут все и
произошло. Ларри достиг как раз середины скрипучей, шаткой доски, когда из
высокой травы с другой стороны моста выпорхнули вдруг два бекаса. От
волнения Ларри забыл о своей необычной позиции. Он схватился за ружье и, еле
удерживая равновесие на танцующем мосту, выпалил из обоих стволов. Ружье
загрохотало и отдало назад, бекасы умчались целые и невредимые, а Ларри с
криком ужаса полетел в канаву.
— Держи ружье над головой! Держи ружье над головой] — ревел Лесли.
— Не вставай на ноги, а то тебя затянет,-- визжала Марго.-- Не
двигайся.
Но у Ларри, распростертого на спине, была только одна мысль: убраться
отсюда как можно скорее. Он сначала сел, потом попытался подняться на ноги,
опираясь при этом, к ужасу Лесли, на ружейные стволы. Когда ему удалось
выпрямиться среди бурлящей и хлюпающей грязи, ружье совсем скрылось из виду,
и Ларри провалился по пояс.
— Смотри, что ты сделал с ружьем! — выходил из себя Лесли.-- Ты забил
мне грязью стволы.
— А что же я, по-твоему, должен делать? — огрызнулся Лар-ри.-- Лежать
здесь и тонуть? Дай мне, ради бога, руку. — Вытащи ружье,-- с яростью
сказал Лесли. — Стану я спасать твое ружье, если ты меня не спасаешь,--
вопил Ларри.-- Будь оно проклято! Я не тюлень... вытащи меня отсюда!
— Вот идиот! — орал Лесли.-- Протяни мне конец ружья, тогда я смогу
тебя вытащить. Иначе я не достану.
Ларри торопливо пошарил под водой и погрузился еще на несколько дюймов,
прежде чем вытащил ружье, залепленное черной вонючей грязью.
— Господи боже мой! Вы только взгляните на него,-- стонал Лесли,
обтирая ружье носовым платком.-- Только взгляните!
— Может, ты перестанешь причитать над этим гнусным оружием и вытащишь
меня отсюда? Или ты хочешь, чтобы меня в некотором роде постигла судьба
Шелли, чтобы я утонул тут в грязи?
Лесли протянул ему конец ружья, и мы все дружно стали тянуть. Кажется,
это не возымело никакого действия, разве что Ларри погрузился еще глубже,
когда мы выбились из сил и перестали тянуть.
— Вам надо спасать меня,-- напомнил Ларри,-- а не отправлять на тот
свет.
— Да перестань ты болтать и попробуй подтянуться,-- сказал Лесли.
— А что я все время делаю, скажи на милость? Я уже разорвался в трех
местах.
Наконец после невероятных усилий грязь издала протяжный громкий вздох,
Ларри выскочил на поверхность, и мы подтащили его к берегу. Весь покрытый
черной вонючей слякостью, он был похож на шоколадного солдатика у доменной
печи и таял прямо у нас на глазах.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Марго. Ларри яростно посмотрел
на нее.
— Великолепно,-- ответил он саркастически.-- Просто великолепно.
Никогда еще не испытывал такого удовольствия. Не говоря уже о том, что я
схватил небольшое воспаленьице легких, радикулит и оставил там, в глубинах,
один свой башмак, я еще замечательно провел время.
Всю дорогу домой Ларри изливал на наши головы гнев и презрение, а к
концу пути уже не сомневался, что все это было подстроено нарочно. Когда он
вошел в дом, оставляя за собой след, словно борозду на вспаханном поле, мама
вскрикнула от ужаса. — Чем ты занимался, милый? — спросила она. --
Занимался? Как ты думаешь, чем я занимался? Я занимался охотой.
— Но что с тобой случилось? На тебе сухой нитки нет. Ты что,
провалился?
— Знаешь, мама, у вас с Марго такая изумительная проницательность, что
я порой поражаюсь, как вы это выносите. — Я только спрашиваю, милый,--
сказала мама. — Ну конечно, я провалился. Что же еще могло быть? — Надо
переодеться, милый, иначе ты простудишься. — Я так и сделаю,-- с
достоинством ответил Ларри.-- Хватит с меня на сегодня опасностей.
Отвергнув всякую помощь, он зашел в кладовую за бутылкой бренди и
удалился в свою комнату, где по его просьбе Лугареция развела огонь в
камине. Закутавшись в одеяло, Ларри сидел на кровати, чихал и пил бренди.
