Ли Куан Ю. Сингапурская история: из "третьего мира" - в "первый" (1965 - 2000)
страница №26
...арта Джонсон объявил: "Я не буду добиваться своеговыдвижения в качестве кандидата от своей партии, и не соглашусь, если меня
все-таки выдвинут". С этого момента Америка находилась в подавленном
состоянии, мрачно ожидая нового президента, который смог бы уйти из
Вьетнама, сохранив лицо.
С октября по декабрь 1968 года, как и планировалось, я взял короткий
отпуск и провел его в Университете Британской Колумбии (University of
British Columbia) и Гарвардском Университете, оставив во главе правительства
Го Кен Сви. Я провел несколько недель в Университете Британской Колумбии.
Находясь в клубе преподавателей университета в качестве гостя, я наблюдал за
предвыборной президентской кампанией в США по телевидению. После победы
Никсона я полетел из Ванкувера в Оттаву, чтобы встретится с Пьером Трюдо,
который ранее, в том же году, стал премьер-министром Канады. Затем я
продолжил свое путешествие в Бостон и Гарвард, где я стал слушателем
Института политики, который был филиалом Школы правительственного управления
имени Д. Ф. Кеннеди.
В Эллиот-хаусе (Eliot House) Гарвардского университета, где я находился
примерно с 200 студентами и 10 слушателями, я прошел курс "погружения" в
американскую культуру. Нейштадт подготовил для меня широкую программу
общения с американскими учеными в различных областях, в основном
охватывавших сферу правительственного управления и политическую жизнь в
Америке, проблемы экономики, производительности и мотивации. Программа была
насыщенной и включала утренние дискуссии с одной группой, рабочий обед с
другой группой, послеобеденный семинар и ужин с известными учеными. Во время
ежегодного футбольного матча между Гарвардским и Йельским (Yale)
университетами я почувствовал вкус к молодому задору американцев,
дополненному усилиями организаторов. Эффективность организации моего
обучения впечатляла. Ко мне был приставлен студент-выпускник, который
занимался подбором материалов или организацией дополнительных встреч по
моему желанию, в дополнение к уже намеченным. Служба безопасности нарушила
нормальную жизнь в Эллиот-хаусе, устроив свой штаб в гостиной, чтобы
круглосуточно обеспечивать мою безопасность. Я обедал в холле вместе со
студентами, слушателями и руководителем учреждения Аланом Хаймертом (Alan
Heimert). Меня поразили свободные, неформальные отношения между
преподавателями и студентами. Студенты отличались исключительными
способностями, и один из преподавателей признался, что спорить с некоторыми
из них бывало довольно трудно.
Преподаватели в Кембридже, в штате Массачусетс (Cambridge,
Massachusetts), отличались от преподавателей в Кембридже, в Великобритании.
Британские профессора 40-ых - 60-ых годов счастливо жили в своих "башнях из
слоновой кости", вдали от суматохи Лондона и Вестминстера. Американские
профессора, напротив, старались усилить свое влияние, налаживая связи с
правительством. Во время правления администрации президента Кеннеди
некоторые профессора постоянно перемещались между Бостоном, Нью-Йорком и
Вашингтоном. Сильной стороной британских ученых этого периода было изучение
прошлого, а не настоящего или будущего, ибо это было связано с догадками и
предположениями. У них отсутствовало прямое взаимодействие с деловыми
кругами и промышленниками, как это имело место в Гарвардской бизнес-школе
(Harvard Business School). Американцы, в отличие от англичан, не
ограничивались критическим исследованием прошлого. Сила американских ученых
заключалась в исследованиях настоящего с целью предсказания будущего.
Американские научно-исследовательские организации сделали футурологию
уважаемой научной дисциплиной, получившую название "Исследования по
футурологии" (Futuristic studies).
Я получил наибольшую пользу не от приобретенных знаний, а оттого, что
мне удалось установить контакты и завязать дружеские отношения с учеными,
которые не только являлись экспертами в вопросах современной политики, но
также обладали доступом к "нервным узлам" американского правительства и
деловых кругов. В Гарварде я был диковинкой: 45-летний азиатский политик,
взявший отпуск, чтобы "подзарядить батареи" и подучиться в академии после 10
лет пребывания у власти. Поэтому они с готовностью устраивали для меня
ужины, на которых я встречался с интересными людьми. Среди них были
экономист Джон Кеннет Гэлбрейт (John Kenneth Galbraith), специалист по
Японии, бывший посол США в Японии Эдвина Рейсхауэра (Edwin Reischauer),
специалист по Китаю Джон Фэрбэнк (John Fairbank). Я также встретился со
специалистом в области политических наук Массачусетского технологического
института Люсьеном Паем (Lucien Pye), который исследовал коммунистическое
партизанское движение в Малайе в 50-ых годах, и профессором МИТ Полом
Самуэльсоном (Paul Samuelson), - автором знаменитого учебника по экономике.
Последний объяснил мне, почему американцы все еще сохраняли такие
малорентабельные отрасли промышленности как текстильная. Наиболее ценная
дискуссия состоялась у меня с Рэем Верноном (Ray Vernon) из Гарвардской
бизнес-школы. Он дал мне настолько практичное понимание экономики
современного Гонконга и Тайваня (описанное выше), что я впоследствии
возвращался к нему каждые четыре года, чтобы узнать что-то новое.
Я познакомился со многими свежими идеями и взглядами других
высокообразованных людей, которые не всегда были правы. Они были слишком
политически корректными. Гарвардский университет твердо стоял на либеральных
позициях, ни один ученый не был готов признать, что между различными расами,
культурами или религиями существовали врожденные различия. Они
придерживались того взгляда, что все люди были равны, и что общество
нуждалось только в правильной экономической политике и правительственных
институтах, чтобы добиться успеха. Они были настолько яркими и способными
людьми, что мне было сложно поверить, что они искренне придерживались этих
взглядов и считали себя обязанными их поддерживать.
