Вячеслав Немышев. Буча
страница №2
...забрать себе чеченские земли. Так говорили люди на площади. Ахмет верил им.
Неделю назад он втайне от всех принес домой автомат и несколько снаряженных
магазинов. Оружие спрятал в подвале, так чтобы отец не смог найти.
Багаутдин взглянул на сына.
- Ахмет, мы должны уехать. Я так решил. Встретим Новый год и начнем
собираться. Дела плохие начинаются...
- Нет. Я не поеду!
Первый раз в жизни Ахмет перебил отца. Багаутдин словно ждал этого:
закипел, затопал ногами, закричал на сына:
- Молчи! Ты молодой, дурак, жизни не знаешь! Подвигов захотел? Делай,
что отец говорит!
Мать испуганно выглянула из-за двери. Отец с сыном стояли друг против
друга. Ахмет смотрел тяжело, исподлобья. Багаутдин дрожал, сжимал кулаки,
словно собирался ударить.
- Вы что, с ума сошли! Багаутдин, опомнись, не кричи на него! - Малика
двинулась на мужа.
Багаутдин вдруг обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону
и застонал. Острая боль пронзила тело, свело судорогой шею, потемнело в
глазах. Багаутдин задохнулся и потерял сознание...
За доктором в больницу бегал Ахмет. Малика сидела рядом с Багаутдином.
Он уже пришел в себя: лежал на диване, смотрел в потолок, молчал. В
полумраке мерцала елка, в шариках и гирляндах отражался свет настольной
лампы. Врач сделал укол, посоветовал меньше нервничать, заверил Багаутдина,
что страшного ничего не произошло: сердечный приступ, конечно, не шутка, но
все же не инфаркт.
- В нынешнее-то время не до инфарктов, - доктор грустно улыбнулся на
прощание.
Малика гладила мужа по руке, смотрела на осунувшееся лицо, сдерживала
слезы. Багаутдин прижал ее ладошку к груди, бережно, всей пятерней прикрыл
сверху, словно хотел спрятать...
Первая кровь
Танки вошли в Грозный 31 декабря примерно в час дня. Чья кровь
пролилась первой, чеченская или русская, теперь никто не мог вспомнить.
Женщины с детьми стояли на мосту и громко кричали; десантники
прорывались сквозь первый бабий заслон без боя. Уже в городе танки и
бээмпэшки стали жечь. С крыш и балконов по беззащитным машинам стреляли
чеченские гранатометчики. Снайперы и автоматчики добивали объятых пламенем
солдат. Их обгоревшие до неузнаваемости тела, словно деревья, сваленные на
землю, чернели на снегу. Снег таял, потом опять крепчал мороз, он
прихватывал скрюченные огнем руки. Они топорщились в стороны, тянулись к
небу...
Ахмет прижался к холодной стене, тяжело дышал. Ему не хватало воздуха.
От мороза спасал связанный матерью свитер, он запахивал глубже полы пыльной
кожаной куртки. Пар изо рта не грел заиндевевшие пальцы, они не слушались
его и почти не двигались. Ахмет просунул руку под свитер и зажал ее под
мышкой. Наконец стало покалывать, рука нестерпимо заболела. Ахмет прислонил
к стене автомат и с удивлением посмотрел на свою ладонь. Волдыри, покрытые
серой, словно поджаренной на сковороде коркой, мешали пальцам сжиматься в
кулак. "Глупо как-то, руку обжег, - подумал Ахмет. - Чем это?" Не мог Ахмет
вспомнить. И вдруг словно обухом по голове: вспомнил. "Живой. Живой я... -
шептал одними губами Ахмет. И, не сдержавшись, радостно крикнул: - Живо-ой!"
Сидевший рядом чеченец дернул его за рукав.
- Ты чего орешь, молодой?
Другой, лет сорока, небритый и злой, выронил изо рта неподкуренную
сигарету. Его имени Ахмет не знал. Все звали его Афганцем. В правой руке
Афганца остался биться одинокий огонек газовой зажигалки.
- Что, бача, нервы сдают? Ты проблюйся сходи. Поможет. Привыкнешь. Не
сразу, конечно, но в ритм войдешь. Ты весь магазин в него выпустил. Меня
кровью забрызгал. Зачем так патроны тратишь? Нужно в голову целить. Бей
одиночными. Можно два раза для верности. - Афганец достал из мятой пачки
новую сигарету, подкурил, пыхнул дымком в лицо Ахмета. - Должник я у тебя с
этого дня. Да не я один. Если бы солдатик тот успел шмальнуть, покосил бы
всех разом. Ровно ты его приложил...
Афганец улыбнулся щербатым ртом и дружески хлопнул Ахмета по плечу. Тот
вздрогнул от неожиданности и вдруг вспомнил все. Заломило в затылке, в
животе стало противно, тяжело. Ахмет дернулся, наклонился в сторону, по телу
прошла судорога. Рвота била, выворачивала желудок наизнанку...
Щелк... Щелк... Патрон на патрон. Плотно ложатся свинцовые болванчики в
пружинистый желудок автоматного магазина. Пальцы слушаются Ахмета плохо, но
работу выполняют исправно. Забил Ахмет шесть магазинов, удовлетворенно
шмыгнул носом и откинул назад голову: в шее хрустнуло, и резануло в глазах.
Ахмет зажмурился, а когда разлепил распухшие веки, увидел небо, а в небе,
как в озере, купалось белое облако. Грязным рукавом он вытер мокроту под
носом, сдвинул брови и нахмурился совсем по-взрослому, как отец...
