КГБ: Киевская городская библиотека URL: http://lib.misto.kiev.ua/MEMUARY/CHECHNYA/nemyshew.dhtml Вячеслав Немышев. Буча Тележурналист Вячеслав НЕМЫШЕВ провел в Чечне в общей сложности около двух лет. Результаты 27 командировок на войну - документальный фильм "Контрабасы", десятки репортажей для программ "Сегодня" и "Вести". И, наконец, вот этот результат - литературный. На основе собственных впечатлений и рассказов очевидцев журналист написал роман, первую главу которого мы предлагаем вниманию читателей. Его правильнее назвать документальным романом, потому что вымышлены здесь лишь фамилии действующих лиц. И то не всех: имена тех, кто погиб, автор оставил без изменений. Ванька Знамов открывает один глаз, разлепляет спекшееся веко другого. Служит Иван Знамов в саперном взводе, по должности он снайпер. Глаза у Ваньки черные, большие, но некрасивые, злые, как у волка. Ресницы словно пеплом присыпанные. Смотрит Ванька перед собой на мир, смотрит не моргая. Губы жмет плотно, вытягивает в нитку; желваки двумя кобелями цепными рвутся наружу. Справный солдат Ванька Знамов. Все у него ладно: и форма, подбитая по росту, и оружие черное блестящее, и ботинки армейские. Ботинки купил Ванька на рынке в Грозном. Казенная обувка снашивается в месяц, а чеченцы продают добротные берцы: подошва у них крепкая - год Ванька носит их и до сих пор не стоптал. Справностью своей Ванька гордится, других подгоняет при случае. Его уважают, слушают, боятся. За скандальный характер прозвали Ваньку Знамова коротко и лаконично - Буча. Кто-то выстрелил словом, так, по случаю, а получилось в самую десятку. Буча так Буча. На войну Ванька попал восемнадцати лет от роду. Когда в Новый год штурмовали Грозный, повезло Ваньке - не убило и не покалечило его. Сам убивать людей научился быстро, ремесло оказалось нехитрое. Наворотило в Грозном за месяц: воронки, рваные дыры в домах, жженая земля, побуревшая мерзлая кровь, солдатские бушлаты цвета немыслимого, ошметки жирной говяжьей тушенки на рукавах, пустые консервные банки, скрюченные пальцы, черные лица, телячьи мальчишеские глаза... Много мертвых. И всего за тридцать дней. Все эти дни Буча бежал, стрелял, прятался и опять стрелял, потом спал недолго и снова куда-то шел как завороженный. Кругом был чужой дымящийся город. Солдаты ковыряли черный грязный снег, рыли окопчики, землянки, кое-как обживались на войне: снег кипятили в котелках, ели с ножей армейскую тушенку, когда обвыклись, стали писать письма домой. Снайпер Поутру в четверг Ванькин земляк шустрый Петька Калюжный принялся клянчить у него папироску. Папироска эта заветная лежала глубоко в кармане у Ванькиного сердца, защищенная от ветра и дождя грязным бушлатом, а в папироску присыпал Ванька пушистой дурманящей конопли и даже табаком не стал разбавлять, прям так: чистоганом набил. - Брат, давай пыхнем... - Потерпи. - Буча, ну будь человеком! Буче надоел занудный тягомотный Петька. Из недр своего бушлата, похожего на поношенный зековский ватник, Буча достал пахучую конопляную папироску и протянул ее Петьке. - На, взрывай, зануда хреновая! Петька икнул от удовольствия и сразу повеселел: - Ништяк, братан! Щас, только камень брошу... С этими словами Петька вынул из кармана тетрадный листок, с хрустом вмял его в грязную ладонь. Буча презрительно сморщился: - Засранец. Тебе рулона в день не хватает, жрешь все подряд... - Да че едим-то? - Петька примирительно хохотнул. - Тушняк да галеты. Днище пробивает не с обжорства, а с микробов... Страдальческие рытвины резанули широкий Петькин лоб. Он сунул мятый листок в карман и выскочил из подвала на улицу. Буча лег на снарядный ящик, бессмысленно уставился в потолок. Далеко в городе громыхнуло, и сразу же после этого началась пулеметная перекличка. Петька умер, сидя на корточках, со спущенными штанами и мятым тетрадным листком в руке. Пуля бросила его на бетонный забор. Таким и нашли его бойцы: бесстыдно раскинувшим белые худые ноги. Нашли не сразу. На выстрел никто не обратил внимания: стреляли в Грозном всегда и днем и ночью. Буча и еще один солдат, стараясь не вдыхать носом воздух, натянули Петьке штаны, застегивать мокрые от снега и мочи армейские брюки не стали. Мертвого Петьку с черной влажной дырой вместо правого глаза отнесли к остальным. Мешка ему не хватило. Тогда Буча положил на Петькино лицо его же шапку, шнурки на ушанке развязались: одно серо-зеленое шерстяное ухо оттопырилось, и черная веревочка, измусоленная Петькиными пальцами, беспомощно болталась из стороны в сторону. За неделю снайпер убил еще троих из Бучиного взвода. Стрелял умело, куражился: так бьют белку сибирские охотники - целят в глаз, чтобы не испортить шкурку лесному зверьку. По почерку определили: работал профессиональный стрелок, с мелкокалиберной винтовки. ... Буча стоял перед Баклановым, не отрываясь, в упор смотрел на взводного. - Отпусти, взводный. Я его найду, матерью клянусь, - хрипел Буча, - он один работает. Обнаглел, потому что не ищут его, значит, лажать будет. Обязательно облажается! Словно цель на мушку автомата, поймал Буча баклановское переносье цепким своим волчьим взглядом: - Не отпустишь, сам уйду! Не обиделся Бакланов, посмотрел в солдатские глаза, сказал негромко: - Да иди куда хочешь! Сам знаешь, если что... я тебя не посылал! Буча ждал этих слов, крутанувшись на каблуках, ответил: - Если что, мне уже по хрену будет... Заколоченное окно "На кой черт мне это надо... кому все объяснить, чтобы поняли? Да не поймет никто. Петьку не вернуть. Засранец был, оттого и лег... Если бог есть, то завалю этого стрелка. Молись, чушило!" Буча путался в мыслях, а руки делали привычную работу: во внутренний карман армейской рубахи ближе к телу, к теплу положил он батарейку для ночной оптики, уместил в разгрузочный жилет шесть автоматных магазинов и столько же винтовочных, ласково обтер рифленые бока осколочных гранат, а в чехол на груди сунул нож. В феврале темнело рано. В темноту Буча и ушел, не сказав никому ни слова. В ночи двигался на ощупь: останавливался, приседал, упирал винтовочный приклад в плечо и смотрел в светящийся зеленый кружочек ночного оптического прицела, и снова бросал себя стремительной волчьей рысью на несколько метров вперед. Где-то гулко ухнуло, тряхануло землю, почти рядом неистово заголосил пулемет, ему подпели короткие автоматные очереди... Буча слушал войну, вслух делал выводы: - Это наши долбят! О! А это чехи в ответку начали... И не спится им, - шептал Буча. - Где же этот чертов дом? По темной улице, через пустырь добежал Буча до черной, без единого огонька громады пятиэтажного дома. Дверь в квартиру предательски заскрипела, подалась и открылась, ровно настолько, чтобы в нее можно было протиснуться одному человеку. Буча скользнул внутрь. Ванька осмотрелся: неприятный холодок, который настойчиво лез ему за шиворот, просачивался в комнату через метровую дыру в стене. По всей видимости, сюда влетел танковый кумулятивный снаряд, разворотив внутренности квартиры, только разбитое зеркало каким-то чудом осталось висеть на стене. Попав из комнаты в кухню, Ванька с удивлением заметил, что окно аккуратно заколочено листом фанеры. Кому понадобилось заколачивать окно, если в квартире никто не жил? Застучало Ванькино сердце. Ждать решил здесь. Чутье подсказывало, что попал он в десятку, вернее, прицелился, теперь остается вовремя нажать курок. Первым делом он достал с пояса фляжку с водой и жадно глотнул. Устроился на фанерном листе у газовой плиты, винтовку прислонил к стене, чтобы не мешалась. Работа предстояла