Преподаватели Гарвардского университета, с которыми я встречался за
ужином, были остроумными людьми, обладавшими острым умом, они стимулировали
дискуссию, хотя я и не всегда соглашался с ними. Наиболее язвительным был
Гэлбрейт. За одним из ужинов я повстречался с Генри Киссинджером (Henry
Kissinger). Было просто счастливой случайностью, что за ужином, на котором
многие из присутствовавших либерально настроенных американцев подвергали
острой критике войну во Вьетнаме, я занял противоположную позицию и пояснил,
что позиция Америки была критически важной для будущего некоммунистических
стран Юго-Восточной Азии. Киссинджер был очень осторожен, подбирая слова,
чтобы оправдать американскую интервенцию во Вьетнаме. Окруженный "голубями",
он проявлял осторожность, чтобы не выглядеть "ястребом". Он говорил
медленно, с сильным немецким акцентом, и произвел на меня впечатление
человека, который не менял своего мнения в зависимости от настроений
текущего момента. Вскоре после этого Никсон объявил, что Киссинджер будет
назначен на должность советника по национальной безопасности. К тому времени
он уже покинул Гарвард. Перед тем как улететь в Сингапур, в декабре, я
встретился с ним в Нью-Йорке, чтобы выразить поддержку продолжению
американского вмешательства во Вьетнаме. Я сказал ему, что Америка вполне
могла не допустить победы коммунистов.
Я хотел встретиться с президентом Джонсоном. Билл Банди был удивлен,
что я хотел увидеть уходящего, а не вновь избранного президента. Я сказал,
что Никсону потребуется некоторое время, чтобы разобраться с назначениями в
своей администрации и определиться с повесткой дня, так что я смог бы
вернуться для встречи с ним после того, как он освоится со своей работой.
Джонсон, с которым я встретился, выглядел несчастным и меланхолично
настроенным человеком. Он сказал, что сделал во Вьетнаме все, что мог, - оба
его зятя служили в армии, и оба воевали во Вьетнаме. Ни один человек не смог
бы сделать большего. Я оставил Джонсона безутешным.
Мой следующий визит в Америку состоялся в 1969 году. 12 мая я
встретился с президентом Никсоном. Он уже встречался со мной в Сингапуре в
апреле 1967 года, во время своего тура по странам Юго-Восточной Азии,
который он совершил в ходе подготовки к президентским выборам, намеченным на
следующий год. Он был серьезным, мыслящим человеком, много знавшим об Азии и
мире. Никсон всегда стремился взглянуть на ситуацию в целом. Более часа я
отвечал в своем кабинете на его вопросы. "Культурная революция" в Китае была
в разгаре, и он спросил меня, что я думал о происходящем. Я сказал, что
единственным способом получить сведения из первых рук являлись расспросы
представителей старшего поколения сингапурцев, которым мы разрешали посещать
родственников в провинциях Гуандун и Фуцзянь на южном побережье Китая.
Насколько мы могли понять, Мао хотел переделать Китай. Подобно тому, как
первый китайский император Цинь Ши-хуанди (Qin Shihuang), который в свое
время сжег все книги, чтобы уничтожить память обо всех событиях,
происходивших до его правления, Мао также хотел стереть старый Китай, чтобы
создать новый. Но Мао писал свою картину не на чистом холсте, а по
выложенной мозаикой картине китайской истории. Когда начнется дождь, все
написанное Мао будет смыто, и вновь проступит мозаичная картина. У Мао была
лишь одна жизнь, он не располагал временем или властью для того, чтобы
уничтожить более чем 4,000-летнюю историю, традиции, культуру и литературу
Китая. Даже если бы он сжег все книги, пословицы и поговорки выжили бы в
фольклоре и памяти людей. Поэтому Мао был обречен на неудачу. (Годы спустя,
уже уйдя в отставку, Никсон процитировал мои слова в своей книге. Он также
процитировал мое высказывание о японцах. Я считал, что они обладали
способностями и энергией, чтобы достичь чего-то большего, чем стать
производителями и продавцами транзисторных радиоприемников. Только тогда я
понял, что Никсон, как и я, имел привычку делать заметки после серьезной
дискуссии).
Когда он спросил меня о причинах вражды между США и Китаем, я сказал,
что для этой вражды не существовало естественных или серьезных причин.
Естественным врагом Китая был Советский Союз, с которым у Китая была граница
протяженностью 4 тысячи миль, которая была изменена в пользу Советского
Союза всего лишь сто лет назад. Между ними были старые счеты, которые надо
было свести. Граница между Америкой и Китаем была искусственной, проведенной
по водам Тайваньского пролива. Эта граница была эфемерной и должна была
исчезнуть со временем.
Когда мы встретились в Вашингтоне в 1969 году, Никсон снова стал
расспрашивать меня о Китае. Я дал ему, в сущности, те же самые ответы. Тогда
я не знал, что он уже сосредоточил свое внимание на Китае, с целью усилить
позиции США в противостоянии с Советским Союзом.
Темой, обсуждение которой занимало большую часть времени, была ситуация
во Вьетнаме. Никсон сказал, что Америка была большим, богатым, мощным
государством, втянутым в партизанскую войну с Вьетнамом, - бедной,
малоразвитой страной, не располагавшей практически никакой технологией.
Америка потратила на войну во Вьетнаме миллиарды долларов, американские
войска потеряли там 32,600 человек убитыми и 200,000 ранеными. Терпение
американского народа и членов Конгресса США было практически исчерпано. С
каждым днем усиливалось давление с требованием вывести американские войска
из Вьетнама как можно скорее. Но Никсону следовало рассмотреть возможные
последствия вывода войск для народа Южного Вьетнама, его правительства и
армии, для соседей Вьетнама в Юго-Восточной Азии и американских союзников,
включая Австралию, Новую Зеландию, Филиппины, Южную Корею, Таиланд, а также
то, как это повлияет на ситуацию в мире в целом. Речь шла о том, могли
другие страны верить обещаниям американцев. Несмотря на то давление, которое
американское общественное мнение оказывало на Конгресс США, президенту
следовало найти наилучшее решение этой проблемы. Я чувствовал, что ему
хочется закончить войну во Вьетнаме из-за давления, оказываемого внутренней
оппозицией, но он не хотел стать первым американским президентом,
проигравшим войну. Он хотел выйти из положения, сохранив лицо.
Я выразил свое удивление по поводу утраты американцами веры в себя.