После полудня он послал за другой бутылкой, и часам к пяти мы услышали его
бодрые песни вперемежку с громовым чиханием. Во время ужина, когда Лугареция
отправилась наверх с третьей бутылкой, маму охватила тревога. Она послала
Марго взглянуть, как там у Ларри обстоят дела. Долго-долго все было тихо,
потом прозвучал гневный голос Ларри и жалобная мольба Марго. Не понимая, что
там происходит, мама в волнении стала подниматься по лестнице. Мы с Лесли
отправились за нею следом.
В комнате Ларри пылал камин, сам Ларри был скрыт под грудой простыней и
одеял, а у его кровати с безнадежным видом стояла Марго, сжимая в руках
стакан.
— Что с ним такое? — спросила мама, решительным шагом пересекая
комнату.
— Он напился,-- ответила Марго с отчаянием,-- и я ничего не могу с ним
поделать. Я заставляю его принять горькую соль, чтобы завтра ему не было
плохо, а он отказывается. Спрятался под одеялами и говорит, что я хочу его
отравить. Мама взяла из рук Марго стакан и подошла к кровати. — Ну, живее,
Ларри, и не будем валять дурака,-- отчеканила она.-- Выпей это одним
глотком.
Одеяла заколыхались, из их глубин вынырнула взъерошенная голова Ларри.
Затуманенным взором он посмотрел на маму и сощурился, как бы что-то
припоминая.
— Вы ужасная старая женщина... Я уверен, что видел вас где-то
раньше,-- произнес он и, прежде чем мама успела опомниться от этого
замечания, заснул крепким сном.
— Да,-- сказала потрясенная мама.-- Выпил он, должно быть, как
следует. Ну ладно, сейчас он уснул. Подложим дров и пусть спит. Завтра утром
ему будет лучше.
А на другой день, пока все еще спали, Марго вдруг обнаружила, что в
доме начался пожар. Как выяснилось потом, раскаленные угли выпали из камина
и сквозь щели в полу проскочили на балку под настилом. Бледная от страха,
Марго в одной рубашке бросилась вниз по лестнице и влетела в мамину спальню.
— В доме пожар... уходи скорее... уходи...-- выкрикивала она
драматически.
Мама в один миг соскочила с кровати. — Разбуди Джерри... разбуди
Джерри,-- кричала она. — Вставайте... вставайте... Пожар... пожар! --
вопила во все горло Марго.
Мы с Лесли выбежали на лестничную площадку. — Что тут происходит? --
спросил Лесли. --Пожар!--крикнула Марго над его ухом.--Ларри горит!
Появилась мама в ночной рубашке.
— Ларри горит? Скорее, спасайте, спасайте его! — закричала она и
бросилась по лестнице к мансарде.
Остальные помчались за нею следом. Комната Ларри была полна едкого
дыма, выбивавшегося из-под пола. Сам Ларри безмятежно спал. Мама подбежала к
кровати и стала с силой трясти его. — Ларри, проснись! Ради бога, проснись!
— Что такое? — спросил, поднимаясь, Ларри. — В комнате пожар!
— Ничего удивительного,-- сказал Ларри и улегся снова.-- Пусть Лесли
его потушит.
— Надо залить его чем-нибудь! — кричал Лесс.-- Дайте что-нибудь...
Марго, получив такое наставление, схватила бутылку с остатками бренди и
выплеснула ее содержимое на пол. Пламя взметнулось вверх и весело затрещало.
— Вот дуреха, это же бренди! — завопил Лесли.-- Надо воды...
принесите воды.
Но Марго, расстроенная своей огнеопасной деятельностью, разрыдалась.
Лесс с сердитым ворчанием стащил с Ларри одеяла и принялся тушить ими огонь.
Ларри в негодовании подскочил на постели.
— Что тут, черт возьми, происходит? — спросил он. — В комнате пожар,
милый.
— Не понимаю, почему я должен из-за этого замерзать до полусмерти...
Зачем с меня содрали одеяла? Вот уж действительно подняли шум. Как будто
трудно потушить огонь.
— Ты бы лучше заткнулся! — ответил Лесли, прыгая по одеялам.
— Ни разу не видел людей в такой панике,-- сказал Ларри.-- Тут надо
просто не терять головы. А Лесс совсем ее потерял. Вот если Джерри принесет
топор, а мама и Марго сходят за водой, мы живо все потушим.