тонкая, точечная, можно сказать. На полу у ног выложил пузатые "эфки", а на колени пристроил автомат. Погружаясь в мутные воды воспоминаний, Ванька не пытался упорядочить, расставить по местам временные отрезки и события. Как плоскодонная лодочка в бесконечных и таинственных речушках, блуждал Ванька в днях минувших, удивляясь тому, что в памяти сохранились воспоминания о каких-то совсем незначительных и неприлично мелких событиях. Небольшая заморочка Комбат второго батальона 237-го полка 76-й воздушно-десантной Псковской дивизии стоял перед солдатским строем, заложив руки за спину. Буча хорошо запомнил глаза комбата и голос - всегда твердый, но в этот, главный для его батальона момент будто растерянный. Будто что-то не договорил тогда комбат. - Летим в Чечню. Там небольшая заморочка. Нам доверяют важное дело, - комбат замолчал, кашлянул в кулак. - Одним словом, мы будем поддерживать конституционный порядок... Так что, если кто согласен, так сказать, участвовать, пишите заявления! Командирам рот организовать сбор заявлений и доложить. Через пару часов неровная стопка тетрадных листков с одинаковыми словами и предложениями и даже с одинаковыми грамматическими ошибками легла на стол в кабинете командира батальона. Написали все без исключения. Решением командования в Чечню не пустили выходцев из Дагестана и сержантов учебных рот. 30 ноября 1994 года батальон, в котором служил рядовой Иван Знамов, погрузили в транспортный Ил-76. Борт взял курс на Владикавказ. Пассажиры Бесланского аэропорта в первых числах декабря целую неделю с удивлением и интересом наблюдали за полевой жизнью псковских десантников. Над бурыми армейскими палатками поднимались стройные дымки. Спустя неделю колонна военной техники двинулась от Беслана на Грозный. Это была дорога в неизвестность, первый боевой марш-бросок. Впереди была Чечня. Всеми гусеницами батальон буксовал в солончаковой степи, кружил по незнакомым селам. Когда пересекли административную границу республики, наконец, появилось чувство опасности, стало ясно, что впереди батальон ждут грандиозные события. Чем меньше километров оставалось до Грозного, тем ожесточенней становились улыбки местных жителей, и ненависть их была уже столь явной, что солдаты теперь не ставили оружие на предохранители. Торжественный день первого боя был хмур, из неба сочился скудный дождь. Колонну обстреляли на окраине одного из чеченских селений, километрах в сорока от Грозного. Длинные бестолковые очереди хлестанули по дороге: сельские стрелки, замирая от гордости, поливали воздух свинцом. Все, что запомнил Ванька в своем первом бою, это урчащие воздушные потоки слева и справа: пули летели неприцельно, и от этого Ваньке становилось страшно, что убьют по глупости. Обидно будет погибнуть от пули сельского обалдуя. Ванька прицелился и начал стрелять в ответ, выпуская короткие очереди по крышам чеченских домов. Батальон занял позиции и так дружно ответил из всех автоматов, пулеметов, что бой закончился почти сразу. Сами собой затухли последние залпы. У селян закончились снаряженные магазины, а вместе с ними и желание воевать сразу с целой армией. Первая смерть В то время чеченцы еще не стали боевиками. Они не скрывались в горных лагерях, не взрывали бронетехнику на дорогах. Женщины еще не заходились в плаче, требуя вернуть мужей и сыновей, задержанных во время зачисток и спецопераций. Да и самих спецопераций еще в помине не было. Все только начиналось. Сена в этот год заготовили мало. Чечня в последнее предвоенное лето уже полыхала политическими пожарами; думали и говорили о свободе, о нефти и оружии. А травы в это время пересохли, перестоялись, так и остались некошеными, хозяева гнали стада в поле, надеясь, что скотина урвет у остывшей земли еще хоть чуточку перемерзлой травы. Мальчишка пастух, серьезный не по годам, сидел на корточках у обочины, скалил зубы и время от времени несильно взмахивал рукой, тонким прутиком чертил в воздухе невидимый полукруг. Чуть поодаль паслись коровы. Иногда какая-нибудь буренка поднимала вверх рогатую голову и обиженно мычала, выдувая из широких ноздрей густые струи пара. Колонна десантников замерла как раз напротив пасущегося стада. Коровам было все равно, кто ездит по дорогам, мальчишка же рассматривал чужих людей внимательно, словно хотел запомнить детали, лица, незнакомые слова. Десантный сержант явно не первого года службы удобно развалился на холодной броне, бережно прикрывая рукой оружие, и щурился в сторону пастушонка с опаской, но без злобы - так смотрят в зоопарке на детенышей дикого зверя. Мальчишка так запросто махал своим прутиком, что сержант проникся к нему симпатией; он спрыгнул с брони и сделал несколько шагов в его сторону. - Эй, пацан! Жрать хочешь? Мальчишка резво поднялся и настороженно посмотрел на чужого солдата. - Чего молчишь, бестолочь? Ты с этого села? - сержант сделал еще шаг к пареньку. Мальчишка не отвечал, слегка наклонил голову вперед, исподлобья чертил сержанта сорочьим взглядом. Потом попятился назад, все быстрее, быстрее и вдруг побежал. Отбежав метров на десять, он остановился, громко закричал на ломаном русском: - Кяфир ты! Уходи! Сдохнешь! Сержант даже попятился от удивления, машинально дернул автомат с плеча. Мальчишка вовсю припустился прочь от дороги, нырнул в гущу коровьих тел и пропал из виду. И в этот момент задорно и пока еще непривычно для солдатского молодняка плесканула с окраины села длинная автоматная очередь. Бойцы словно по команде присели, кто-то ткнулся подбородком в снежную кашицу. Наводчики в боевых машинах закрутили башнями, задвигали стволами крупнокалиберных пулеметов. Через пару минут суеты и бестолковых команд вся колонна вновь приготовилась к обороне. Но стрельба со стороны села прекратилась так же внезапно, как и началась. Напуганные коровы сбились в кучу, добрыми влажными глазами косились в стороны, мычали, словно просили людей не пугать их и не мучить без надобности. Минут десять снайперы щупали густой туман, до рези в глазах высматривали через оптические прицелы молочные очертания заборов, калиток, дворовых строений. Тихо было в селе, только коровы продолжали жалобно мычать, и редкие команды офицеров тонули в их утробном пении. Война закончилась, не успев начаться, только попугала издалека, прошлась рябью, как легкий ветерок по воде. И уже не страшно солдатикам, уже почти горды синелобые срочники: вот оно, страшное-смертельное - опять рядом было, почти за рукав цапнуло, обдуло холодком по щеке, но не тронуло. Значит, можно воевать-то! Поднимаются солдаты с земли, метут с бушлатов крошевой землистый снег. Только сержант не поднялся. В суете поначалу не обратили внимания, что сразу после выстрелов он неловко пошел боком, прислонился грудью к борту БМДэшки и сполз вниз под гусеницы... Сержант умер не сразу. Когда к нему подбежали, он еще дышал. Его перевернули на спину, сняли ненужный теперь бронник. Пуля вошла сбоку между пластинами бронежилета, пробила легкое и, наверное, еще что-то внутри сержантского тела. Сержант потерял сознание и начал умирать: кровь чернела на подбородке, пузырилась на губах аленькими шариками. Шарики лопались, а тело мерно вздрагивало в смертных конвульсиях... Бой По настоящему войну ощутили, когда батальон заходил в Грозный. Грузовики раскатывали по асфальту налипшую на колеса глину. Впереди, у подножия укрытого низкими облаками Сунженского хребта, виднелся чужой город. Мимо основной колонны на бешеной скорости пронеслась на грязнющем бэмсе безумная батальонная разведка. Ванька подумал: "О, хорошо-то как: не нам