Ускоренное окончание войны во Вьетнаме могло повлечь за собой
непредсказуемые и угрожающие последствия не только для Вьетнама, но и для
соседних стран, особенно для Таиланда, который полностью поддерживал США в
ходе конфликта. Вывод войск должен был осуществляться продуманно и
постепенно, с одновременным увеличением участия в боевых действиях армии
Южного Вьетнама. Решение проблемы заключалось в том, чтобы подобрать группу
южновьетнамских лидеров, которые занимались бы решением своих проблем с той
же целеустремленностью и настойчивостью, которую демонстрировал Вьетконг.
Конечная цель заключалась в превращении Южного Вьетнама в некое подобие
Южной Кореи, в которой находилось от 30,000 до 50,000 американских солдат,
что способствовало повышению боеспособности южнокорейских вооруженных сил из
года в год. Для того чтобы вывод войск был успешным, вьетнамским
руководителям в Ханое и руководству Вьетконга следовало дать ясно понять,
что США располагали неограниченным временем для осуществления медленного,
постепенного вывода войск, и что на президента США не будет оказываться
давление с целью осуществления поспешного и пагубного по своим последствиям
отступления. Ханой боролся с войной в самом Вашингтоне, ему невольно
помогали многие члены Конгресса США, науськиваемые средствами массовой
информации. Роль США должна была заключаться в том, чтобы помочь Южному
Вьетнаму бороться самостоятельно. Если бы армия Южного Вьетнама воевала и
проиграла войну, то Соединенные Штаты не несли бы за это ответственности,
при условии, что они предоставили бы Южному Вьетнаму достаточное количество
военной техники и времени. Другими словами, следовало "вьетнамизировать"
войну. Никсон проявил интерес к этой идее. Встреча, которая по программе
должна была занять полчаса, продолжалась час с четвертью. Ему нужны были
аргументы, чтобы поверить, что он мог выйти из войны так, чтобы это не
рассматривалось как поражение. Я считал, что это было возможно, и это
подняло ему настроение.
Во время нашей следующей встречи с Никсоном 5 ноября 1970 года он
выглядел усталым после напряженной промежуточной избирательной кампании. Он
начал перечислять варианты решения вьетнамской проблемы. После этого он
обратился к Китаю. Я высказал предположение, что ему следовало широко
открыть двери для торговли с Китаем по всей номенклатуре товаров
нестратегического назначения. США также не должны были блокировать
вступление Китая в ООН, учитывая, что две трети членов ООН поддерживали
вступление Китая в организацию. Негативное отношение Мао к США не должно
было обескураживать Америку, я повторил, что у Соединенных Штатов не было
общей границы с Китаем, а у русских - была.
Во время отдельной встречи в здании, примыкавшем к Белому Дому, Генри
Киссинджер спросил меня о предложении русских об использовании ими доков
военно-морской базы в Сингапуре. Как я и ожидал, он узнал от Тэда Хита об
интересе, который проявил Косыгин к использованию военно-морской базы,
пустовавшей после вывода британских войск. Я сказал об этом Хиту, чтобы
побудить его не оставлять военно-морскую базу в спешке. Я заверил
Киссинджера, что не стану принимать решение без того, чтобы вначале
проинформировать о нем Великобританию и США. Интерес, проявленный русскими к
базе, дал мне карты, которые я мог разыгрывать, - я надеялся, что американцы
могли бы побудить австралийцев оставить войска в Сингапуре. Я испытывал
удовлетворение, потому что Великобритания, Австралия, Новая Зеландия и
Малайзия входили, вместе с Сингапуром, в Оборонное соглашение пяти держав.
Сингапур "вращался" вокруг Австралии и Новой Зеландии, а они сами
"вращались" вокруг Соединенных Штатов, - это было в интересах Сингапура. "И
в интересах Соединенных Штатов", - добавил Киссинджер. Я сказал, что,
поскольку Сингапур не получал американской помощи, я мог выступать в
качестве объективного, нейтрального лица в Юго-Восточной Азии. Киссинджер
согласился с тем, что это в наибольшей степени отвечало интересам обеих
стран.
Тем временем, Киссинджер через Пакистан связался с лидерами в Пекине.
Он тайно посетил Пекин в 1971 году, чтобы подготовить почву для визита
Никсона в феврале 1972 года. Когда в январе 1972 года Никсон объявил об этом
визите, он удивил этим весь мир. Я чувствовал себя неловко, ибо ему пришлось
сделать это без предварительных консультаций с кем-либо из азиатских
союзников Америки, включая Японию и Тайвань. Этот визит, как выразился
Никсон, действительно стал "неделей, которая изменила мир".
Когда я в следующий раз посетил Америку в апреле 1973 года, ситуация во
Вьетнаме выглядела малоперспективно. Потери продолжали расти, до победы было
все так же далеко, и Конгресс США оказывал давление на администрацию
президента с целью добиться разрыва всех связей между Америкой и странами
Юго-Восточной Азии. Чу и я встретились за обедом с Робертом Макнамарой,
который тогда занимал должность президента Мирового банка, и его женой в их
доме в Джорджтауне (Georgetown). Макнамара с мрачным видом сказал, что
имелись тревожные сведения о том, что Никсон был замешан в попытках замять
"уотергейтский скандал", и что ситуация могла стать для него очень трудной.
У меня сложилось впечатление, что и Никсона, и страны Юго-Восточной Азии
ожидали впереди неприятности.
Когда утром 10 апреля я прибыл в Белый Дом, президент приветствовал
меня на крыльце. Он относился ко мне тепло и дружественно и всячески
старался выразить свое одобрение моей последовательной публичной поддержки
его позиции по вьетнамской проблеме, по которой он практически находился в
одиночестве. Чтобы сфотографироваться для прессы, он провел меня в розовый
сад Белого Дома, где мы любовались цветущими розами и райскими яблонями.
Внутри Белого Дома Никсон сказал мне, что он не рассматривал Китай в
качестве немедленной угрозы Америке. Китай мог стать силой, с которой
Америке следовало бы считаться, только через 10-15 лет, когда его ядерная
программа вышла бы на более высокий уровень развития. Он поинтересовался
моим мнением о ситуации во Вьетнаме и об условиях перемирия, согласно
которым Соединенные Штаты пообещали бы предоставить Вьетнаму помощь для
восстановления Северного Вьетнама. Я ответил, что в сложившихся
обстоятельствах это было бы наилучшим из возможных решений. Это позволило бы
ослабить зависимость Северного Вьетнама от России и Китая. А если бы Америка
не предоставила помощи для восстановления Северного Вьетнама, то он стал бы
еще более зависимым от России и Китая.