Солдаты валялись везде. Поначалу Ахмет заглядывал в лица мертвых.
Одного даже перевернул и шарахнулся в сторону - не было у солдата лица.
Они пробирались гуськом вдоль стены, перешагивая через окоченелые
человеческие бугры. У скрипучей на ветру подъездной двери Ахмет неожиданно
остановился и неловко согнул в колене правую ногу, покривился с досады: в
такой неподходящий момент развязался шнурок. Мерзлыми пальцами принялся он
затягивать шнуровку. И тут увидел Ахмет, почувствовал, как в метре от него
стал подниматься от земли зелено-бурый солдатский ватник. Из-за воротника
показался стриженый затылок. Ахмет с интересом рассматривал золотистый
мальчишеский ежик. В какое-то мгновение он даже успел представить себе лицо
этого солдата; юношеское любопытство перебарывало чувство опасности и
страха. Потянулся было Ахмет к серому воротнику, к золотистому ежику, но
почувствовал, что рука занята, в руке у него автомат. А "ежик" уже дергал
затвор... Черный ствол смотрел в спины семерых ахметовых товарищей, успевших
уйти вперед метров на десять. Еще мгновение, и зальет их рыжий свинцовым
дождиком...
Ахмет не целился, нажал курок, и автомат запрыгал в руках.
Горячие пули ворвались в пятнистую бушлатную спину рыжего солдата.
Ахмет стрелял без остановки. Палец так и застыл на курке. Пули рвали ватник,
кромсали рыжий затылок, кидали уже мертвого солдата влево и вправо. Убитый
дрожал в смертной агонии, его ноги в стоптанных сапогах дергались мелко,
мелко: туда-сюда, туда-сюда...
Обмякшее тело Ахмета подхватили и оттащили прочь. Он сорвался и упал в
грязь и, почти не сознавая, где он и что происходит вокруг, мертвой хваткой
обнял пальцами раскалившийся автоматный ствол...
Группа боевиков осталась без связи, сели аккумуляторы на рации. Афганец
командовал отрядом и принял решение переждать некоторое время. Они забились,
как крысы, под рухнувшей бетонной стеной, во дворе опустевшей пятиэтажной
хрущевки. У Ахмета ныла обожженная ладонь.
- Ну что, бача, легче? - хрипел Афганец. - Теперь всех будем мочить, и
раненых, и мертвых. Чем мертвее, тем лучше... Аллах акбар!
После этого случая они стреляли всех без разбору. Чужих солдат называли
кяфирами или неверными. Некоторых брали в плен, но потом тоже убивали. Так
решил Афганец. Через неделю войны в ссохшейся душе Ахмета навсегда умерла
жалость к людям.
Интервью
На выходе пуля вырвала тетке Наталье половину лица. Каргулов поднялся с
колен. К нему уже спешили Буча с Костей, из-за дома выходили прокурорские и
журналисты с камерой. Сын тетки Натальи Сашка остался у бэтээра.
- Ну, ты дурак, Каргул... - сдавленно произнес старшина.
- Поехали, - сказал Дима, не обращая внимания на слова старшины и на
все происходящее вокруг. - Поехали в комендатуру. Слышь, Буча...
Тот поднял глаза на старлея, кашлянул неловко, будто застыдился чего.
- Ну...
- Гну! Пива надо купить...
- Ты дежурному доложи, - сказал Костя.
- База. Пеналу... - Каргулов чуть отнес рацию от лица. Некоторое время
ждал ответа.
Рация зашумела:
- На связи...
- Отработали нормально. Что делать дальше?
- Домой! - рявкнуло из рации.
Юрий Андреевич Золотарев наблюдал, как работает оператор. Малый,
видать, был привычный к подобным зрелищам, он с самым невозмутимым видом
крутил свой объектив, выбирал нужный ракурс и снимал, отводил голову от
камеры, считал секунды, потом поднимал штатив, переходил на другую точку.
Золотарев обернулся к стоявшему поодаль корреспонденту:
- Гриша, скажи оператору, еще пять минут... Ты меня знаешь...
- Знаю, Юрий Андреич... Вы поясните, что случилось?
- Да что тебе пояснять? И так все понятно. Иди саперов мучай. Они тебе
такого наговорят...
Саперы еще не уехали: не заводился бэтээр. Горбоносый Серега копался в
моторе. Костя Романченко бранил его на чем свет стоит. В этот момент к нему
и подошел Гриша. Он перекидывал листки в блокноте, нервничал, но все же
решился завести разговор. Оператор молча курил, растопырив треногий штатив.
- Мужики, можно с вами поговорить? - сказал Григорий.
Костя обернулся, встрепенулся Буча, Каргулов, уже устроившийся на
броне, лениво посмотрел на подошедших к бэтээру корреспондентов.
- Да мы-то поговорим, только вы вряд ли покажете потом... - ответил
Костя.
- Мы из независимой телекомпании. Вы, главное, скажите, мы покажем.
Точно, Бест? - Гриша посмотрел на оператора. Тот уверенно кивнул головой,
весь подался вперед.
Буча поднял глаза и вдруг намертво схватился взглядом с этим парнем,
теребившим свой замусоленный блокнот. Буча шагнул к нему, одернул ремень
автомата. Оператор каким-то тайным чувством уловил назревающий момент, и
камера его, повернутая в сторону саперов, заурчала монотонно; он прильнул к
видоискателю и замер.
Бучу понесло.
- Кто все это придумал, наворотил? А кто теперь разгребать это дерьмо
будет? Войны нет, говорите? Нет? А это что? - он резко дернул плечом в
сторону мертвой тетки Натальи. - Она что, не на войне померла? Криминал.