первыми быть. Хотя, говорят, город артиллерией обработали..." С этого момента все события того дня записались в Ванькиной памяти, как на черно-белую кинопленку: без красок и иногда без звука. Пока Ванька размышлял, вокруг по обеим сторонам улицы стали вырастать типичные городские кварталы. У подъезда мужчина беседовал с милой женщиной, она заливисто хохотала, склонившись через балконные перила первого этажа. Мужчина повернулся и помахал рукой, приветствуя военных... Их колонну обстреляли, когда первые шишиги выруливали с улицы на широкую площадь. Буча потом вспоминал и всегда удивлялся: как их всех в тот момент сразу не поубивало! Это был не обстрел, их просто залили свинцом... Выстрел из гранатомета попал под гусеницу головного танка. Танк пошел юзом, закрутился на месте и взревел, как сумасшедший. Наконец танкисты нашли цель и стали бить из пушки... по жилым домам. Стреляли до тех пор, пока танк не сожгли пятью или шестью синхронными гранатометными залпами. Ванька видел, как горел танк, как рвался боекомплект, даже выстрелы считал, но сбился. Наружу танкисты уже не вылезли. Десантники прыгали с бортов на землю, рвали на себя холодные затворы автоматов, искали глазами противника. Площадь грохотала и взрывалась, Буча стрелял, пока не кончились патроны и не задымился ствол "калашникова". А вокруг уже стали падать солдаты. Он подбежал к одному, к другому, он не видел их лиц, но чутьем понимал, что это убитые. Брошенный кем-то в неразберихе боя гранатомет Ванька подхватил на бегу и, почти не целясь, выпустил заряд. Очередной шквал огня придавил его к земле, он упал и ткнулся лицом в холодное цевье чужого автомата. Оказалось, что автомат выронил Прянишкин из третьего взвода, он лежал рядом под грязным колесом грузовика с серым лицом и открытыми в смертном ужасе глазами. Ванька тронул его и сразу отпрянул - Прянишкин был мертв. Часа через два к окруженным и истекающим кровью десантникам прорвались бэтээры с пехотой. Раненых было много, через боковые люки их грузили внутрь бронетранспортеров. Крутя башнями, наводчики жали на гашетки, и крупнокалиберные пулеметы бились в истерике, поливая горячим свинцом улицу, дома, пустые окна... В пылу боя Ванька терял слух. Черно-белое кино становилось немым. Потом звук появлялся снова - орал лейтенант Мишка Кустов: - Знамов, возьми этого! Вдвоем они перехватили раненого под мышки и за ноги и потащили. И почти сразу Ванька ощутил толчок. Он не понял, куда его ранило; нигде не болело, только по лицо вдруг потекло влажное и вязкое, а на губах стало солоно от крови. - Ну, вот и меня ранило, - одними губами прошептал Ванька, но, к своему удивлению, сознания не потерял. И в этот момент возле уха заревел лейтенант: - Все, все, брось его! Да не держи, брось, говорю! Пуля размозжила раненому голову, его кровь залила Ваньке лицо, щеки, губы... Убитого опустили на землю. - Теперь подождешь, торопиться тебе некуда, брат... Размышляя так на ходу вслух, Ванька вновь и вновь перехватывал носилки с очередным бледным обескровленным псковским десантником. Поединок Кто сказал, что солдату думать не положено? Буча думал. Хотелось ему провалиться в черное беспамятство, но не получалось. Черно-белое кино про Чечню треском заезженного кинопроектора стучало в висках. Ночь сменилась серым днем, подходили к концу первые сутки ожидания. Молчал стрелок, молчал Буча. От нечего делать он грыз сухари и думал. Когда сильно замерзал, начинал неистово шевелить пальцами рук и ног. Шевелил несколько минут до боли и ломоты в суставах. Почти не спал Ванька эти сутки, так, подремывал. На второй день его стало трясти. Он не мог понять отчего: то ли от холода, то ли от воспоминаний. Уснул он неожиданно: уронил подбородок, уперся небритым его кончиком в разгрузку... Приснился Ваньке сон. Будто сидит он, десятилетний, в лопухах на огороде, на задах у скособоченного плетня, и курит папироску. И застукал его отец. Отец ремень снял, машет им, и звук такой противный: шпок, а потом сразу клац, словно металл о металл бьется... Буча проснулся. Широко открыл глаза и почувствовал, как его постепенно и неотвратимо накрывает горячая волна ужаса. Стало жарко, даже пот по виску заструился. А двинуться не может и тело не чувствует: чужими стали руки и ноги. А тут опять: шпок и сразу клац... В Бучиной голове, наконец, стало проясняться. Мысль медленно выползла из самой глубины заиндевевшего Бучиного мозга: родной звук-то, привычный для его уха. И тут понял: это же винтовка! Только странная винтовка: негромкая, словно игрушечная, из таких стреляют в тире по жестяным медведям и зайчикам. - Ну, здравствуй, сука! - зашипел Буча, как змея. Думать и бояться не было времени: в квартире, за кухонной стенкой, работал стрелок. Буча глубоко вдохнул и медленно выпустил изо рта воздух. Дел теперь всего на три секунды: взять гранату, выдернуть предохранительное кольцо, отпустить чеку. После щелчка, который обязательно услышит тот в соседней комнате, останется три секунды. За эти главные в его девятнадцатилетней жизни мгновения нужно успеть перевернуться в сторону двери, потом одним рывком бросить гранату в комнату... - Да здравствуют три секунды! - прошептал Буча и дернул кольцо. Все произошло стремительно. Только для верности сразу после оглушительного взрыва первой гранаты туда, где сидел стрелок, он бросил вторую. Не доверяя занемелым ногам, на руках вполз в комнату и делово так, по точкам, по периметру выпустил весь магазин. Достал второй, клацнул затвором и снова: тра-та-та-та-тах... Он не стал ждать, пока развеется пыль, и поднялся на ноги. Удивлялся Ванька: не ожидал, что таким быстрым окажется этот поединок. И тут Буча понял, как ошибался: не таким наглым оказался неуловимый стрелок - на работу ходил не один. Тот, кто должен был его прикрывать, теперь корчился и хрипел на полу у Бучиных ног. Короткая очередь в спину заставила его замереть навсегда. Снайпер полулежал в углу, обхватив голову руками; он раскачивался из стороны в сторону и стонал. Его сильно контузило и посекло осколками. Через мгновение пули Бучиного автомата впились ему в грудь и лицо. А как Буче хотелось посмотреть в его глаза, сказать что-то такое, чтобы стало стрелку страшно, невыносимо страшно умирать. Но на войне не принято "играть в войну": убивать надо сразу, не раздумывая. Потом Буча сидел на кухне на том самом колченогом стуле и курил. Он глубоко затягивался, задерживал чуть не до кашля в легких дым, а потом с шумом выпускал сизые клубы табачного кумара. Где-то в городе трататакали автоматные очереди, иногда заливался грубым смехом пулемет. Ванька Знамов вмял ботинком в пол крошечный дымящийся окурок; он перешагнул через тело второго номера и присел перед куражистым. Из чехла на груди достал нож и начал резать... Трофей Большую хозяйственную сумку Буча подобрал на грозненском рынке, в нее наверняка можно было уместить спелый арбуз или килограммов десять картофеля. Петька Калюжный тогда посмеялся: - Куркуль ты, Буча, всякую дрянь подбираешь. На фиг тебе этот хлам? - Не твое дело. Сгодится. Аккуратная стрижка, чубчик белесый, в ухе маленькое серебряное кольцо. Буча смотрит в лицо мертвого снайпера. Луч фонарика светит в широко открытые голубые глаза. - Навоевался, гнида? Голову куражистого Буча засунул в сумку, улыбнулся: - Пригодилась, вишь как... Спортивную винтовку кинул через плечо. До своих решил он добираться, пока темно. Буча понимал: если он не уйдет сейчас, то окончательно замерзнет, к тому же на свету можно нарваться на боевиков -ночью-то они редко передвигались по городу. Вскидывая