Несмотря на то, что в тот период, сразу после переизбрания на второй
строк, в условиях разгоравшегося "уотергейтского скандала", Никсона
волновали многие другие вопросы, он устроил в Белом Доме ужин в мою честь. В
Белом Доме существует особый ритуал для торжественных ужинов, который
подчеркивает величие президента. Чу и я спустились по лестнице Белого Дома
вместе с президентом и его женой, сопровождаемые несколькими офицерами
дипломатического корпуса, одетыми в украшенные медалями мундиры с золотыми
позументами. Внизу мы остановились, подождав, пока звуки фанфар привлекут
всеобщее внимание. Когда мы спускались с последнего пролета лестницы,
наступила полная тишина, - собравшиеся гости смотрели на нас. Затем
президент, его жена, я и Чу выстроились в ряд, чтобы лично поприветствовать
гостей. Это был тот же самый ритуал, в котором я принимал участие, когда в
1967 году Линдон Джонсон устроил ужин в мою честь. Но у Никсона был иной
стиль, - он пожимал руку каждого гостя с энтузиазмом и говорил слова
приветствия: "Рад снова видеть Вас", "Как приятно видеть Вас", "Как любезно
с Вашей стороны". Между словами приветствия он вставлял несколько слов
похвалы или короткий комментарий о каждом из гостей, в тот момент, когда я
обменивался с гостями рукопожатиями. В середине этой церемонии он вскользь
заметил мне: "Никогда не говорите при встрече "Как дела?". Ведь Вы уже могли
встречаться с этим человеком до того. Это продемонстрирует, что Вы не узнали
его, и он будет чувствовать себя оскорбленным. Всегда используйте
нейтральные фразы типа "Как приятно видеть Вас", "Как здорово встретиться с
Вами", "Как хорошо увидеться с Вами". А если Вы узнали человека, то скажите:
"О, как давно мы с Вами не встречались. Как приятно встретиться с Вами
снова". Он был профессионалом, но редко вел светскую беседу и никогда не
шутил, в отличие от Рональда Рейгана, чья речь была насыщена шутками.
Помощник Госсекретаря США по странам Восточной Азии и Тихоокеанского
региона Маршал Грин (Marshall Green) поинтересовался моими взглядами на
американские инициативы в отношениях с Китаем, подразумевая визит Никсона в
Китай в феврале 1972 года. Я сказал, что всецело одобрял их, за исключением
элемента внезапности. Не стань этот визит таким сюрпризом для всех остальных
государств, его благоприятные результаты были бы еще лучше. А та
внезапность, с которой состоялся этот визит, посеяла среди японцев и жителей
стран Юго-Восточной Азии тревогу относительно склонности великих держав к
неожиданным изменениям в политике, что могло затруднить положение небольших
государств.
Грин объяснил мне, что японцам удавалось хранить секреты с большим
трудом, - они сами говорили об этом. Он подчеркнул, что новые отношения с
Китаем не изменили политики Америки по отношению к любой из стран региона.
На Тайване поначалу были этим очень обеспокоены, но теперь стало ясно, что
Соединенные Штаты по-прежнему будут выполнять свои обязательства,
закрепленные в договоре с Тайванем. Руководство Кореи также было обеспокоено
этим визитом, но теперь все поняли, что отношения Кореи с США совершенно не
изменились. Вкратце, нормализация отношений с КНР не осуществлялась за
чей-либо счет, конечным результатом этого процесса должно было стать
укрепление стабильности в Азии.
Я ответил, что усиление контактов с западной цивилизацией и западной
технологией повлияет на Китай, его нынешняя изоляция не могла продолжаться
вечно. К примеру, из-за полной изоляции китайских людей от внешнего мира
члены их команды по настольному теннису, посетившие Сингапур, не желали
говорить ни о чем, кроме настольного тенниса. Я верил, что как только
китайская экономика преодолеет барьер "удовлетворения минимальных
потребностей", китайцы столкнутся с теми же проблемами, с которыми уже тогда
сталкивался Советский Союз. Население Китая захотело бы иметь выбор
доступных ему товаров, а с появлением возможности выбирать китайцы утратили
бы свое стремление к равенству.
Грин заверил меня, что Соединенные Штаты намеревались играть важную
стабилизирующую роль в Азии: "Наши вооруженные силы будут продолжать
оставаться в регионе, и мы будем полностью выполнять наши обязательства по
международным договорам". Это напомнило мне более ранние заверения Гарольда
Вильсона и Дэниса Хили о том, что вооруженные силы Великобритании будут
продолжать оставаться в Сингапуре. Я успокоил себя мыслью о том, что,
поскольку Америка, в отличие от Великобритании, никогда не зависела от своей
колониальной империи, чтобы поддерживать статус великой державы, то и
экономических причин для вывода американских войск из Азии не существовало.
Когда 9 августа 1974 года Никсон подал в отставку, чтобы избежать
импичмента, вызванного "уотергейтским скандалом", я стал опасаться за судьбу
Южного Вьетнама. В качестве одного из последних шагов на посту президента
Никсон подписал и придал законодательную силу законопроекту,
устанавливавшему потолок в размере одного миллиарда долларов США для
оказания американской военной помощи Южному Вьетнаму на протяжении следующих
11 месяцев. В течение нескольких дней, прошедших с момента его отставки,
Палата представителей Конгресса США проголосовала за то, чтобы уменьшить
размеры помощи до 700 миллионов долларов США. На плаху, на которой лежала
голова президента Южного Вьетнама Тхиеу (Thieu), стремительно опускалось
лезвие топора.
25 апреля 1975 года Тхиеу покинул Сайгон. 30 апреля, по мере
приближения к городу наступавших войск Северного Вьетнама, с крыши
американского посольства с Сайгоне взлетел вертолет. Это был момент,
запечатленный на незабываемой фотографии, изображавшей охваченных паникой
жителей Южного Вьетнама, цеплявшихся за перила вертолета. Несколько позже, в
тот же день, танки армии Северного Вьетнама подъехали к ограде
президентского дворца и символически сбили ворота с петель.