Понятно. Мирная жизнь здесь, а это все не боевики сделали, а фулюганы
окаянные. А нас кто рвет? Тоже фулюганы? Здесь беспредел творится. Конечно,
что нас слушать? Мы контрактники, контрабасы, наемники! Только как ни верти,
а фугасы с дорог мы снимаем, а они их снова ставят. Кто? А вы вон прокурора
спросите. Я думаю, он вам тоже ни хрена не объяснит. Тут теперь одна правда:
кому повезет, а кому нет... У нас народ в комендатуре гибнет на боевых
выходах, а все молчат. Нет войны! Пока там наверху, - он махнул
неопределенно рукой куда-то в сторону Северного аэропорта, - не решат по
уму, тут ничего не закончится... Кровь за кровь пошла. Только мы как мужики
воюем, а эти отморозки беззащитных старух убивают да прикрываются своим
сраным джихадом... А на самом деле они за деньги воюют, - Буча на секунду
задумался. - Впрочем, как и мы...
Буча вдруг замолчал. Сзади его окликнули.
- Давай, завязывай базар, пиво стынет. - Каргулов ежился на броне,
чесал небритый подбородок. - Все равно не покажут, только зря воздух
сотрясаешь...
Буча снова взглянул на корреспондента и почему-то уверился в том, что
покажут это интервью, обязательно покажут.
Гриша кивнул ему головой и протянул руку.
- Спасибо. Меня Григорием зовут.
- Иван, - коротко ответил Буча и сдавил протянутую ему ладонь.
Они разошлись в стороны, чтобы встретиться потом еще не один раз...
Буча прыгнул на броню, и через минуту вместе с остальными саперами унес
его бэтээр прочь, напылив и подняв с земли лежалый мусор, а Гриша заспешил
обратно в Ханкалу, где располагалась база федеральных сил и их журналистский
вагон, предварительно все же записав короткое интервью с суровым прокурором.
В Ханкале, в темном зиндане, при свете двух свечей сидели
корреспонденты центральных телеканалов и курили анашу. Стойкий запах конопли
забивался в нос; дышать было тяжело, но после двух-трех затяжек в глазах
переставало рябить, тело замирало, и весь мир становился маленьким, не
больше этого грязного сырого подвала.
Гриша тупо смотрел на коллег и молчал. Как будто где-то далеко звучали
слова, фразы, смех. Грише было хорошо.
Добравшись потом до своей койки в плацкартном вагоне, он засыпал почти
мгновенно, но сначала летал. Летал высоко, и никто не мог его достать,
заставить опуститься на эту землю, где завтра опять будут усталые нервные
саперы, измотанные работой прокурорские следаки и мертвые женские тела без
лиц...
"Совершенно секретно" No9, 2006 г.
Группа: ПРЕЗИДИУМ
Сообщений: 1 051
Регистрация: 19.07.2006
Из: г. Киев, Украина
...Чай остыл. Комендант потянулся за кружкой, обхватил ее всей ладонью
и поднес к губам, громко отхлебнув, сморщился, со стуком поставил кружку на
стол, отодвинул ее к краю. Рядом на столе ожила рация, захрустела голосом
дежурного:
- Удав, Базе.
- На приеме Удав,- отозвался Лобанов.
- Тут двое к вам просятся, корреспонденты...
Лобанов отжал кнопку.
- Гони к чертовой матери.
- Да один говорит, что вы его хорошо знаете. Фамилию назвал. Бестов
Олег.
- Бестов?
- Точно так.
- Пропустите. Пусть ко мне зайдут. Надо же, Бестов. Я его знаю хорошо,
в горах просидели целую неделю. Веселый парнишка.
Комендант снова потянулся за холодным чаем.
Минут через пять в дверь постучали.
- Да, заходите.
Бестов растянул в улыбке рот, выкинув перед собой руку, шагнул вперед.
- Борисыч, е-мое! Я знал, что мы не последний раз тогда виделись. Это
Гриша, мой корреспондент.
Они обнялись, словно старые друзья. Комендант поздоровался с Григорием.
Бест закурил.
- Ну что, - заговорил Лобанов. - Видите, что у нас творится. Сегодня
подорвали саперов. Один двухсотый... Игорь Иващенко погиб. Хороший сапер
был... Двоих контузило. Одним словом, воюем полным ходом. Я понимаю, что вы
будете снимать свои репортажи... Сразу договоримся: я вас не знаю, и меня в
кадре не показывать. Это однозначно. С саперами сами разбирайтесь. Они
безбашенные. У них сегодня... - Комендант медленно опустил кулак на стол. -
Эх-ма-а... Я их не трогаю в такие дни. Без толку, все равно будут пить...
- Добро, Борисыч. - Бест придавил пальцем сигарету, она осталась
дымиться в пепельнице. - Там, на улице, я так понял, погибшего привезли. Мы
поснимаем? Только пусть кто-нибудь прокомментирует...
- Это к саперам... Они вам наговорят от души.
- Да мы уже встречались с ними. Помнишь, когда женщину убили недалеко
от проспекта Ленина...
Комендант нахмурился.
- Хорошая тетка была уборщица... помогали ей чем могли. Эти твари в
открытую с мужиками боятся воевать. Старух убивают... - Стул под ним жалобно
скрипнул. - Ну, пошли. Вы работайте. У меня свои заботы.
Зачистка
...Комендант Лобанов беседовал с начальником штаба. Тот усердно что-то
доказывал ему, разворачивал толстую бухгалтерскую книгу, мельтешил и
покачивался. Коменданту надоело слушать Духина, он жестом подозвал Вакулу.