на спину сумку, в которой лежала голова с поникшим белесым чубчиком, подумал: "Бухнуться бы сейчас ничком на струганые деревянные доски, накрыться с головой бушлатом и спать, спать, спать... Дней пять спать, и чтоб никто не тревожил, не будил. Проснуться и сразу уехать домой в деревню. Первым делом затопить баню. Накидать в печку березовых поленьев - трех закладов хватило бы в самый раз. Потом замочить в кипятке дубовый веник, плеснуть на каменку настоявшейся воды с запахом сушеного дубового листа. От камушков такой дух пойдет с шипом да присвистом! Тут нужно выждать самую малость, а потом пар горячий ка-ак шлепнет по спине, по рукам, по щекам, дыхание перехватит..." Через полчаса он добрался до своих. Сумку бросил на ящик из-под минометных мин, сам пристроился рядом и мгновенно уснул. Снились Буче голоса. Они мешали ему, будили его. Он не хотел пробуждаться, прятался глубже в темной тягучей дреме. Через узкую щель окна в подвал, где спал Буча, ввалился новый день. Солдатские голоса разбудили его окончательно и бесповоротно. Посреди квадратного помещения стояли человек пять. Склонив головы, солдаты смотрели вниз. Там на зеленом снарядном ящике лежала голова убитого Бучей снайпера. - Буча, блин, ну дает! - Пацан сказал - пацан сделал! Солдаты переговаривались, удовлетворенно цокали языками, трогали голову с потухшими бесцветными глазами. Калмык Савва вытащил нож и уже схватил пальцами твердое, ломкое обескровленное ухо мертвого. - Дай я ухо срежу! - Буча сам пусть режет. Его чех! - Тю, гляньте, да это же русский. - Не-а! - возразил Савва. - Это хохол или прибалт. Этот, как его, лыжник... - Биатлонист, дубина калмыцкая. Вон его винтовка. Посмотри, только руками не лапай... Буча сидел на топчане и смотрел прямо перед собой. Савва повернулся на его голос. - О, проснулся! Буча, где ты его подрезал? Ты что как неживой? Узкоглазый широкоскулый калмык Савва говорил почти без акцента, но в конце фразы добавлял зачем-то с ударением кавказское короткое "да". - Буча, братан, да? Можно мне ухо резать? Буча выругался ему в ответ длинно и смачно. Потом плюнул на замызганный пол, встал и, тяжело переступая, словно ноги его были сплошь покрыты мозолями, направился в сторону выхода. - Хрен себе отрежь, рожа калмыцкая. Савва ничуть не обиделся, даже наоборот, звонко, заливисто захохотал. Засмеялись и солдаты. - Ты - братан мой, но злой, как собака. Хочешь, нож подарю? - с этими словами Савва достал черный, вороненый, с ложбинкой для кровостока нож. Клинок этот он снял с убитого боевика. Савва говорил, что нож острый, как бритва. Буча, не слушая уже никого, вырвался наружу из подвала. Его начало рвать. Черная слизь текла по губам, его трясло, словно кто хотел вынуть все его внутренности, выдернуть сердце и полоскать на свежем ветре. Пусто было в Бучиной душе, только гул стоял - долгий, тягучий, нескончаемый.... Возвращение После первой чеченской кампании вернулся Иван Знамов домой. Шестнадцатилетний брат Жорка долго вертел в руках маленький серебряный крест. Ходил за старшим по пятам; когда сели за стол, даже обиделся - посадили его с краю, далеко от брата. А сам брат-орденоносец на него даже внимания не обращал. Даже про войну брат не рассказал, молчал, как бирюк, только глазами водил и хмурился. Загордился старший: так казалось Жорке. Потом Ванька уехал в город учиться, жил в студенческом общежитии, домой приезжал редко, по праздникам. Прошло почти три года. Иногда, когда дома никого не было, Жорка подходил к шкафу, где мать хранила документы, и доставал из ящика братов орден. Прикладывал блестящий крест к груди и чуть не плакал. Провожать брата в армию Ванька не приехал - сдавал экзамены. Даже не позвонил. Ушел Жорка, еще больше на брата обиженный. Случилось это весной. А через два месяца пришло от Жорки письмо. Писал, что служит он в Дагестане в пограничных войсках. Горы кругом. Красиво. Кормят хорошо, только спать хочется. В конце письма просил передать привет брату Ивану, пусть, мол, тоже напишет ему, не обижается, если что... Три месяца потом не было от Жорки писем. Однажды утром, когда Ванькин отец собирался на работу, раздался телефонный звонок. Мать взяла трубку. На другом конце провода скрипел незнакомый голос: - Ваш сын Знамов Георгий, случайно, не приезжал домой? Жоркина мать удивленно сдвинула брови: - Кто это? Жора служит. Давно не писал. Где он? Кто это говорит? - Ваш сын самовольно покинул территорию части. Если он появится дома, вы должны незамедлительно сообщить об этом в районный военкомат... Связь оборвалась. Жоркина мать долго стояла с телефонной трубкой в руках. Через неделю в дом Знамовых почтальон принес бандероль. В грубой оберточной бумаге лежала обыкновенная видеокассета. Отец неловко нажимал кнопки заезженного видеомагнитофона, руки тряслись, будто чувствовал нехорошее. Смотрели с матерью вдвоем. На экране телевизора зарябило, заплясало, наконец, появилось изображение. Голый по пояс человек сидел на корточках, руки его были связаны сзади. К нему подошел мужчина, он скалился белозубым ртом и гладил черную окладистую бороду. В другой руке бородач сжимал длинный блестящий нож. Он нагнулся к сидящему, приподнял его голову за подбородок высоко вверх и что-то сказал на непонятном языке. Потом толкнул человека ногой, перевернул его на живот, как барана. Упершись коленом в спину пленника, бородач схватил двумя пальцами его под ноздри, оттянул голову назад и начал водить ножом по белой шее. Искаженное болью и смертельной судорогой Жоркино лицо неизвестный оператор снял крупно, смачно, чтобы было видно все... Кумыцкая мусульманская кровь текла в Бучиных жилах - степная и горячая. Долго сидел Буча у телевизора, смотрел, как режут брата. На его шее висел перехваченный тонкой смолянистой бечевкой заветный мешочек. В нем с раннего детства хранился кусок ссохшейся кожицы, оставшийся после совершения мусульманского обряда. Двумя пальцами тер Буча мешочек и шевелил губами, шептал тихо совсем, вроде как молитву читал. Просидел так до самого вечера, дотемна. Отец курил на летней кухне, целую пепельницу набил "Беломором". - Бать, ты в прокуратуру сходи. Отдай кассету. - Ванька помолчал минуту и снова обратился к отцу. - Я на столе деньги оставил. Отнеси в больницу врачам. Пусть за матерью как следует посмотрят... Отец вдавил в кучу окурков дымящуюся беломорину: - Ты куда собрался? - На кудыкину гору, батя... - Вань, может, не он это на кассете? Буча выдохнул почти шепотом: - Он, батя. Сходи в прокуратуру... - Не езди ты туда, сынок. Мать пожалей. Вон там опять не пойми что. Кто кого стреляет, зачем? Вначале говорили, что против мусульман война. Теперь чечены с дагестанцами сошлись биться. Или я ошибаюсь? Не дождавшись ответа, продолжил: - Ты ведь тоже по Корану жить должен, а там сказано, что нельзя мусульманину убивать брата по вере... Отдышался отец и тихо спросил: - Небось, больно ему было? А, Ванька? Больно, не знаешь? - Не знаю, батя. Ты извини, мне идти надо. Не забудь про кассету. Попрощались отец с сыном сухо, даже не обнялись. Буча уехал на вокзал. Поезд до Ростова-на-Дону отходил вечером... Группа: ПРЕЗИДИУМ Сообщений: 1 051 Регистрация: 19.07.2006 Из: г. Киев, Украина ...