Продолжая лежать в постели, Ларри давал указания. Через некоторое время
нам удалось выдрать доски из пола и вытащить тлеющую балку. Тлела она,
верно, всю ночь, так как этот двенадцатидюймовый брус из оливкового дерева
уже наполовину обуглился. Когда наконец появилась Лугареция и начали убирать
дымящуюся груду постельного белья, щепки, воду и бренди, Ларри со вздохом
облегчения снова вытянулся на постели.
— Ну вот,-- заключил он,-- все сделано без суеты и паники. Надо только
не терять головы. Ох, пожалуйста, пусть кто-нибудь принесет мне чаю. У меня
голова раскалывается.
— Ничего удивительного,-- сказал Лесли.-- Вчера ты напился как
сапожник.
— Нечего пятнать мою репутацию, если ты не в состоянии отличить
сильной лихорадки от пьяного разгула.
— Как-никак, эта лихорадка оставила тебе похмелье,-- сказала Марго.
— И вовсе не похмелье,-- сдержанно ответил Ларри.-- Это просто
переутомление оттого, что на рассвете вас вдруг будит шайка обезумевших
людей и вам приходится брать все на себя и руководить ими.
— Уж очень много ты наруководил, лежа в постели,-- фыркнул Лесли.
— Важны не действия, а работа мозга, сообразительность и способность
не терять хладнокровия, когда все вокруг его уже потеряли. Если б не я, вы
все сгорели бы в своих кроватях.
Разговор
Опять наступила весна, и остров запестрел цветами. Ягнята, задрав
хвосты, прыгали под оливами, топтали желтые крокусы своими маленькими
копытцами. Ослята на неокрепших вздутых ножках лакомились асфоделями. Реки,
пруды, канавы спутались цепями крапчатой жабьей икры, черепахи сбрасывали с
себя зимние одеяла из земли и листьев, и первые бабочки, по-зимнему блеклые
и изнуренные, лениво порхали среди цветов.
В эти бурные весенние дни мы проводили почти все время на веранде, ели
там, спали, читали или просто спорили. Раз в неделю мы сообща просматривали
почту, которую привозил нам Спиро. Большую часть ее составляли каталоги
оружия для Лесли, журналы мод для Марго и мои зоологические журналы. Почта
Ларри содержала в основном книги и нескончаемые письма от писателей,
художников и музыкантов о писателях, художниках и музыкантах. Мама получала
письма от родственников и иногда каталоги семян. Разбирая почту, мы то и
дело обменивались замечаниями, а иногда зачитывали отдельные куски вслух.
Это делалось не из потребности общения (никто друг друга вовсе и не слушал),
но потому, что мы просто не в состоянии были вытянуть весь смак из писем и
журналов, если б ни с кем не поделились. Случалось, однако, что какая-нибудь
новость была достаточно потрясающей, чтобы привлечь к себе всеобщее
внимание. Именно это и произошло в один из весенних дней, когда небо было
как голубое стекло, а мы все сидели в узорчатой тени виноградных листьев и
поглощали свою почту.
— О, очень мило... Посмотрите... органди и пышные рукава... Лучше
всего это сделать из бархата... а может, парчовый верх и юбка-клеш. Это тоже
мило... правда ведь, будет хорошо с длинными белыми перчатками и летней
шляпкой?
Пауза. Слышны только шелест бумаги и легкие стоны Лугареции в столовой.
Роджер громко зевает, за ним зевают по очереди оба щенка.
— Ого! Какая красавица!.. Вы только взгляните... оптический прицел,
скользящий затвор... Что за красотка! Гм... сто пятьдесят... не так уж
дорого, я думаю... Теперь это хорошая цена... Посмотрим... двустволка...
чокбор... Да... мне кажется, для уток надо что-нибудь потяжелее.
Роджер чешет свои уши одно за другим, с блаженным видом поворачивает
голову набок и тихо ворчит от удовольствия. Вьюн ложится рядом с ним и
закрывает глаза. Пачкун безуспешно гоняется за мухой, пытаясь цапнуть ее
пастью, и громко щелкает зубами.
— О! У Антуана наконец приняли поэму! Тут настоящий талант, если
только он сумеет до него докопаться. Верлен, пускающий печатный станок в
конюшне... Фу! Малые тиражи собственных работ... Бог мой! Джордж Буллок
пробует писать портреты... портреты, вы только подумайте! Он же свечки не
умеет нарисовать... Вот, мама, почитай, хорошая книга: "Драматурги эпохи
королевы Елизаветы"... замечательная вещь... в ней есть прекрасный
материал...