Тот пошел навстречу, раздвигая плечищами всех, кто не успел посторониться.
- Евграфич, возьмешь с собой корреспондентов... Подожди, не кривись.
Наши мужики. Я знаю их. Ну, ты скажи саперам, чтобы присмотрели...
Оператор-то стреляный, а напарник его в первый раз... Так уж ты объясни
парню, что почем.
- Понял, Борисыч. Мы, как всегда, на точке ждем?
- Зачистка без вас пойдет. Вы стойте рядом с ментами. Они обезьянник
свой по-любому пристроят где-нибудь на перекрестке. Я сейчас уточню. Хотя,
впрочем, Евграфич, ты уж сам определись. Добро?
- Сделаем,- прогудел полковник Вакула.
...Двумя днями раньше в Октябрьском районе взяли подрывника, прихватили
прямо на улице. Патруль уже возвращался на базу, когда кто-то из бойцов
заметил трех человек. Те, в свою очередь, увидев военных, развернулись и
дали стрекача. Их расстреляли метров с пятидесяти. Двое погибли на месте, а
вот парня - совсем молодого, худющего, черноглазого - лишь подранили,
прострелили ему голень. Из карманов убитых повываливали на асфальт мотки
проволоки, пару детонаторов и рацию "Кенвуд". Тут и объяснения никакие не
требовались. Хотели омоновцы того парня кончить на месте, но старший чего-то
забоялся, так и сунули его в подвал. Но утром пришлось задержанного отдать
сотрудникам местного уголовного розыска, а те по-свойски переправили пацана
в девятую городскую больницу, поставили одного человека на охрану. Так бы
все и закончилось, но в ночь забрались в больницу трое в масках, сунули
стволы в живот охраннику-чеченцу, парня- под мышки... Только их и видели.
Нынешнюю зачистку Лобанов самолично проработал, но докладывать заранее
никому не стал; многие офицеры только утром и узнали, что на спецоперацию
выдвигается почти весь личный состав комендатуры, совместно с омоновцами из
временного отдела.
...Начальник комендантской разведки майор Василий Макагонов выжидал,
чтобы попасть в волну зачистки, в первый накат: рано придешь - у ментов
начнется суета, поздно - только сопли собирай с пола. А менты -ребята хоть и
прожженные, но все же не разведка: поплачет тетка, поскулит, они и уйдут от
греха подальше. А чего им мельтешить зазря: им до дома - рукой подать.
Полтора месяца служить осталось - и конец командировке.
- Глуши.
Макагонов скинул ветку с брони, спрыгнул вслед, хрустнул по ней
подошвой ботинка.
Вон она, ментовская волна. В самый бурунчик попали. Теперь разведка
неприметно сыпанула в разные стороны. Захоронились. Каждый по сторонам
зыркает. А Макагонов уже отдал команду - указательным пальцем ткнул в
воздух, как раз в сторону кирпичной стены, наполовину выжженной, корявой,
как и весь этот, когда-то богатый чеченский дом.
Хозяйка - грузная, толстозадая чеченка - заголосила, прижимая к
оттопыренному, как у беременной, животу двух чернявых пацанов, вмешивая в
русскую речь горский говор, пошла на Ваську Макагонова.
Майор не попятился ни на миллиметр, нахохлился.
- Молчи. Молчи, говорю...
- Что ищете? Измучили вы на-ас! Нету в доме никого. Детей не пугайте.
Аллахом клянусь, честные мы, все в войну потеряли, мужа убили, сын пропал.
Что хотите?!
Засомневался Васька Макагонов: громко, ненужно громко голосит хозяйка.
И словно в подтверждение его мыслей где-то на заднем дворе послышались шум и
гомотня - там завозились, глухо шлепнуло, будто свалилось тяжелое...
Из дома показался Тимоха, за ним вывалился на крыльцо Андрюха Усатов.
- Чисто...
- Подождите,- сказал Макагонов.
Хозяйка завыла, разворотив на всю мощность свои предпенсионные легкие.
Майор шагнул на шум, доносившийся из-за сарая, щелкнул пальцами Тимохе:
- Заткни ее... И в дом, в дом. Заприте всех там...
Вскинулась тетка, возопила, а Тимоха, руководствуясь коротким приказом
майора, ткнул ее рукоятью пээма прямо в темя. Хряцнуло у тетки в голове, и
сползла она к Тимохиным берцам. Мальцов солдаты пинками загнали в дом,
хозяйку вволокли и кинули в прихожке.
Парень - костлявый школьник, салага доходошный, исходил кровью,
цепляясь за дюймовую шею колодезного гусака, пытался встать на ноги. Савва
стоял над ним, крутил в руках вороненый тэтэшник, цокал языком. Вдруг он без
замаха - несильно, но болезненно всадил носок своего берца парню в ребра.
- Хыг-аах, - гавкнул тот и завозился в склизлой грязи.
- Ха, - ухмыльнулся Савва. - Стрелять в нас хотел. Глупый, да. Забыл с
предохранителя снять. Лежка это. Вон два ствола и патроны, семь магазинов,
рации две штуки. Хороший фрукт! Вован, мешок дай и скотч, да...
- Рот не замотай ему, а то задохнется, - подсказывал Макагонов. - Ему
еще говорить надо.- Он обратил внимание на правую ногу задержанного, на
бурые от крови бинты, коростой прилипшие к голени. - А что с ногой у него?
- Да вроде раненый он. Командир, похоже, это тот из девятки...