К февралю 2000-го российские войска взяли Грозный во второй раз. Снарядов и ракет не жалели. Город, измотанный беспрерывными бомбежками и обстрелами, дымился и горел, жилые кварталы постепенно превратились в мертвые руины: обугленный кирпич раскрошился, оплавились бетонные перекрытия. Со временем война ушла в горы, улицы Грозного опустели и покрылись мягкой пепельной пылью. Поединок с фугасом По безлюдной улице шел человек. Он сильно отмахивал правой рукой, а левой придерживал полу черной кожаной куртки. Возле выгнутого дугой телеграфного столба человек замедлил шаг и остановился. Казалось, он никуда не торопился. Постоял так с минуту и вдруг сделал пару шагов за обочину, присел на корточки возле небольшой кучи ржавого мусора. Придавив острым худым коленом мягкую траву, человек делал свое дело. Перегнув несколько раз алюминиевый провод вправо-влево, вправо-влево, он щелкнул кусачками. Обрезок проволоки упал на прелую землю. Вдруг лицо его исказила страдальческая гримаса. Он выпрямил в локте руку и застонал. Однажды он сделал такую же работу, сделал хорошо, но русский снайпер достал его. Горячая пуля пробила плечо: круглая дырочка в правом плече зажила быстро, но пуля осталась под костью, и временами, особенно в непогоду, нестерпимая боль жгла тело. Человек приподнял лист фанеры. Под ним лежал большой артиллерийский снаряд. Теперь он подкатил его ближе к обочине и, повозившись немного, достал из кармана рацию. Через минуту фугас был подготовлен к атаке. Человек посмотрел на часы. - Без пятнадцати восемь... - Он задумался. - Теперь ждать, ждать и молиться... Ну что, собаки, аллах ждет вас! Он задохнулся от ненависти. Закрыл глаза и шепотом произносил по-чеченски страшные проклятия. Наконец ярость и боль отступили. Его сознание опять стало холодным и спокойным, как на работе, привычной и каждодневной. Человек сидел на корточках и всматривался в самое начало улицы. Безлюдный бульвар затянуло утренней дымкой. И вдруг промеж ветвистых деревьев показалась фигурка в защитном камуфляже, потом вторая, третья, и вот уже из-за поворота выехал бронетранспортер. Сразу зашумело на улице, загудело. Не разжимая зубов, человек произнес: - Ну, здравствуйте все! Меня зовут Ахмет! Колонна инженерной разведки растянулась метров на сто. У разрушенного здания школы саперы остановились, бэтээр медленно по инерции прокатился еще пару метров вперед и замер, клюнув носом. На Первомайской улице начинался маршрут. И всего-то нужно было пройти пару километров мимо обожженных деревьев, сквозь предательские повороты и рухнувшие стены старинных графских домов. Старлей Каргулов спрыгнул с брони, осмотрелся. Тихо было на улице: ни машин, ни случайных прохожих. "Они знают, - думал Каргулов, - все знают. Не к добру эта тишина..." - Костян, слышь! - Каргулов посмотрел на часы. - Не к добру это. Надо бы по параллельным пройти, а? - Подождем немного, - степенный Костя чиркнул зажигалкой. - А чего ждать? Идти надо по-любому, - взводный вдруг вытянулся, поправил на носу очки-велосипеды и показал рукой куда-то вперед на Первомайку. - Костян, ты глянь во-он туда... Видишь? - Нас пасут, пацаны, - спокойно, не отрывая бинокля от лица, сказал Костя. - Пусть Буча в свою оптику посмотрит. У него глаз набит. Буча опустил правое колено на асфальт и приник щекой к винтовочному прикладу. Он увидел то, что заинтересовало взводного и старшину: в конце Первомайской улицы, там, где линии пешеходных дорожек сходились в бесконечной перспективе, у дороги на корточках сидел человек. Буча поднял руку. - Обождать надо. Факт. - Буча слегка повел дулом. - Сидит, сучара. Не вижу, что он делает, спиной ко мне. - Буча, шугани его, только не мочи! В столб положи, как раз над головой ему, - сказал Костя. В утренней тишине грохот выстрела согнал с веток сонных голубей. От асфальта тяжело взлетела ворона, обиженно разевая длинный клюв. - Ты гля, чеха сдуло! - Костя не отрывался от бинокля. Буча еще какое-то время щурился в прицел, натирая небритой щекой полированный до блеска приклад винтовки. - Во гнида! Сразу ломанулся в кусты. Четко в столб попал, наверное, крошкой его посекло, - Буча поднялся с колена и прижал винтовку к груди. - Ну что, командир? Идти надо. - Ну пошли, епть! - Каргулов глупо хохотнул. Он обернулся и махнул рукой водителю: "Поехали". Бэтээр фыркнул, загудел и медленно покатился вперед. За ним потянулась на Первомайку инженерная разведка. Впереди колонны по тротуару шел Буча; длинным щупом он переворачивал картонные коробки, копошил по обочинам клубки прошлогодней травы, втыкал щуп в песчаные холмики и кучи подорожного мусора. За Бучей метрах в двадцати вторым номером грохотал по асфальту горными берцами его тезка Иван Закржевский. Колонна медленно продвигалась вперед, все так же тихо было на улице. Две женщины торопливо свернули за угол. Буча по ходу поднял взгляд, со второго этажа смотрел на него мальчишка лет шести, он потянул руку через балконные перила и помахал саперам рукой. В этот момент вышел на балкон пожилой чеченец и потащил ребенка обратно в комнату. Чем ближе подходил Буча к тому месту, где пуля из его винтовки выдолбила ямку в телеграфном столбе, откуда нырнул в кусты странный человек, тем беспокойней становилось ему; нехорошие предчувствия знакомой дрожью прошли по рукам, и холодные мурашки побежали по спине. "Надо по параллельным пройти, надо..." - думал Буча. Он нашел взглядом старлея Каргулова, тот, каким-то непонятным способом перехватил немой Бучин вопрос, сбавил шаг и что-то сказал старшине. Костя опять поднес к глазам бинокль. Инженерная разведка, всей стометровой растянутой по номерам колонной, без команды, интуитивно, стала замедлять ход. Буча свернул с главной на параллельную тротуарную дорожку, прошел немного, ступил на траву, двинулся вперед мягкой кошачьей поступью. Он рыскал взглядом, выискивал на земле что-нибудь необычное, отключился от внешнего мира и, уже не думая ни о чем, двигался вперед, подчиняясь одной только интуиции. И вдруг замер. Холодная волна прокатилась по затылку и спине: под ногами в траве он увидел то, что искал. Провода! Думать в такой момент было равнозначно тому, что в бою стрелять холостыми патронами. Он присел и перерезал провод кусачками. Согнувшись почти пополам, каждую секунду ожидая взрыва под ногами или очереди из развалин, рванулся Буча к дороге, к бэтээру. На бегу закричал что было сил: - Каргул! Через меня по зеленке долбаните! - И, не добежав метров десяти до брони, рухнул на асфальт. - Твою мать! Шквал огня пронесся над его головой. После того как обстреляли зеленку, Буча с Костей по проводам вышли к месту, где устроил себе лежку подрывник. - Ушел, - сказал старшина. - Ушел, - подтвердил его слова Буча. - Смылся, гад. - Все равно попадется. Не сейчас так потом, а идти за ним нет резона, - Костя пристегнул к автомату полный магазин. - Небось растяжек понаставил... Фугас лежал под куском фанеры у самой обочины. Буча вынул трубку взрывателя, скрутил в клубок обрезки синих проводов, сунул все это хозяйство в карман. Старлей Каргулов, нервно дернув стриженой головой, поддал ногой снаряд; без взрывателя это уже не фугас, просто кусок чугуна. - Хороша болванка. Сто пятьдесят второй. От САУшки. Везет тебе, Буча! - Судьба у меня такая, бучевская. Бучу давил кураж: ломило суставы, скручивало судорогой мышцы ног и рук. Хотелось ополоснуть лицо водой и глотнуть холодного пива. Он забрался на бэтээр, прислонился спиной к пулеметной башне и закрыл глаза. Каргулов, прижимая к подбородку рацию, связался с комендатурой. - В районе улицы Первомайской у кладбища обнаружен 152-миллиметровый снаряд от артиллерийской установки. Фугас обезвредили. Стрельба без последствий. Раненых и двухсотых нет. Боевиков не обнаружили, - отрапортовал взводный и переключился на прием. Старлей Каргулов Когда старший лейтенант Каргулов уезжал в Чечню, кто-то из сослуживцев сказал ему: "Тебя что, на геройство