Роджер с громким сопением потянулся назад, поискал блоху, действуя
передними зубами, будто машинкой для стрижки волос. Вьюн дергал хвостом и
ногами, его рыжие брови двигались вверх и вниз в изумлении перед собственным
сном. Пачкун притворялся спящим и незаметно наблюдал за мухой.
— Тетушка Мейбл переехала в Суссекс... Она пишет, что Генри сдал все
экзамены и поступает в банк... по крайней мере я думаю, что это банк...
почерк у нее просто ужасный, несмотря на дорогостоящее образование, которым
она всегда так хвастает... Дядя Стивен сломал ногу, бедный старик... и
сделал что-то со своей поясницей? Ах, нет, я поняла... все это почерк. Он
сломал ногу, свалившись с лестницы... Я думала, у него больше разума...
смешно лазить по лестницам в его возрасте... Том женился... на одной из
девочек Гарнетов.
Напоследок мама всегда оставляла приходившие раз в месяц пухлые письма,
где адрес был обозначен крупным, твердым круглым почерком. Это были письма
от тетки Гермионы, неизменно вызывавшие у нас в семье взрыв негодования, так
что и теперь все мы отложили в сторону свою почту и обратили взоры на маму,
которая со смиренным вздохом развернула письмо в двадцать с лишним страниц,
уселась поудобнее и начала читать.
— Она пишет, что врачи не оставляют ей много надежд,-- сообщила мама.
— Они не оставляют ей никаких надежд вот уже сорок лет, а она до сих
пор здорова как бык,-- заметил Ларри.
— Она пишет, что ее всегда несколько удивляло наше бегство в Грецию,
но у них там сейчас плохая зима, и она думает, что, быть может, мы вполне
разумно выбрали такой благословенный климат. — Благословенный! Слова-то
какие! — О господи!.. Ох, нет... Боже мой! — Что такое?
— Она пишет, что собирается приехать к нам... врачи рекомендуют ей
теплый климат!
— Нет, я отказываюсь! Такого я не вынесу,-- закричал Ларри, вскакивая
со стула.-- Мы все по горло сыты деснами Лугареции, не хватает еще тетки
Гермионы, которая будет умирать тут каждую минуту.
— Ты должна от нее отделаться, мама... Скажи, что у нас нет места.
— Но это невозможно, милая. Я писала ей в последнем письме, какой у
нас большой дом.
— Может, она уже забыла,-- с оптимизмом заметил Лесли. — Нет, не
забыла. Она как раз упоминает об этом... Где же это?.. Ах, вот: "Поскольку
вы можете теперь снимать такое просторное помещение, я уверена, дорогая Лу,
что вы не откажете в уголке старой женщине, которой осталось так мало жить".
Вот видите! Что же нам теперь делать?
— Напиши ей, что тут свирепствует эпидемия оспы, и пошли фотографию с
прыщами Марго,-- предложил Ларри.
— Не говори глупостей, милый. К тому же я писала ей, какое это
здоровое место.
— Это просто невыносимо, мама! — воскликнул Ларри,-- Я так мечтал
спокойно поработать летом, пригласив лишь самых близких друзей, а теперь нам
грозит нашествие этой противной верблюдицы, пропахшей нафталином и
распевающей церковные гимны в уборной.
— Ты просто преувеличиваешь, милый, и я не понимаю, зачем тебе
потребовалось приплетать уборную. Я никогда не слышала, чтобы она пела
где-нибудь гимны.
— Она поет их не переставая... тогда как остальные выстраиваются в
очередь на площадке.
— Ну, как бы там ни было, надо придумать предлог получше. Нельзя же
писать, что мы не хотим ее принять из-за гимнов. — Да почему нельзя?
— Оставь свои глупости, милый. Все-таки она наша родственница.
— Ну и что из того? Неужели мы будем обхаживать эту старую ведьму
только потому, что она наша родственница? Ведь по-настоящему ее надо
привязать к столбу и сжечь.
— Она этого не заслужила,-- возразила мама без всякого энтузиазма.
— Дорогая мама, из всех противных родственников, которые нас осаждают,
она, конечно, самая отвратительная, и я просто не могу понять, как ты только
с нею общаешься.