- Да ты че! Которого ночью сдернули?
- Точняк, он!
Смерть капитана
...Тот капитан, вероятно, был добрым отцом. Слегка сощуренный взгляд,
твердый, слегка небритый подбородок, волевой - чуть вперед, как у героя.
Наверное, капитана не встретили в Моздоке, может, решил сэкономить на такси.
Неясно. Одно неоспоримо - капитан ошибся смертельно...
Выглядел он обыкновенно: джинсы, рубаха с короткими рукавами, в руке
дорожная сумка. Капитан трясся на заднем сиденье в "пазике", уткнувшись в
окно, чтобы не привлекать лишнего внимания.
С автобуса капитана сгружали эмир и еще один боец по прозвищу Афганец.
Эмир приставил к голове капитана пистолет, Афганец перехватил у него сумку,
так они и сошли в районе центрального рынка.
У горы мусора - битого строительного хлама - капитан стоял, неловко
переминаясь с ноги на ногу. В трех метрах за его спиной гудел центральный
рынок. Из зияющей пасти оконного проема лился в подвал белый свет, а там,
где рождался этот свет, где ясный день уже переваливал за полдень, ходили по
рынку люди.
- Я не убивал. Выполнял приказ. Я работал в штабе. Вы зря на меня
так... Давайте разберемся. У вас кто старший?
Мальчишка - беспризорник, прибившийся к банде недели две назад, -
копался в сумке. Сообразительный оказался парнишка: он соскочил с автобуса
на въезде в город, и пока "пазик" колесил по Грозному, успел выложить, что
один-одинешенек русский в автобусе, наверное, эфэсбэшник, раз не боится
ничего...
Исса вынул из кармана мини-камеру, развернул цветной монитор. Удобная
штука: сразу видно, какая получается картинка. Вот и на этот раз настроил
Исса цветовой баланс, чтобы лицо капитана стало розоватым, а не каким-то там
красным или зеленым. Он вообще подумывал, когда все это закончится,
подкопить денег, уехать в Москву и выучиться на оператора. Потом будет он
ездить по дальним странам, снимать красивую жизнь: женщин, дорогие машины,
обязательно машины... Камера в его руках дрогнула - капитан затрясся, пропал
фокус. Исса расстроено вздохнул: рано ему идти в операторы, нужно еще
набивать руку.
Мальчишка достал из сумки документы, передал их эмиру. Тот развернул
корочку, внимательно прочитал, раскрыл другую...
- Орден! Н-да, воевал, значит. Убивал наш народ?
- Я же говорю, что не убивал. Я думаю, стоит разобраться...
- Э, русский, - из-за спины эмира подал голос Афганец. - Теперь мы сами
разберемся. Ты рубаху сними, надо посмотреть, какой из тебя штабник?
- Кто старший, гаваришшь? - зашипел на пленника эмир. Он был выше
капитана; вздернул губу, стал смотреть снисходительно. - Я старший.
Разберемся, кто ты. Не волнуйся, все честно будет. Что везешь? Куда едешь?
Давай сумку посмотрим...
- Снимай рубашку...
Исса не видит говорящего, все его внимание захватил процесс съемки, но
по голосу понял - Афганец.
- Посмотрим на плечо. Может, ты снайпер?
Капитан раздевается без суеты, рубаху аккуратно складывает,
подворачивает рукава, смотрит по сторонам, ищет место почище. В солнечном
свете плечо майора покраснело, он сдвинулся - попал в тень, и кожа приняла
оттенок кирпичный.
Что-то стало раздражать Иссу, да и всех остальных в этом подвале. Исса
снова брал в кадр лицо капитана, потом снимал общий план: Афганца, эмира,
даже пистолет за его поясом снял... Но чего-то не хватало. Чего? И тут понял
Исса - страха нет в глазах жертвы, да и не похож русский капитан на жертву:
смотрит почти уверенно, почти бесстрашно, чуть волнуется...
Первая пуля попала капитану в пах, потом сразу две в живот. Стреляли из
пистолетов Афганец и эмир. Капитан после первого выстрела согнулся пополам,
сильно зажмурился. После каждого попадания он вздрагивал, но умирал молча,
закусив губу...
Иссу тронули за плечо.
- Возьми пистолет, добей неверного, - эмир жестоко смотрел прямо в
глаза. - Добей!
...Капитан лежал на куче строительного мусора, раскинув руки, неловко
отвернув голову, крови почти не было, лишь на щеке капитана - черная
струйка. Исса тщательно прицелился и нажал на курок. Хлопок выстрела
заглушил одобрительные возгласы убийц. "Теперь и я убийца, - подумал Исса. -
Нет, не убийца. Я солдат, я воюю за веру..." Пуля пробила грудь, и черная
венозная кровь с шипом вырвалась из груди, залила полосатую майку, дрожащий
в агонии живот, потекла на бетон, стала собираться в блестящие лужицы под
капитановым телом. Солнечный тонкий луч застыл на синем неживом
подбородке...
Исса выключил камеру. "Все-таки сбился баланс, искажается цвет, - он
старался не отставать, шумно дышал в спину Афганца. - Надо у матери
спросить, в каком институте учат на оператора..."
...Его взяли утром, рано-рано. И надо же, так обидно нелепо все
произошло. Они только что законсервировали приготовленный к взрыву фугас; и
горы, любимые им белогривые хребты, причесанные бледно-оранжевым восходом,
были видны отчетливо... Ясный начинался день.
Шесть утра. Случайный патруль на перекрестке. Они побежали...