Хотя американская интервенция во Вьетнаме потерпела неудачу, она
позволила выиграть время остальным странам Юго-Восточной Азии. В 1965 году,
когда американские войска были введены в Южный Вьетнам, вооруженные
коммунистические повстанцы угрожали Таиланду, Малайзии и Филиппинам, а в
Сингапуре все еще активно действовало коммунистическое подполье. Индонезия,
отходившая от кошмара неудавшегося коммунистического мятежа, находилась в
состоянии "конфронтации", - необъявленной войны, - с Малайзией и Сингапуром.
Филиппины предъявляли территориальные претензии к Малайзии, заявляя права на
штат Сабах в Восточной Малайзии. Уровень жизни населения был низким, а
экономический рост - медленным. Действия американцев во Вьетнаме позволили
некоммунистическим странам Юго-Восточной Азии привести свои дела в порядок.
К 1975 году они были в куда лучшей форме для борьбы с коммунистами. Если бы
Соединенные Штаты не предприняли интервенцию во Вьетнаме, воля этих стран к
борьбе против коммунистов оказалась бы подавленной, и страны Юго-Восточной
Азии, скорее всего, попали бы под власть коммунистов. Именно в годы
вьетнамской войны были заложены основы процветающей рыночной экономики стран
АСЕАН.
В течение нескольких недель, предшествовавших падению Сайгона, огромная
армада маленьких лодок и суденышек, набитых беженцами, отправилась в
плавание по Южно-Китайскому морю. Многие из них стремились попасть в
Сингапур. Значительное число беженцев располагало оружием. Исполнявший
обязанности премьер-министра Сингапура Кен Сви направил мне в Вашингтон
срочное сообщение, в котором говорилось, что число беженцев достигло
нескольких тысяч, а число судов - нескольких сотен. Он настаивал на принятии
немедленного политического решения. Я дал понять, что нам следовало
предотвратить высадку беженцев в Сингапуре и направить их в те страны,
которые располагали куда большей территорией, чтобы принять их. Эта массовая
операция началась 6 мая. Вооруженные силы Сингапура отремонтировали,
переоснастили, заправили топливом и провизией и направили в открытое море 64
судна, на борту которых находилось более 8,000 беженцев. Капитаны многих
судов умышленно испортили моторы, чтобы предотвратить высылку.
В момент, когда проводилась эта операция, в полдень 8 мая 1975 года,
через 8 дней после падения Сайгона, я посетил президента США Джеральда Форда
(Gerald Ford). Форд выглядел обеспокоенным, но не подавленным, он спросил
меня о реакции в регионе на падение Вьетнама. Я был в Бангкоке в апреле,
непосредственно перед падением Сайгона, - в Таиланде и Индонезии нервничали.
Сухарто был спокоен и уверенно контролировал ситуацию. Я сказал ему, что
вмешательство Конгресса США, в результате которого были приостановлены
бомбардировки коммунистов, внесло вклад в капитуляцию Южного Вьетнама. Если
бы не случился "уотергейтский скандал", бомбардировки продолжались бы,
войска Южного Вьетнама не потеряли бы волю к продолжению войны, и ее исход
мог бы быть иным. Когда бомбардировки прекратились, а помощь - существенно
урезана, судьба правительства Южного Вьетнама была предрешена.
Форд спросил меня, в каком направлении Америке следовало двигаться
дальше. Я ответил, что лучше всего было бы подождать, пока туман рассеется,
и понаблюдать за тем, как будут разворачиваться события в Лаосе, Камбодже и
Вьетнаме. Я верил, что Коммунистическая партия Лаоса "Патет Лао" (Pathet
Lao) захватит контроль над Лаосом и попадет под контроль Вьетнама. В
Камбодже "красные кхмеры" были заняты уничтожением тысяч противников
коммунистов. (Я тогда еще не знал, насколько неразборчиво они убивали людей,
включая всех представителей интеллигенции или тех, кто не принимал участия в
их крестьянской революции). Я полагал, что Таиланд прибегнет к помощи
Китайской Народной Республики, чтобы предохранить себя от вторжения
вьетнамских коммунистов. Киссинджер спросил, поможет ли КНР Таиланду. Я
считал, что поможет. Я высказал предположение, что лучше всего было бы
сохранять хладнокровие и понаблюдать за развитием событий. Если бы на
следующих выборах президентом США был избран политик, подобный Макговерну
(McGovern), который пошел бы на уступки коммунистам, ситуация стала бы
безнадежной.
Средства массовой информации изображали Форда тугодумом, бывшим игроком
в американский футбол, который в прошлом слишком часто травмировал свою
голову. На меня он произвел впечатление искушенного человека, обладавшего
здравым смыслом, умевшего оценивать людей, с которыми он имел дело. Он
проявлял искреннее дружелюбие и вел себя легко и непринужденно. После ужина,
когда я, извинившись, отпросился в туалет, он настоял на том, чтобы я зашел
в его личную уборную. Мы поднялись на лифте, сопровождаемые его личной
охраной. Там, в обширной приватной ванной, было установлено множество
тренажеров для физических упражнений и поддержания президента в форме, на
умывальниках были расставлены туалетные и бритвенные принадлежности. Я не
мог себе представить, чтобы какой-либо европейский, японский лидер или
руководитель страны "третьего мира" пригласил меня освежиться в свою ванную
комнату. А Форд был просто дружелюбным человеком, который был рад гостю. Он
был благодарен мне за то, что я был единственным политиком в Юго-Восточной
Азии, который продолжал поддерживать Америку в тот момент, когда, после
поспешной эвакуации Сайгона, ее позиции пошатнулись. Он не хотел специально
произвести на меня впечатление, но у меня все-таки сложилось хорошее
впечатление о нем как о солидном, надежном человеке.
Глава 29. Стратегическое партнерство с США.
Когда Джимми Картер (Jimmy Carter) сменил на посту президента Джеральда
Форда (Gerald Ford), это привело к резким изменениям в акцентах внешней и
оборонной политики США. Картер был больше заинтересован в развитии отношений
со странами Африки, чем со странами Азии. Друзья и союзники Америки в Азии
были встревожены, когда он объявил о сокращении численности американских
войск, размещенных в Корее. Картер считал, что американцы устали от войны во
Вьетнаме и хотели забыть об Азии. Он сосредоточил свои усилия на примирении
белых и черных американцев, а также хотел способствовать преодолению
глубокой пропасти, разделявшей белых и черных в Южной Африке. Упор в его
политике делался на соблюдение прав человека, а не на укрепление обороны и
безопасности. Лидеры стран АСЕАН приготовились пережить четыре трудных года,
ожидая, что же Картер предпримет на деле.