потянуло? Ты, Дима, раздолбай. А раздолбаи героями не становятся". Свои фугасы Дима не считал. Знал точно, что было их не меньше шести - по числу контузий. Взрывался Каргулов на Первомайской, на проспекте Победы, на Ленина и Красных фронтовиков и где-то еще. Но один, самый главный в своей жизни фугас он запомнил. Замечательный был фугас, знаменитый, золотой, можно сказать. Каргулов нашел его, подал сигнал, а сам присел рядом и думал, что же делать ему теперь. Фугас был подготовлен к взрыву прямо у блокпоста, и разобрать его, уничтожить на месте не представлялось возможным. Он шкрябал ногтем по чугунному брюшку и размышлял о том, что где-то совсем близко из развалин наблюдает за ним подрывник и давит на кнопку. Еще немного, и замкнется цепь, снаряд оглушительно ахнет, земля закрутится и потухнет свет... Рядом урчал бэтээр, подрагивали стальные антенны системы радиопомех - РП. На это самое РП и молился в тот момент Каргулов. Знал он, что заезженное саперное РП давно пора было списывать: работало оно через раз, и никто не мог дать гарантии, что "глушилка" не откажет... Жара стояла неистовая. Взводный обливался потом и нес на руках тридцатикилограммовую чушку артиллерийского снаряда. Шел Дима за урчащим бэтээром. Он называл РП всякими ласковыми словами, обещал поковыряться в его радиодеталях, даже корпус покрасить в яркий и жизнерадостный цвет. Страховал старлея старшина. Взводный гнал Костю прочь и при этом выбирал самые непристойные матерные выражения: - Костян, свали... Маму твою... Костя в ответ хмурился и старался идти с Каргуловым в ногу. - Маму мою не трогай. Молча неси! Уронишь, я тебе рожу набью. - Ты? - Я. - Костян, ну ты и гад! - Может, тебе очки поправить? - Может... Костя на ходу бережно, бережно потянулся к каргуловскому носу и чуть ткнул пальцем в дужку очков... - Хорошо? - Угу, - кивнул головой Дима. - Со лба сотри. В глаза течет... И вид-то у взводного был не геройский: мятая застиранная форма, стоптанные кроссовки, копеечные звезды на погонах... Воспоминания старлея прервал голос из рации: - Пенал. База на связи... Вам нужно на Ленина. Из прокуратуры заявка на саперов поступила. Женщину убили в районе Сунжи... Говорят, нашу уборщицу. Опера не могут работать. Сдернуть нужно... Поможете прокурорским, дернете, проверите на заминирование. Как понял? Прием. - Вот она, настоящая жопа! - Каргулов обреченно посмотрел на грязные свои кроссовки, потом на старшину. Тот плюнул с досады и отвернулся. С брони подал голос Буча: - Да пошли они... - От мысли, что холодного пива не пить ему при таком раскладе еще часа два, Буча рассвирепел. - Там в комендатуре дармоедов до хрена. Нам еще только трупняки ворочать... - Ты коменданту при встрече это скажешь, - Дима умел быть твердым, когда требовала ситуация. Он наклонился к рации: - База, тебя понял. Выдвигаемся на адрес. И махнул старшине: - Костян, всем грузиться. Колонну домой, управимся одной броней. Дима последним забрался на корпус, подложил под зад кусок поролона. Колонна, надымив сизыми выхлопами, набрала скорость, пошла в сторону комендатуры. Головной бэтээр с Бучей, Костей Романченко и Каргуловым на броне свернул в переулок и заюлил по грозненскому бездорожью. ...Прокурор Грозного Юрий Андреевич Золотарев к журналистам относился ровно, терпимо, но был он человеком бывалым, на своем прокурорском веку попадал в разные переплеты и поэтому старался держаться подальше от корреспондентов, но главное, от камер и фотоаппаратов. Если от слова, брошенного в частной беседе, еще можно как-то откреститься, то, попав в телевизор, пути назад уже не было. Звонил потом телефон, и в трубке раздавался недовольный, гневный голос начальства: "Ну что, телезвездой стал?" Но здесь Юрий Андреевич согласился почти сразу. Не то чтобы ему приглянулся этот молодой человек, обычный корреспондент, может, чуть болтливый, просто ситуация так сложилась. Золотарев махнул рукой на начальство и взял съемочную группу с собой. "Пусть снимают. Может, кто зашевелится наверху... Докладываешь одно - не верят, мол, плохо работаешь. А как работать? В Грозный выехать - уже подвиг. Саперов рвут, ментов рвут, моих оперов рвут. Еще и женщин беззащитных стали убивать. Эти-то чем помешали? Пятую за месяц! - Юрий Андреевич покачал головой с досады. - Пусть снимают". Женщина лежала лицом вниз, подвернув правую руку под себя, левую, видно при падении, выбросила в сторону, зажав в ней дерматиновую потертую сумку. Из сумки выпало зеркальце, губная помада, еще какая-то женская мелочь. Лица ее видно не было, но вокруг головы бурело вязкое кровяное пятно. Следователи стояли поодаль. Они уже осмотрели тело, но трогать его не стали. Ждали саперов. Одно удивило оперативников: рядом с женщиной лежала мертвая собака. Со стороны казалось, что пес спит, положив морду на лапы, уткнувшись носом в сумку женщины, но открытые глаза его уже подернулись мертвенной пленкой. Недалеко от собаки сидел на корточках чернявый мальчишка, с виду лет пятнадцати. Он с интересом рассматривал все вокруг, скалил желтые неровные зубы, казалось, он улыбается; мальчишка шмыгал носом и тер пальцами глаза. Золотарев посмотрел на журналистов. Оператор, повесив камеру на плечо, курил, безучастный ко всему происходящему, корреспондент нетерпеливо переминался с ноги на ногу. - Григорий, - Юрий Андреевич поманил его пальцем. - Подойди-ка сюда. - Тот, обрадованный вниманием прокурора, потянул из кармана ручку. - Да подожди ты! Говорить буду коротко, по делу. Что есть и никаких версий. Понял? - Спасибо, Юрий Андреич... Григорий махнул оператору: - Бест, давай... Тот, подхватил штатив, начал выставляться для съемки. - Имей в виду, снимать труп пока не надо, моих оперов тоже не трогай. Сейчас приедут саперы, вот их и мучай. Понял? - Понял, Юрий Андреич. Саперы прыгали с брони, деловито осматривались. Каргулов, прихватив веревку с крюком, шел последним. Золотарев, корреспонденты и опера заранее отошли метров на двадцать в сторону, за угол дома. И вдруг чернявый мальчишка обернулся и закричал: - Буча, Буча, это мамка-а... - И зарыдал. Один из оперов хотел удержать его, но он вырвался и бросился назад к бэтээру. - Буча, ее Пуля нашел, а я утром... Мы ждали, ждали, - он уткнулся лицом в солдатскую разгрузку и задрожал всем телом. - Мама мне приснилась, она кричала что-то... Они стояли вчетвером рядом с мертвой теткой Натальей. Никто из саперов не решался нагнуться к ней и зацепить железный крюк, чтобы дернуть и перевернуть окоченевшее тело. Может такое случиться, что щелкнет из-под тетки Натальи гранатная чека, сработает хитрая минная ловушка, и рванет воздух взрыв. На тот случай и вызвали прокурорские опера саперов. Каргулов взглянул на Бучу, на старшину, перевел взгляд на Сашку. - Отойдите все за броню. - Ты чего задумал? - Костя напрягся. - Отойди, Костян, ты меня знаешь... Когда все укрылись за бэтээром, взводный опустился на колени, положил рядом моток веревки, затянулся сильно и глубоко, обжигая догоравшей сигаретой пальцы рук; бросив окурок, он, более не раздумывая, ухватился за теткину шерстяную кофту. - Прости, теть Наташ, - и резко дернул каменное тело на себя. Новый год Он бежал, не останавливаясь, падал, сбивал в кровь колени, колючие сухие ветви рвали лицо. За спиной грохотали выстрелы, над головой свистело и урчало. Но пули жалели его, выбивали фонтанчики пыли из-под ног, врезались в кирпичные стены полуразрушенных домов. Он смеялся и грозил кулаком невидимым своим врагам. Они обыграли его, пришли раньше и успели перерезать провода. Он давно не ставил фугасы на