Через минуту он ощутил удар в колено и весь онемел от боли, оба его
товарища расстрелянные ворочались на мокром от крови асфальте, потом их
перевернули лицом вверх и добили короткими очередями в грудь. На серый
бордюр выложили мотки проволоки, рацию, два детонатора и видеокассету...
Должок
Родственники Иссы, как многие грозненцы, первую войну переживали в
подвалах. Когда война началась вновь, решили не испытывать судьбу и уехали в
Ингушетию. Там среди сотен беженцев в палаточном лагере переживали смуту:
Исса колол дрова, таскал воду, а в перерывах между хозяйственными работами
учился...
Здесь же Исса узнал, кто такой Аль Ваххаб.
Долгими безнадежными вечерами человек, пришедший в лагерь неизвестно
откуда, оглаживая черную неухоженную бороду, много и нудно рассказывал ему и
еще пятерым таким же, как он, подросткам суть учения, которое названо было
по имени его создателя, таинственного мыслителя из Саудовской Аравии -
учителя Аль Ваххаба, считавшего себя и пророком, и мудрецом, и еще черт-те
знает кем...
Бородач учил молодых чеченцев:
- Вы должны стать воинами Аллаха. Проклятые кяфиры, неверные собаки
несут горе, разврат и ненависть нашей земле. Они пьют без меры богомерзкие
напитки, их женщины грешны и развратны, их дети не знают слов молитвы к
всевышнему.
...Когда раненый Исса остался один, и отблески газового пламени из
чьего-то двора желтыми пятнами легли на неровные стены его палаты, он
попробовал приподняться на локтях и заглянуть за окно, туда, где пряталась,
отобранная у него свобода, но в голове зашумело, темная комната закружилась,
и он, вздохнув обреченно, опустился на подушку.
"Что меня ждет? Страшно ли мне? Наверное, страшно. Они будут бить меня.
Аллах со мной! Он даст мне силы выдержать... Но мне не хочется умирать!
Говорят, что в Москве можно красиво жить: там много женщин, денег, и
развлечений... Нет, все это придумали проклятые кяфиры! Я должен быть
сильным, ведь я воин Аллаха" - так думал Исса, лежа на казенной больничной
кровати.
Когда этой же ночью, схватив под руки, его потащили сначала по
коридору, а потом мимо притихших охранников, жавшихся к стене, дальше по
лестнице, на улицу - он глотнул свежего ночного воздуха и чуть не заплакал
от счастья: "Все-таки я везучий человек!" Его несколько грубовато затолкнули
в машину; "неизвестные", наконец, сняли маски, и Исса сказал надрывно:
- Я не предал, не предал, клянусь...
- Мы знаем. Твоя мать заплатила деньги, - эмир говорил без тени
сожаления; и не было радости на лице его. - Шестьсот пятьдесят долларов. Она
сказала, что больше у нее нет. Но эта работа, которую мы только что сделали,
стоит тысячу. Ты должен будешь отдать...
- Конечно, - Исса закивал головой, - я отработаю...
Будучи уверенным, что вряд ли кто прознает о его возвращении, Исса
рискнул остаться у матери, но жил в подвале, наружу не выходил, сюда же мать
приносила ему еду и два раза в день забирала поганое ведро.
И все-таки он собрался уходить.
Исса тер ногу и постанывал. Как ему не повезло: теперь нога, будь она
неладна, мешает ему жить полноценно. Он должен эмиру. Где взять такую
большую, по его меркам, сумму, кроме как отработать в минной войне или
подстеречь еще пару русских теток, это все ж, как-никак, двести долларов...
Он провел в яме сутки и больше не мог высидеть на одном месте.
Утром следующего дня Исса проснулся, некоторое время тихо лежал,
всматриваясь в черноту, но крышка сверху прилегала плотно, и ему стало
страшно, что он ослепнет, что глаза его потеряют зоркость. Он поднялся с
топчана, придерживая рукой одеяло, шагнул к выходу, тронув рукой лестницу, с
трудом полез наверх, приоткрыл крышку - яркий дневной свет ударил по глазам.
Исса не стерпел - выбрался наружу и, присев на край доски, стал жадно
вдыхать в себя прозрачную свежесть утра.
Двое в камуфляже с оружием вдруг выросли перед ним.
От неожиданности Исса раскрыл рот, но потянулся за пояс, вынул оттуда
пистолет и, направив на солдат, нажал курок; но пистолет почему-то не
выстрелил, тогда Исса нажал еще раз - все бесполезно... Он попытался бежать.
Его сильно ударили, потом еще - били уверенно, с пониманием дела.
Он повис на колонке, придавил рукоять - наружу с шипением вырвалась
тугая струя холодной воды; он почти терял сознание и плакал от беспомощного
своего состояния.
"О, как глупо, как глупо... Не может быть" - пустые эти слова
бестолково стучали по вискам...
Выпускник-подрывник
По приказу майора Макагонова пленника перевели из камеры, где первую
ознакомительную беседу с ним проводил калмык Савва, в ангар на первом этаже.
На втором - прямо над этим мрачным помещением располагались разведчики.
Ангар закрывался наглухо, и никто без личного разрешения начальника разведки
не мог проникнуть внутрь.
Расстраивало Макагонова то обстоятельство, что разговор с раненым
боевиком будет, что называется, в пользу бедных.