Во время нашей встречи в октябре 1977 года он детально планировал свое
время. Пять минут было отведено на фотографирование, затем, - 10-минутная
встреча один на один, за которой последовала 45-минутная дискуссия между
двумя делегациями. Он придерживался этого плана с точностью до секунды. Меня
изумило, что во время нашей 10-минутной встречи один на один он поднял
вопрос о приобретении Сингапуром высокотехнологичных вооружений, - ракет
типа "земля-воздух" "Ай хоук" (I-Hawk). Я не готовился к этому вопросу, ни
один президент до него никогда не интересовался нашими скромными закупками
вооружений, тем более вооружений оборонительного характера. Картера очень
волновали вопросы ограничения распространения вооружений, особенно
высокотехнологичного оружия, а ракеты "Ай Хоук" рассматривались им как
высокотехнологичные для Юго-Восточной Азии. Я сказал, что Сингапур
представлял собой очень компактную городскую цель, которая должна была быть
плотно защищена. Имевшиеся у нас ракеты "Бладхаунд" (Bloodhound) устарели,
но в случае, если бы Америка испытывала сложности с продажей ракет нам ракет
"Ай Хоук", мы приобрели бы британские ракеты "Рапир" (Rapier), - это было не
так уж важно. Чтобы не входить в дискуссию по этому вопросу, я сказал, что
мы не станем обращаться с просьбой о приобретении ракет. Два года спустя
американцы продали нам ракеты "Ай Хоук", после того как посол США в
Сингапуре, бывший губернатор штата Северная Дакота (North Dakota) от
демократической партии и сторонник Картера, поднял этот вопрос в Белом Доме.
Встреча официальных делегаций длилась 45 минут, ни секундой дольше. У
Картера был список вопросов для обсуждения, который он вытянул из кармана
рубашки примерно за 15 минут до конца встречи, чтобы убедиться, что удалось
обсудить все вопросы. Все эти вопросы были несущественными, - не перечитав
стенограмму встречи, я бы не смог сейчас вспомнить, что же мы тогда
обсуждали. Его предшественники: Джонсон, Никсон и Форд, - всегда обсуждали
глобальные вопросы. Их интересовала ситуация в Азии в целом, - ситуация в
Японии, Южной Корее, на Тайване, в коммунистическом Китае и Вьетнаме, а
также положение американских союзников: Таиланда и Филиппин.
Картер не обсуждал эти вопросы. Несмотря на это, я решил дать ему общее
представление о важности той роли, которую играла Америка в обеспечении
стабильности и условий для экономического роста в регионе, и попытаться
убедить его не отходить от прежней политики США, ибо это могло подорвать
доверие некоммунистических стран, являвшихся друзьями Америки. Я не уверен,
что произвел на него какое-либо впечатление. Если бы перед тем, в мае, я не
встретился в Сингапуре с помощником Госсекретаря США по странам
Азиатско-Тихоокеанского региона Ричардом Холбруком (Richard Holbrooke), я
сомневаюсь, что мне вообще удалось бы встретиться с Картером. Холбрук хотел,
чтобы кто-либо из лидеров стран региона убедил Картера сконцентрировать
внимание на Азии, и полагал, что это мог бы сделать я.
Когда я уезжал, он подарил мне книгу в зеленом кожаном переплете, -
свою автобиографию, - использовавшуюся во время предвыборной кампании,
которая называлась "Почему - не самый лучший?" (Why-not the Best?) В книге
уже имелась дарственная надпись: "Моему доброму другу Ли Куан Ю. Джимми
Картер". Я был польщен, но несколько удивлен тем, что я был записан в
"добрые друзья" еще до встречи с ним. Наверное, это было обычной практикой
во время его избирательной кампании. Я просмотрел эту книгу, надеясь найти в
ней какое-либо объяснение происходящему. Мне это удалось. Картер был родом
из так называемого "библейского пояса" Америки, представителем
возрождавшегося христианства. Две истории из этой книги остались в моей
памяти. Однажды, когда он шел в воскресную школу, его отец дал ему монетку.
Вернувшись, он положил на стол две монетки. Когда его отец обнаружил это, он
отхлестал его. С тех пор он никогда не воровал! Для меня было загадкой,
каким образом эта история могла помочь Картеру победить на выборах. Другая
история была о том, как адмирал Риковер (Admiral Rickover) отбирал его для
службы на атомной подводной лодке и спросил, какое место Картер занял среди
студентов своего выпуска Военно-морской академии в Аннаполисе (Annapolis
Naval Academy). Тот с гордостью ответил, что 59-ое. Тогда Риковер спросил:
"Это было наилучшим результатом, на какой вы были способны?" Картер ответил:
"Да, сэр", - а потом поправился: "Нет, сэр, я не всегда показывал самые
лучшие результаты, на которые был способен". Тогда Риковер сказал: "А почему
бы и нет?" Картер сказал, что он был потрясен этими словами, они и дали
название его книге: "Почему - не самый лучший?" И Картер сделал их лозунгом
своей жизни. Однажды я видел его по телевизору, шатавшимся по окончании
марафонского забега, бывшего на грани истощения, готового упасть. Им двигало
это самое желание показать самый лучший результат, на какой он только был
способен, невзирая на свое физическое состояние в этот момент.
В октябре 1978 года у нас состоялась еще одна короткая встреча. Меня
принимал вице-президент Уолтер Мондейл (Walter Mondale), и Картер появился,
только чтобы сфотографироваться для прессы. Мы обменялись немногими словами,
- он по-прежнему не интересовался Азией. К счастью, советники убедили его не
выводить американские войска из Кореи.