— Надо же мне отвечать на ее письма, как ты думаешь?
— Зачем? Просто пиши на них "Адресат выбыл" и отсылай обратно.
— Я не могу этого сделать, милый. Они узнают мой почерк. К тому же
письмо я уже распечатала.
— Может быть, написать ей, что ты больна? — предложила Марго.
— Да, да, мы напишем, что врачи оставили уже всякую надежду,-- сказал
Лесли.
— Я напишу это письмо,-- обрадовался Ларри.
— Нет, не напишешь,-- твердо заявила мама.-- Если ты это сделаешь, она
немедленно приедет ухаживать за мной. Ты же ее знаешь.
— Ну скажи на милость, зачем ты поддерживаешь с ними связь? — в
отчаянии спросил Ларри.-- Что это тебе дает? Все они или ископаемые, или
сумасшедшие.
— Ну, этого уж ты не говори,-- возмутилась мама.-- Они вполне
нормальные люди.
— Вздор... Возьми хотя бы тетю Берту с ее невероятными кошками... Или
дядю Патрика, который ходит почти раздетый и рассказывает совсем незнакомым
людям, как он убивал китов перочинным ножиком. Все они какие-то придурки.
— Конечно, они с причудами. Но ведь все они очень старые, в их
возрасте это положено. И они вовсе не сумасшедшие,-- объяснила мама и
чистосердечно добавила: — Во всяком случае, не такие уж сумасшедшие, чтобы
от них можно было избавиться.
— Ну, вот что,-- решительно сказал Ларри.-- Если на нас готовится
нашествие родственников, нам остается только одно.
— Что именно? — спросила мама, с надеждой глядя поверх очков.
— Переехать, конечно.
— Переехать? Куда переехать? — недоуменно спросила мама.
— Переехать в дом поменьше. Тогда ты сможешь написать всей этой
публике, что у нас нет места.
— Не будь дурачком, Ларри. Разве можно без конца переезжать? Мы и так
переехали сюда, чтобы справиться с твоими друзьями.
— Ну, а теперь мы переедем, чтобы справиться с родственниками.
— Но мы не можем носиться по всему острову... люди подумают, что мы
ненормальные.
— Они еще скорее так подумают, если сюда явится эта старая гарпия.
Честное слово, мама, я просто не вынесу, если она приедет. Вот возьму тогда
у Лесли ружье и пробью дырку в ее корсете.
— Ларри! Прошу тебя, не говори таких вещей в присутствии Джерри.
— Я просто предупреждаю тебя.
Мама лихорадочно протирала свои очки.
— Но ведь это...-- вымолвила она наконец,-- просто сумасбродство,
менять вот так дома.
— Никакого сумасбродства здесь нет. Вполне обоснованные действия.
— Конечно,-- согласился Лесли.-- Это своего рода самозащита.
— Будь благоразумна, мама,-- сказала Марго.-- В конце концов перемена
— хорошо, а две лучше.
И вот, подхватив эту новую пословицу, мы стали переезжать.
13. Белоснежный дом
Наш новый, белый как снег дом с широкой, густо заплетенной виноградом
верандой стоял на верху холма среди оливковых деревьев. Перед домом был
маленький, размером чуть ли не с носовой платок, садик, аккуратно
огороженный и сплошь заросший дикими цветами. Весь садик покрывала своей
густой, плотной тенью огромная магнолия с темно-зеленой глянцевой листвой.
От дома вниз по склону к проезжей дороге спускалась накатанная шинами колея,
петлявшая среди оливковых рощ, виноградников и фруктовых садов. Дом нам
понравился с первого взгляда, как только Спиро подвез нас к нему. Ветхий, но
необычайно элегантный, он стоял среди пьяных олив и, пожалуй, напоминал
щеголя восемнадцатого века, красующегося перед толпой поселянок. Для меня
его очарование еще возросло, когда в одной из комнат была обнаружена летучая
мышь. Она висела вниз головой на ставне и злобно попискивала. Я надеялся,
что летучая мышь останется жить в доме, но она, как только мы там появились,
решила, что место становится слишком людным, и мирно отбыла к какому-то
стволу оливы. Меня огорчило такое решение, однако в то время я был занят
другими делами и вскоре забыл о ней.
Только теперь, в белом доме, я свел настоящее знакомство с богомолами.