"Зря послушал коменданта, нужно было дождаться ночи и брать по-тихому,
но с другой стороны, человек мог уйти... А если и брать его, надо было
глушить семью, хотя... все равно информация ушла бы. Если он на самом деле
из группы Черного Юсупа, то концы обрублены... Те ребята ушлые - за сутки
смогут поменять все ходовые адреса. Но схроны перетаскивать - нужно время,
хотя бы дня два, - чесал майор затылок. - Если нельзя выжать из него явно
полезных фактов, тогда придется выуживать косвенные детали. Лучше так, чем
вообще ничего".
...Исса не мог унять дрожь. Но когда ему сняли с головы мешок и
развязали руки, он почувствовал некоторое облегчение, смог осмотреться.
Вдруг яркий свет ударил ему в глаза:
- Как вас зовут? - спросил его голос.
Он молчал, не понимая, что происходит. В наступившей тишине раздался
другой - жесткий, жестокий голос:
- Ты не тупи, отвечай на вопросы, нормально, - и голос повторил
последнее слово по слогам: - Нор-маль-но! Понял?
- Исса...
- Почему вы здесь оказались? - снова заговорил первый.
- Я не знаю. Мы шли домой...
За спиной Григория (они с Бестовым снимали, наконец, долгожданное
интервью с настоящим боевиком, как и обещал комендант) раздраженно
завибрировал воздух:
- Савва, корреспондентов - за дверь. Тебе полчаса. Если через полчаса
не перестанет гнать дурку, будешь ты крайним...
Савва дернулся было, но Исса, вмиг осознав всю серьезность сложившейся
ситуации, сообразил, что перед ним телевизионщики.
"У них большая камера. Значит, они с главного канала, может, даже с
самого главного... И это... - у него захолонуло сердце, - это шанс, шанс
выжить!"
...Он не хочет умирать, не хочет терпеть насилие и пытки! Он хочет
жить, жить и только жить! Как угодно и на каких угодно условиях. Все
остальное теперь не имеет значения: ни эмир, ни священная война, ни слава
воина, ни молитва аллаху, ни деньги арабов, ни честь и ни доблесть -
ни-че-го! Кроме жизни...
И он заговорил:
- Я был в группе Черного Юсупа. Его позывной Баграм. Как его зовут на
самом деле - я не знаю.
- Вы боевик?
- Нет, я не считаю себя боевиком, но я снимал подрывы техники. Но... но
сам не убивал, клянусь аллахом... Когда нас, то есть меня задержали, мы шли
закладывать фугас, но я шел тогда первый раз, я не хотел...
- А кто ваши родители? - перебив пленника, спросил Григорий.
- Мама - учительница литературы...
Голос Иссы задрожал, он всхлипнул и отвернулся совсем, но в следующее
мгновение заговорил снова, пряча лицо, чуть выравниваясь в неудобной позе на
локтях.
- Я хочу... пусть меня судят. Все готовятся к экзаменам, а я тут...
Отсижу в тюрьме и буду учиться на оператора.
- А сколько вам платили?
- Я не помню точно...
Савва не вытерпел.
- Э, морда-а! - он снова перешел на свой необычный певучий калмыкский
акцент. - Щютищь опять? Какой ты, билят, хитрый... Рюсских взрываль?
Взрыва-аль! Дэньги палучаль? Па-алуча-ль! Каяться надо, сучара, да...
Григорий молчал. Бестов отлепил лоб от резинового пыльника, чуть
подвернул видоискатель и взглянул с вопросом на Григория. Тот пожал плечами.
- Савва, хорош... Пусть люди доработают.
Гриша узнал командный голос Макагонова, в душе поблагодарил его за
участие и решил уже заканчивать, но в этот момент пленник повернул лицо к
камере, и яркий прямой свет откровенно, почти точечно высветил его черты:
прямой нос, чуть сросшиеся брови и горящие нездоровым огнем глаза.
Гриша вздрогнул.
Откуда он знает этого парня? Какие-то съемки... Но где? Ах, какой он
дурак! Ведь... ну, точно - почти месяц назад в одной из школ они снимали
торжественный вечер, на котором выпускникам, юным жителям обновленной Чечни,
вручали паспорта...
Мирная жизнь так и перла в том репортаже, как пена из кипящего мясного
бульона, - из каждого предложения, из каждого слова...
Дрожащим ломким баском юноша на бетонном полу, произносил отдельные
слова, короткие фразы, его голос тихо шелестел где-то под ногами...
- Меня зовут Исса... Я окончил школу, а сейчас поступил в Нефтяной
институт...
Григорий с нескрываемой неприязнью смотрел на раненого
студента-подрывника, и уже скорее ему захотелось выйти отсюда, закончить
этот разговор.
- Кто вас выкрал из больницы? - спросил он напоследок.
- Я не знаю...
Сбоку засопел, забеспокоился Савва.
Григорий закрыл блокнот, сунул ручку в нагрудный карман куртки и,
кивнув Бестову, шагнул к выходу.
- Олег, все понятно... Ты картинку подсними. Я - курить.
Последний фугас Иссы
Темно в Грозном ночью - нет света, нет жизни.
Минут за пятнадцать до полуночи, металлически заголосив, поехали вбок
синие ворота. Они еще не открылись до конца, а наружу уже вырвался рычащий
моторами "бардак".
Двое покачиваются на броне, придерживают длинный сверток, из люка
торчит голова водителя; броневик, не зажигая огней, лихо проносится через
"змейку" и, красиво пройдя под оранжевым светом грозэнерговских фонарей,
скрывается во мраке...
Что-то грузное, но мягкое падает на асфальт. Вслед прыгает Тимоха.
- Паша, тебе западло поддержать...
- Не трынди... Где закладывать?
- Да прямо здесь. Тут как раз саперный маршрут... Первомайка! Ништяк,
поверят.