Огромным достижением Картера было то, что ему удалось убедить
египетского президента Анвара Садата (Anwar Sadat) и израильского
премьер-министра Менахема Бегина (Menachem Begin) заключить мир. Я был
поражен тем, что Картер запомнил каждый спорный колодец, изгородь и участок
границы между двумя странами. Я подумал тогда о системе оценки способностей
служащих, применявшейся нефтяной компанией "Шелл" (Shell). Они оценивали
"вертолетное видение" (helicopter quality) сотрудников, то есть их
способность видеть общую картину и выделять из нее важные детали. Картер
концентрировался на каждой детали.
В 1979 году, в конце пребывания Картера на посту президента, его
внимание к Азии привлекли три главных события. Во-первых, в конце января его
посетил Дэн Сяопин. Он установил дипломатические отношения между КНР и США и
предупредил о намерении Китая наказать Вьетнам за оккупацию Камбоджи.
Во-вторых, Картер посоветовал шаху Ирана покинуть страну в условиях
надвигавшегося народного восстания. В-третьих, 24 декабря 1979 года
Советский Союз вторгся в Афганистан, чтобы поддержать коммунистический
режим, неспособный удержаться у власти своими силами. Картера это настолько
шокировало, что он сказал: "С глаз упала завеса". До этого он не видел, что
представлял собой советский режим. В 1979 году, после подписания договора об
ОСВ (SALT) в Вене, он обнимался с Брежневым (Brezhnev) и верил, что
советские лидеры были разумными людьми, которые ответят на искренние
миролюбивые жесты взаимностью.
Присутствие в американской администрации советника Картера по
национальной безопасности Збигнева Бжезинского (Zbigniew Brzezinski) весьма
обнадеживало. Он обладал широким стратегическим взглядом на вещи и понимал
важную роль Китая как в обеспечении общего баланса сил с Советским Союзом,
так и в предотвращении того, чтобы Вьетнам окончательно стал орудием
советской политики. Он мог весьма убедительно изложить свои взгляды на любом
международном форуме, но был достаточно мудрым, чтобы проводить внешнюю
политику своего президента, а не свою собственную. Соединенные Штаты и
многие мусульманские государства щедро снабжали оружием, деньгами и
наемниками силы сопротивления в Афганистане, которые, в конечном итоге,
подрывали силы могущественного Советского Союза.
Холбруку удалось сделать первоначальные планы Картера по сокращению
американского военного присутствия в Азии более умеренными, особенно это
касалось желания Картера вывести 40,000 американских военнослужащих из Кореи
после поражения, которое США потерпели во Вьетнаме. В декабре 1980 года,
перед тем как Холбрук покинул свой пост, я написал ему: "В тот период
времени, когда многие в администрации, в Конгрессе и в средствах массовой
информации хотели забыть о Юго-Восточной Азии, Вы непрерывно работали над
тем, чтобы восстановить уверенность в могуществе США и целях американской
политики. Будущее теперь выглядит не таким угрожающим, как в 1977 году,
когда мы впервые встретились".
Картер был хорошим, богобоязненным человеком, наверное, слишком
хорошим, чтобы быть президентом. Американцы проголосовали за него, устав от
"уотергейтского скандала". Тем не менее, после четырех лет набожных
размышлений об американских недугах они с готовностью проголосовали за
Рональда Рейгана (Ronald Reagan), который оптимистично смотрел на Америку и
ее будущее и воодушевлял американцев на протяжении двух сроков пребывания на
посту президента. Рейган был человеком простых, прямолинейных взглядов,
сильным и преуспевающим лидером. Он оказался удачной находкой для Америки и
для всего мира. Хорошо, что в ноябре 1980 года американцы проголосовали за
голливудского актера, а не за фермера, выращивавшего арахис. (Прим. пер.:
после смерти своего отца Картер унаследовал его ферму и занимался
выращиванием арахиса в Плейнсе, в штате Джорджия (Plains, Georgia))
Я впервые встретился с Рейганом в октябре 1971 года, когда он посетил
Сингапур в качестве губернатора Калифорнии. У него было с собой
рекомендательное письмо от президента Никсона. Калифорния была родным штатом
Никсона, и Рейган, очевидно, играл ключевую роль в избрании Никсона. В
течение 30-минутной дискуссии перед обедом я понял, что он - человек сильных
убеждений, решительный антикоммунист. Он говорил о войне во Вьетнаме и тех
проблемах во всем мире, причиной которых был Советский Союз. Во время обеда,
на котором присутствовали его жена, сын, а также помощник Майк Дивер (Mike
Deaver), он продолжил разговор о советской угрозе. Он был настолько
заинтересован в этой теме, что захотел продолжить дискуссию и после обеда.
Его жена и сын оставили нас, и мы продолжили разговор в моем кабинете. Мы
провели еще час, обсуждая стратегические проблемы, связанные с Советским
Союзом и Китаем. Некоторые его взгляды шокировали. Он сказал, что во время
блокады Западного Берлина американцам следовало не доставлять в город
припасы по воздуху, а противопоставить русским танкам свои и потребовать,
чтобы дорога на Берлин была открыта, в соответствии с требованиями
Четырехстороннего соглашения по Западному Берлину (Four-Power Agreement).
Если бы русские не открыли дорогу, тогда следовало воевать. Я был ошеломлен
таким черно-белым подходом.
10 лет спустя, в марте 1981 года, бывший президент Джеральд Форд
посетил Сингапур, чтобы сообщить мне, что президент Рейган, инаугурация
которого состоялась в январе того года, хотел встретиться со мной, и
поскорее. Я получил еще одно послание, в котором меня спрашивали, не мог ли
я приехать в июне, и я поехал. Когда я прибыл в Белый Дом около полудня 19
июня, Рейган тепло встретил меня на крыльце своей резиденции. У нас
состоялась встреча один на один в течение 20 минут, перед обедом. Он хотел
поговорить со мной о Тайване и Китае.