радиоуправлении. Это было легко, но ненадежно. Радиоволну можно заглушить, а провода несли смерть наверняка. Он научился хитрить, стал изобретательным. Они находили одни его фугасы, довольные удачей потрясали автоматами, он замыкал цепь ловушки, и тогда под их ногами взрывался другой снаряд. Он остановился, чтобы отдышаться и привести себя в порядок. Стер пыль с колен, отряхнул куртку и, проведя ладонями по лицу, прочитал слова молитвы. За годы войны он привык к опасностям. Он вышел на проспект и уверенным шагом направился в сторону центрального рынка. Там была одна из его явочных квартир. Он не доверял никому и никогда не ночевал два раза подряд в одном месте. Войдя в подъезд, стукнул в дверь условным сигналом и опустил руку за пазуху, где теплел у груди пистолет. Ему открыл худой юноша и посторонился. Он осмотрелся, взглянул на юношу, спросил: - Ты сделал дело, Исса? Тот вытянулся струной: - Да, эмир, я убил русскую... ... До нового, 1995 года оставалась неделя. В доме Юсупхаджаевых наряжали елку. К этому времени подразделения десантников уже вошли в Чечню. Где-то под Аргуном шли бои. Грозный начинали бомбить по окраинам. Но никто не верил, что началась война. Елка дышала лесом. Терпкий хвойный аромат щекотал ноздри. Лапчатые ветви покалывали ладони, запястья. Ахмет сидел на полу, поджав под себя ноги, гладил кошку. Трехцветная Маха задирала морду, водила носом, принюхивалась; новый незнакомый запах пугал ее, блестящие висюльки задорили. Кошка все больше настораживалась, хвост ее нервно ходил из стороны в сторону. Маха решала: остаться, тронуть лапкой синий шарик и кататься по полу в блаженстве или убежать, забраться под диван и оттуда выжидающе смотреть на это чудо. Врожденная кошачья осторожность взяла свое. Маха вильнула хвостом и спряталась под цветастым покрывалом. - Тебе тогда было четыре года... - Отец говорил тихо, словно боялся спугнуть кошку. Ахмет вздрогнул и посмотрел на отца. - В дальней комнате прямо у печки стояла твоя кроватка. Елку я высокую принес. Ты на мысочках поднимался, все старался до веток дотянуться. Этот синий шарик тебе больше других нравился. А когда Новый год прошел, елку разобрали. Ты проснулся, увидел, что елки нет, и заплакал. А я взял тебя на руки и сказал, что ты нохча, горец, одним словом, мужчина, а мужчинам плакать нельзя. И ты понял все, утер глаза кулаком... Ахмет слушал отца невнимательно. К чему все эти разговоры, когда такое творится вокруг? Вчера приходил дядя Шамсаил. Они долго сидели с отцом на кухне, пили чай, тихо о чем-то разговаривали. Ахмет уловил лишь обрывки фраз, понял, что отец хочет уехать из Грозного, забрать всю семью и его, Ахмета. Он нахмурился, недовольно засопел, почти как отец в минуты гнева. Его судьба может измениться, он станет трусом, предателем, если его увезут далеко от родной земли. Кто же будет тогда бороться с проклятыми кяфирами? Он должен сражаться как все, как его друзья и соседи. Он должен, наконец, стать мужчиной и воином, отомстить за смерть своего деда и многих, многих родственников, сгинувших в изгнании. Русские снова хотят унизить его народ, забрать себе чеченские земли. Так говорили люди на площади. Ахмет верил им. Неделю назад он втайне от всех принес домой автомат и несколько снаряженных магазинов. Оружие спрятал в подвале, так чтобы отец не смог найти. Багаутдин взглянул на сына. - Ахмет, мы должны уехать. Я так решил. Встретим Новый год и начнем собираться. Дела плохие начинаются... - Нет. Я не поеду! Первый раз в жизни Ахмет перебил отца. Багаутдин словно ждал этого: закипел, затопал ногами, закричал на сына: - Молчи! Ты молодой, дурак, жизни не знаешь! Подвигов захотел? Делай, что отец говорит! Мать испуганно выглянула из-за двери. Отец с сыном стояли друг против друга. Ахмет смотрел тяжело, исподлобья. Багаутдин дрожал, сжимал кулаки, словно собирался ударить. - Вы что, с ума сошли! Багаутдин, опомнись, не кричи на него! - Малика двинулась на мужа. Багаутдин вдруг обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону и застонал. Острая боль пронзила тело, свело судорогой шею, потемнело в глазах. Багаутдин задохнулся и потерял сознание... За доктором в больницу бегал Ахмет. Малика сидела рядом с Багаутдином. Он уже пришел в себя: лежал на диване, смотрел в потолок, молчал. В полумраке мерцала елка, в шариках и гирляндах отражался свет настольной лампы. Врач сделал укол, посоветовал меньше нервничать, заверил Багаутдина, что страшного ничего не произошло: сердечный приступ, конечно, не шутка, но все же не инфаркт. - В нынешнее-то время не до инфарктов, - доктор грустно улыбнулся на прощание. Малика гладила мужа по руке, смотрела на осунувшееся лицо, сдерживала слезы. Багаутдин прижал ее ладошку к груди, бережно, всей пятерней прикрыл сверху, словно хотел спрятать... Первая кровь Танки вошли в Грозный 31 декабря примерно в час дня. Чья кровь пролилась первой, чеченская или русская, теперь никто не мог вспомнить. Женщины с детьми стояли на мосту и громко кричали; десантники прорывались сквозь первый бабий заслон без боя. Уже в городе танки и бээмпэшки стали жечь. С крыш и балконов по беззащитным машинам стреляли чеченские гранатометчики. Снайперы и автоматчики добивали объятых пламенем солдат. Их обгоревшие до неузнаваемости тела, словно деревья, сваленные на землю, чернели на снегу. Снег таял, потом опять крепчал мороз, он прихватывал скрюченные огнем руки. Они топорщились в стороны, тянулись к небу... Ахмет прижался к холодной стене, тяжело дышал. Ему не хватало воздуха. От мороза спасал связанный матерью свитер, он запахивал глубже полы пыльной кожаной куртки. Пар изо рта не грел заиндевевшие пальцы, они не слушались его и почти не двигались. Ахмет просунул руку под свитер и зажал ее под мышкой. Наконец стало покалывать, рука нестерпимо заболела. Ахмет прислонил к стене автомат и с удивлением посмотрел на свою ладонь. Волдыри, покрытые серой, словно поджаренной на сковороде коркой, мешали пальцам сжиматься в кулак. "Глупо как-то, руку обжег, - подумал Ахмет. - Чем это?" Не мог Ахмет вспомнить. И вдруг словно обухом по голове: вспомнил. "Живой. Живой я... - шептал одними губами Ахмет. И, не сдержавшись, радостно крикнул: - Живо-ой!" Сидевший рядом чеченец дернул его за рукав. - Ты чего орешь, молодой? Другой, лет сорока, небритый и злой, выронил изо рта неподкуренную сигарету. Его имени Ахмет не знал. Все звали его Афганцем. В правой руке Афганца остался биться одинокий огонек газовой зажигалки. - Что, бача, нервы сдают? Ты проблюйся сходи. Поможет. Привыкнешь. Не сразу, конечно, но в ритм войдешь. Ты весь магазин в него выпустил. Меня кровью забрызгал. Зачем так патроны тратишь? Нужно в голову целить. Бей одиночными. Можно два раза для верности. - Афганец достал из мятой пачки новую сигарету, подкурил, пыхнул дымком в лицо Ахмета. - Должник я у тебя с этого дня. Да не я один. Если бы солдатик тот успел шмальнуть, покосил бы всех разом. Ровно ты его приложил... Афганец улыбнулся щербатым ртом и дружески хлопнул Ахмета по плечу. Тот вздрогнул от неожиданности и вдруг вспомнил все. Заломило в затылке, в животе стало противно, тяжело. Ахмет дернулся, наклонился в сторону, по телу прошла судорога. Рвота била, выворачивала желудок наизнанку... Щелк... Щелк... Патрон на патрон. Плотно ложатся свинцовые болванчики в пружинистый желудок автоматного магазина. Пальцы слушаются Ахмета плохо, но работу выполняют исправно. Забил Ахмет шесть магазинов, удовлетворенно шмыгнул носом и откинул назад голову: в шее хрустнуло, и резануло в глазах. Ахмет