- Реши-или,- протяжно, но утвердительно шепчет Паша Аликбаров.
Сверток подтащили к обочине и положили ровненько к самому краю
асфальта. Паша потянул на себя плотную ткань, и луна, вырвавшаяся наконец
из-за тучи, высветила безголовое человеческое тело...
- На, подложи аккуратно.
- Да какая разница. После сто пятьдесят второго его должно по всей
округе разнести, - Паша небрежно подтолкнул ногой темное круглое... - И так
сойдет. На сколько замедление ставить?
Тимоха задумался.
- Ну, да-авай на три минуты. Ты это... Рацию в карман засунь.
...Словно серая гигантская кошка, мчался по безмолвным ночным улицам
тяжеленный броневик. Все так же на броне покачивались два силуэта. Прошло
почти три минуты, и "бардак" уже подъезжал к освещенному полотну дороги у
"Грозэнерго".
- Паша, ты не лоханулся?
- Чего это?
- Ну, слышишь?
- Чего слышать-то?
- Взрыва нет.
Паша и вида не подал, что обижается на Тимохины подколы.
Еще не было случая, чтобы Паша где-то ошибся, что-то недосмотрел, и
поэтому, когда жахнуло, когда часовой у вертушки от неожиданности подпрыгнул
на месте и вмиг стряхнул тяжелую, нудную дрему, Паша только легонько ткнул
огромным кулачиной в Тимохин затылок.
- Не базарь, зема.
- А может, это не твой, - не унимался подлый сибиряк.
- Мо-ой, - с дубовой уверенностью рыкнул гигант Аликбаров.
"Бардак" снова дернулся и, проскочив все повороты и извилины
комендантского двора, стукнулся, задел бронированным боком о рампу и встал.
Через мгновение хрюкнул и заглох мотор.
Из люка медленно стала выползать фигура Лодочника.
- Ну что, нормалек? - "в никуда" спросил Лодочник. - Тимоха, подгони
закурить.
Тимоха сунул в ладонь Лодочника мятую пачку.
- Ну, полетела душа шайтанова...
- Куда она полетела? - рядом спрыгнул с брони Паша. Земля задрожала под
его стодвадцатикилограммовой массой.
- В райские кущи...
- Ну да-а! Его щас черти на сковороду прилаживают, завтра жарить
начнут.
- А почему завтра? - Тимоха улыбнулся.
- Па-очереди, потому что...
Солдаты вяло посмеялись и, позвенев оружием, отправились в
расположение. Им теперь самое время настало - выспаться после хорошей
работы.
...Гриша с Бестовым добрались до Ханкалы лишь через сутки. Весь вечер и
половину нового дня Бестов пил с Вакулой и еще двумя офицерами, фамилии
которых Гриша не запомнил. Сам он, начеркав примерный сценарий сюжета,
терпел незапланированную, но неизбежную пьянку.
"Дома" - у плацкартного вагона - без дела болтался одинокий оператор
конкурирующего канала. Бестов, маявшийся от неизбежного похмелья, заспешил к
нему, с явным намерением напиться сегодня вусмерть...
Часа через два Григорий говорил по телефону с московской редакцией.
Бестов очевидно не смог выполнить поставленную перед собой задачу и мозолил
Грише глаза.
В спутниковом телефоне противно искажался голос редакторши:
- Материал - супер. Мы ставим тебя на вечерний выпуск. Только
просьба...
Гриша нахмурился.
- Давай мы с тобой, дружочек, выбросим из сюжета так называемого
боевика... Детский сад какой-то. Боевик должен быть... Ну, я не знаю. С
бородой что ли, черный, страшный. А этот на шпану похож...
- Да ты пойми, - Грише стало неловко за весь этот разговор. - Он самый
настоящий...
- Ну, может быть. Только для сюжета не подходит. Оставляй зачистку,
митинг... стрельбу обя-за-тельно! Ну, конечно, интервью этих смешных ментов
на улице, и... в общем, все будет красиво, я думаю. А насчет боевика этого
не расстраивайся. Повезет - лучше найдешь.
- Да где, блин...
- Да, я чуть не забыла, - слышно было, как Ленок зашелестела бумажками.
- Тут тассовочка одна на ленту пришла... - шелест продолжался. - А, вот
она... Ты слушаешь?
- Слушаю, - буркнул в трубку Гриша.
- Читаю. Сегодня ночью в Ленинском районе города Грозного во время
попытки заложить фугас подорвался боевик. Так... дальше ерунда...
ля-ля-ля... а, вот: это произошло... по данным городской прокуратуры, на
улице Первома-айской... Я тебя очень прошу, ответь мне честно на вопрос: ты
сможешь подснять, ну я не знаю, место это что ли, воронку, там еще
что-нибудь...
- Лена, "что-нибудь" это как раз то, что осталось от того подрывника, и
это "что-нибудь" разлетелось по всему району, а кровавую лужу снимать,
извини, у меня на это времени нет...
- Ну и ладненько. - Ленок уже думала, по всей видимости, о чем-то
другом. - Так я побежала... Ты извини за вопрос. Я понимаю, что у вас там
дурдом, но выпуск оч-чень заинтересовался... Короче, я так и скажу - боевика
разбросало по всему району, подснять невозможно...
- Невозможно, - злобно повторил Григорий.
- И документов при нем не было?
- Не была-а... - Гришка бешено запыхтел. - Какой дурак на дело с
паспортом попрется? Сама подумай...
- Так, дружочек, я побежала. До перегона. По-ка-а... - на прощание
интимно пискнула в трубку Ленок.