Я сказал Рейгану, что в интересах Америки было существование
преуспевающего Тайваня, что позволило бы создавать постоянный контраст между
условиями жизни на острове и на материке. Это имело бы далеко идущие
последствия, и, через средства массовой информации и официальных лиц,
посещавших обе страны, оказывало бы влияние в международном масштабе. Рейган
спросил меня, действительно ли президент Цзян Цзинго нуждался в приобретении
истребителей нового поколения. Цзян оказывал на него давление, добиваясь их
приобретения, в деликатный для Рейгана момент. Рейган был критично настроен
по отношению к Китайской Народной Республике во время избирательной
компании, и был известен как верный сторонник Тайваня. Я знал, что для него
было бы сложно внести неожиданные изменения в свою политику. Тем не менее,
разрешение на продажу Тайваню самолетов нового поколения привело бы к
ухудшению отношений с КНР. Я высказал свое мнение: поскольку КНР не
предоставляла угрозы Тайваню в настоящий момент, то имевшихся тогда у
Тайваня самолетов "Ф-5" было достаточно. Китай не занимался наращиванием
своих вооружений, Дэн Сяопин хотел улучшить снабжение китайцев
потребительскими товарами, потому что люди были деморализованы и лишены
предметов первой необходимости после десятилетия "культурной революции".
Тайваню следовало модернизировать свои самолеты не сейчас, а позднее.
За обедом к нам присоединились ключевые советники Рейгана: глава
аппарата администрации Джим Бэйкер (Jim Baker), шеф ЦРУ Билл Кейси (Bill
Casey), Майк Дивер, советник по национальной безопасности Ричард Аллен
(Richard Allen) и Каспар Уайнбергер (Caspar Weinberger), отвечавший за
вопросы обороны. Основным предметом их интереса был Китай: отношения Китая с
Тайванем и отношения Китая с Советским Союзом.
Он поинтересовался моим мнением об обращении КНР к Советскому Союзу по
поводу пограничных проблем между двумя странами, последовавшим немедленно
после визита Госсекретаря США Александра Хейга (Alexander Haig) в Пекин. С
моей точки зрения, это было шагом, который должен был продемонстрировать
США, что им не следовало воспринимать хорошие отношения с Китаем как нечто
само собой разумеющееся. Тем не менее, я не верил, что КНР и Советский Союз
могут далеко продвинуться в улучшении отношений, учитывая глубокие и
серьезные различия в интересах двух стран. Обе страны являлись
коммунистическими "евангелистами", боровшимися друг против друга за
поддержку стран "третьего мира". Кроме того, Дэн Сяопину приходилось
приспосабливаться к тем людям из своего окружения, которые не хотели слишком
близких отношений с Америкой. Я полагал, что Дэн Сяопин был достаточно
твердо настроен проводить политику, придававшую основной приоритет снабжению
населения потребительскими товарами, а не увеличению военных расходов.
Коснувшись волнений в Польше, Рейган сказал, что русских должно было
беспокоить перенапряжение ресурсов страны. Я сказал, что Советы были готовы
пожертвовать экономикой, чтобы спасти свою "империю, раскинувшуюся на
просторах Евразии". Слух Рейгана резануло слово "империя". Он сказал Ричарду
Аллену использовать это слово более часто, описывая советскую сферу влияния.
В своей следующей речи Рейган упомянул о Советах как об "империи зла".
В ходе последних 10 минут встречи, оставшись один на один, Рейган
попросил меня передать президенту Цзяну, чтобы тот не оказывал на него
давление по вопросу продажи высокотехнологичных вооружений в этот трудный
для Рейгана период времени. Он попросил меня заверить президента Цзяна
Цзинго, что он его не подведет. Рейган знал, что у меня с Цзяном были
близкие отношения, и это помогло бы смягчить то разочарование, которое было
бы вызвано его отказом. Я встретил Цзяна Цзинго через несколько дней и
передал ему слова Рейгана о том, что это был неподходящий момент для продажи
Тайваню таких высокотехнологичных вооружений как самолеты. Цзян спросил
меня, почему его хороший друг Рейган не мог ему помочь. Я рискнул
предположить, что Америка нуждалась в КНР для поддержания глобального
баланса сил с Советским Союзом. Страны Западной Европы и Япония не желали
тратить средства на вооружения в тех объемах, как того требовали США.
Поэтому Рейгана интересовало, нельзя ли было путем передачи незначительных
объемов военной технологии Китаю так модернизировать его военных потенциал,
чтобы вкупе с огромными людскими ресурсами Китая это позволило увеличить
давление на Советский Союз. Цзян согласился с этим. Он принял к сведению,
что у Рейгана существовала серьезная причина для отказа, и просил меня
передать ему, что он его понимает. Цзян был удовлетворен, он доверял
Рейгану.
Как и Цзян, Рейган полагался на интуицию: он либо верил человеку, либо
нет. Он также был глубоко и сильно преданным человеком, как по отношению к
своим друзьям, так и по отношению к своему делу. Его советники, включая
первого Госсекретаря США Александра Хейга, говорили ему о важности
использования коммунистического Китая в глобальной стратегии борьбы с
Советским Союзом. Он принял их анализ к сведению, но испытывал дискомфорт по
отношению к китайским коммунистам. Он унаследовал отношения с Китаем и знал,
что должен был их поддерживать.
Я уезжал их Вашингтона, чувствуя себя более уверено, чем во времена
президента Картера. Рейган заражал людей вокруг себя своим природным
оптимизмом и уверенностью в достижимости поставленных целей. Он с оптимизмом
смотрел на любую проблему и был готов защищать свои убеждения. Что было еще
более важным, он был способен вести за собой американский народ, зачастую
вопреки мнению средств массовой информации. Когда я написал ему письмо,
чтобы поблагодарить за обед, я получил от него содержательный ответ, в
котором, в частности, говорилось следующее: "Я хочу улучшить отношения США с
Китаем, и буду настойчиво работать, чтобы добиться этого, но не за счет
наших старых друзей на Тайване. Я также не хочу, чтобы вы, наши партнеры в
Юго-Восточной Азии, рассматривали наши отношения с Пекином как более важные
для США, чем отношения с вами". Когда его администрация обнародовала решение
США о продаже оружия Тайваню, то список вооружений не включал современных
истребителей на том основании, что у Тайваня "не было военной необходимости
в приобретении таких самолетов".
10 месяцев спустя, в апреле 1982 года, вице-президент Джордж Буш
(George Bush) встретился со мной в Сингапуре перед посещением Китая. Он
хотел узнать мое мнение относительно того, как подойти к проблеме отношений
между КНР и Тайванем. Я сказал, что эта проблема была исключительно сложной.
По моему мнению, китайские лидеры не верили, что этот визит мог ее
разрешить, но они придавали большое значение соблюдению формы. КНР подвергли
бы взгляды и характер Рейгана тщательному изучению. Они знали о ...