До сих пор я видел их иногда на миртовых кустах, но как-то не обращал
особого внимания. Теперь же они сами обратили на себя мое внимание, так как
здесь, на вершине холма, где стоял наш дом, их было великое множество и
таких крупных, каких я еще ни разу не встречал. С надменным видом сидели они
на оливах, миртах, на гладких зеленых листьях магнолии, а вечером осаждали
наш дом — неслись к свету лампы на своих зеленых крыльях, дрожавших, словно
лопасти старинного колесного парохода, и потом опускались на столы и стулья.
Расхаживая мелкими шажками по комнате, они поворачивали голову то вправо, то
влево в поисках жертвы и, обратив к нам лица без подбородка, пристально
изучали нас своими шаровидными глазами. Я даже не подозревал, что богомолы
могут быть такими крупными. Некоторые экземпляры достигали в длину четырех с
половиной дюймов. И этих чудовищ, наводнявших наш дом, ничто не страшило.
Они не задумываясь могли выбрать жертву такого же, как они сами, роста или
даже еще больше. Видимо, богомолы считали наш дом своей личной
собственностью, а стены и потолки своими законными охотничьими угодьями.
Однако гекконы, обитавшие в трещинах садовой ограды, тоже смотрели на дом
как на свое заповедное поле охоты, и поэтому между богомолами и гекконами
шла постоянная война. По большей части это были просто легкие стычки между
отдельными представителями воюющих сторон, а так как животные обладали в
общем-то одинаковой силой, борьба их редко принимала серьезный оборот. Но
все же порой разгорались настоящие баталии, и мне удалось быть свидетелем
одной из них. Битва разыгрывалась у меня над кроватью и в кровати.
В дневное время почти все гекконы прятались под отставшей штукатуркой
на садовой стене. А вечером, когда заходило солнце и прохладная тень
магнолии окутывала дом и сад, они выставляли из щелей свои маленькие, с
золотыми глазами головки, внимательно оглядывали все вокруг и тихонько
выбирались на стену. В сумерках их плоское тело и короткий, почти конической
формы хвост казались пепельно-серыми. Осторожно пробираясь по замшелой
стене, гекконы попадали наконец под надежную защиту виноградных лоз над
верандой и терпеливо ждали, когда совсем стемнеет и в доме зажгут лампы. Они
выбирали себе место охоты и отправлялись туда по стене дома — кто в
спальни, кто в кухню, а некоторые оставались тут же на веранде, среди
виноградных листьев.
Один геккон повадился охотиться в моей спальне. Я сразу заприметил его
и вскоре, изучив как следует, дал ему имя Джеронимо, потому что, на мой
взгляд, все его атаки на насекомых отличались той же ловкостью и
продуманностью, что и действия этого знаменитого индейца (Джеронимо
(1829--1909) — вождь племени апачей, защитник прав индейцев в Северной
Америке, боролся против поселения индейцев в резервациях.). Среди других
гекконов Джеронимо, кажется, был выдающейся личностью. Во-первых, он жил
один, под большим камнем на клумбе с цинниями, как раз под моим окном, и
терпеть не мог, чтобы другие гекконы появлялись близ его жилья. И,
разумеется, он не позволял ни одному геккону забираться в мою спальню.
Пробудившись, он вставал раньше других и выходил из-под камня, когда
последние лучи заходящего солнца все еще освещали наш дом. Стремительно
взбежав по отвесной пропасти, покрытой слоистой белой штукатуркой, геккон
оказывался у окна моей спальни, протягивал голову через подоконник и обводил
комнату любопытным взглядом, сделав два-три быстрых кивка. Было ли это
обращенное ко мне приветствие или же геккон просто выражал свое
удовлетворение, обнаружив, что в комнате ничего не изменилось, я так и не
смог решить. Глотая воздух, он продолжал сидеть на подоконнике, дожидаясь,
когда совсем стемнеет и в комнате появится свет. В золотистом мерцании лампы
он как будто менял свою окраску с пепельно-серой на едва приметную
жемчужно-розовую, и теперь на нем сильнее проступал мелкий пупырчатый
рисунок, а кожа казалась такой тонкой и прозрачной, будто светилась насквозь
и вы могли видеть аккуратно свернутые, как хоботок бабочки, внутренности в
его жирном животике. Глаза его горели воодушевлением, когда он поднимался по
стене к своему излюбленному месту — в левом дальнем углу потолка — и сидел
там вверх ногами, поджидая свою жертву к ужину.
А она не заставляла себя долго ждать. Сначала появлялись комары, разные
мошки, божьи коровки, на которых Джеронимо даже не смотрел, потом следовали
долгоножки, златоглазки, мелкие бабочки, несколько вполне солидных жуков. И
вот тут Джеронимо приобщал меня к тайнам своего тактического искусства.
Когда златоглазка или же какая-нибудь бабочка, налетавшись до одури вокруг
лампы, вспархивала вверх и усаживалась в светлом кругу на потолке, Джеронимо
в своем углу весь подбирался. Кивнув два-три раза головой, он начинал
осторожно, шаг за шагом продвигаться по потолку, не сводя горящих глаз с
насекомого. Дюймах в шести от своей жертвы Джеронимо на секунду
останавливался, и тут можно было увидеть, как шевелятся его пальцы с
присосками — это он старался понадежнее закрепиться на штукатурке. От
возбуждения глаза его чуть не выскакивали из орбит, кончик хвоста слегка
подрагивал и мордочка принимала свирепое, по его понятиям, выражение. Но вот
он опять, словно капля воды, плавно скользит по потолку. Слабый щелчок, и
геккон поворачивает голову. На мордочке у него выражение самодовольного
блаженства, изо рта, наподобие дрожащих моржовых усов, свешиваются ножки и
крылья златоглазки. Словно разыгравшийся щенок, он радостно виляет хвостом и
возвращается в угол, где можно спокойно проглотить свою жертву. У геккона
было необычайно острое зрение, и я не раз наблюдал, как он, высмотрев на
другом конце комнаты крохотную бабочку, направлялся туда через весь потолок
и начинал подкрадываться к ней.
К соперникам, пытавшимся узурпировать его территорию, он был
беспощаден. Как только они взбирались на подоконник и переводили дух после
трудного подъема по стене, в углу раздавалось шуршание, Джеронимо мигом
пересекал потолок, спускался по стене и шлепался на подоконник. Не успевал
пришелец опомниться, как Джеронимо устремлялся вперед и прыгал на него. В
отличие от других гекконов Джеронимо никогда не метил в голову или туловище
противника, а бросался прямо на хвост, хватал его пастью, примерно на
расстоянии полдюйма от кончика, и, повиснув на нем, как бульдог, трепал из
стороны в сторону. Ошарашенный такой подлой и необычной манерой нападения,
пришелец немедленно обращался к проверенному средству обороны ящериц:
оставлял противнику свой хвост и, в одно мгновение перевалив через
подоконник, мчался вниз по стене к клумбе из цинний. Слегка запыхавшийся
Джеронимо с победоносным видом продолжал сидеть на подоконнике, зажав в
пасти все еще извивающийся хвост. Убедившись, что
его соперник исчез, Джеронимо усаживался поудобнее и начинал уничтожать
хвост — возмутительный, на мой взгляд, обычай. Но, очевидно, это был лишь
способ ознаменовать победу, и, пока хвост совсем не исчезал в его вздувшемся
животе, Джеронимо отнюдь не выглядел счастливцем.
Часто залетавшие в мою комнату богомолы были обычно небольших размеров,
и Джеронимо всегда стремился их поймать, однако они были слишком проворны. В
отличие от других насекомых свет, как видно, богомолов не притягивал: вместо
того чтобы ошалело крутиться около лампы, они спокойно устраивались в
удобном местечке и начинали охотиться на танцующих, когда те присаживались
отдохнуть. Их шаровидные глаза были, наверно, такие же зоркие, как у
геккона, так что богомолы всегда замечали его гораздо раньше, чем он
оказывался на опасном для них расстоянии, и поспешно удирали. Однако в один
прекрасный вечер Джеронимо встретил богомола, который не только не пустился
наутек, но даже двинулся ему навстречу. Этого уж.геккон вынести не мог.
С некоторых пор меня стал интересовать способ размножения богомолов, и
теперь я очень хотел увидеть, как они откладывают яички и как выводятся
личинки. И вот однажды мне выпал счастливый случай. Я бродил среди холмов и
столкнулся, можно сказать, лицом к лицу с необыкновенно крупной самкой, с
видом королевы шествующей через траву. Живот у нее был сильно раздут, и я
понял, что вскорости ожидается счастливое событие. Самка остановилась,
раскачиваясь на своих тонких ногах, окинул...