зажмурился, а когда разлепил распухшие веки, увидел небо, а в небе, как в озере, купалось белое облако. Грязным рукавом он вытер мокроту под носом, сдвинул брови и нахмурился совсем по-взрослому, как отец... Солдаты валялись везде. Поначалу Ахмет заглядывал в лица мертвых. Одного даже перевернул и шарахнулся в сторону - не было у солдата лица. Они пробирались гуськом вдоль стены, перешагивая через окоченелые человеческие бугры. У скрипучей на ветру подъездной двери Ахмет неожиданно остановился и неловко согнул в колене правую ногу, покривился с досады: в такой неподходящий момент развязался шнурок. Мерзлыми пальцами принялся он затягивать шнуровку. И тут увидел Ахмет, почувствовал, как в метре от него стал подниматься от земли зелено-бурый солдатский ватник. Из-за воротника показался стриженый затылок. Ахмет с интересом рассматривал золотистый мальчишеский ежик. В какое-то мгновение он даже успел представить себе лицо этого солдата; юношеское любопытство перебарывало чувство опасности и страха. Потянулся было Ахмет к серому воротнику, к золотистому ежику, но почувствовал, что рука занята, в руке у него автомат. А "ежик" уже дергал затвор... Черный ствол смотрел в спины семерых ахметовых товарищей, успевших уйти вперед метров на десять. Еще мгновение, и зальет их рыжий свинцовым дождиком... Ахмет не целился, нажал курок, и автомат запрыгал в руках. Горячие пули ворвались в пятнистую бушлатную спину рыжего солдата. Ахмет стрелял без остановки. Палец так и застыл на курке. Пули рвали ватник, кромсали рыжий затылок, кидали уже мертвого солдата влево и вправо. Убитый дрожал в смертной агонии, его ноги в стоптанных сапогах дергались мелко, мелко: туда-сюда, туда-сюда... Обмякшее тело Ахмета подхватили и оттащили прочь. Он сорвался и упал в грязь и, почти не сознавая, где он и что происходит вокруг, мертвой хваткой обнял пальцами раскалившийся автоматный ствол... Группа боевиков осталась без связи, сели аккумуляторы на рации. Афганец командовал отрядом и принял решение переждать некоторое время. Они забились, как крысы, под рухнувшей бетонной стеной, во дворе опустевшей пятиэтажной хрущевки. У Ахмета ныла обожженная ладонь. - Ну что, бача, легче? - хрипел Афганец. - Теперь всех будем мочить, и раненых, и мертвых. Чем мертвее, тем лучше... Аллах акбар! После этого случая они стреляли всех без разбору. Чужих солдат называли кяфирами или неверными. Некоторых брали в плен, но потом тоже убивали. Так решил Афганец. Через неделю войны в ссохшейся душе Ахмета навсегда умерла жалость к людям. Интервью На выходе пуля вырвала тетке Наталье половину лица. Каргулов поднялся с колен. К нему уже спешили Буча с Костей, из-за дома выходили прокурорские и журналисты с камерой. Сын тетки Натальи Сашка остался у бэтээра. - Ну, ты дурак, Каргул... - сдавленно произнес старшина. - Поехали, - сказал Дима, не обращая внимания на слова старшины и на все происходящее вокруг. - Поехали в комендатуру. Слышь, Буча... Тот поднял глаза на старлея, кашлянул неловко, будто застыдился чего. - Ну... - Гну! Пива надо купить... - Ты дежурному доложи, - сказал Костя. - База. Пеналу... - Каргулов чуть отнес рацию от лица. Некоторое время ждал ответа. Рация зашумела: - На связи... - Отработали нормально. Что делать дальше? - Домой! - рявкнуло из рации. Юрий Андреевич Золотарев наблюдал, как работает оператор. Малый, видать, был привычный к подобным зрелищам, он с самым невозмутимым видом крутил свой объектив, выбирал нужный ракурс и снимал, отводил голову от камеры, считал секунды, потом поднимал штатив, переходил на другую точку. Золотарев обернулся к стоявшему поодаль корреспонденту: - Гриша, скажи оператору, еще пять минут... Ты меня знаешь... - Знаю, Юрий Андреич... Вы поясните, что случилось? - Да что тебе пояснять? И так все понятно. Иди саперов мучай. Они тебе такого наговорят... Саперы еще не уехали: не заводился бэтээр. Горбоносый Серега копался в моторе. Костя Романченко бранил его на чем свет стоит. В этот момент к нему и подошел Гриша. Он перекидывал листки в блокноте, нервничал, но все же решился завести разговор. Оператор молча курил, растопырив треногий штатив. - Мужики, можно с вами поговорить? - сказал Григорий. Костя обернулся, встрепенулся Буча, Каргулов, уже устроившийся на броне, лениво посмотрел на подошедших к бэтээру корреспондентов. - Да мы-то поговорим, только вы вряд ли покажете потом... - ответил Костя. - Мы из независимой телекомпании. Вы, главное, скажите, мы покажем. Точно, Бест? - Гриша посмотрел на оператора. Тот уверенно кивнул головой, весь подался вперед. Буча поднял глаза и вдруг намертво схватился взглядом с этим парнем, теребившим свой замусоленный блокнот. Буча шагнул к нему, одернул ремень автомата. Оператор каким-то тайным чувством уловил назревающий момент, и камера его, повернутая в сторону саперов, заурчала монотонно; он прильнул к видоискателю и замер. Бучу понесло. - Кто все это придумал, наворотил? А кто теперь разгребать это дерьмо будет? Войны нет, говорите? Нет? А это что? - он резко дернул плечом в сторону мертвой тетки Натальи. - Она что, не на войне померла? Криминал. Понятно. Мирная жизнь здесь, а это все не боевики сделали, а фулюганы окаянные. А нас кто рвет? Тоже фулюганы? Здесь беспредел творится. Конечно, что нас слушать? Мы контрактники, контрабасы, наемники! Только как ни верти, а фугасы с дорог мы снимаем, а они их снова ставят. Кто? А вы вон прокурора спросите. Я думаю, он вам тоже ни хрена не объяснит. Тут теперь одна правда: кому повезет, а кому нет... У нас народ в комендатуре гибнет на боевых выходах, а все молчат. Нет войны! Пока там наверху, - он махнул неопределенно рукой куда-то в сторону Северного аэропорта, - не решат по уму, тут ничего не закончится... Кровь за кровь пошла. Только мы как мужики воюем, а эти отморозки беззащитных старух убивают да прикрываются своим сраным джихадом... А на самом деле они за деньги воюют, - Буча на секунду задумался. - Впрочем, как и мы... Буча вдруг замолчал. Сзади его окликнули. - Давай, завязывай базар, пиво стынет. - Каргулов ежился на броне, чесал небритый подбородок. - Все равно не покажут, только зря воздух сотрясаешь... Буча снова взглянул на корреспондента и почему-то уверился в том, что покажут это интервью, обязательно покажут. Гриша кивнул ему головой и протянул руку. - Спасибо. Меня Григорием зовут. - Иван, - коротко ответил Буча и сдавил протянутую ему ладонь. Они разошлись в стороны, чтобы встретиться потом еще не один раз... Буча прыгнул на броню, и через минуту вместе с остальными саперами унес его бэтээр прочь, напылив и подняв с земли лежалый мусор, а Гриша заспешил обратно в Ханкалу, где располагалась база федеральных сил и их журналистский вагон, предварительно все же записав короткое интервью с суровым прокурором. В Ханкале, в темном зиндане, при свете двух свечей сидели корреспонденты центральных телеканалов и курили анашу. Стойкий запах конопли забивался в нос; дышать было тяжело, но после двух-трех затяжек в глазах переставало рябить, тело замирало, и весь мир становился маленьким, не больше этого грязного сырого подвала. Гриша тупо смотрел на коллег и молчал. Как будто где-то далеко звучали слова, фразы, смех. Грише было хорошо. Добравшись потом до своей койки в плацкартном вагоне, он засыпал почти мгновенно, но сначала летал. Летал высоко, и никто не мог его достать, заставить опуститься на эту землю, где завтра опять будут усталые нервные саперы, измотанные работой прокурорские следаки и мертвые женские тела без лиц... "Совершенно секретно" No9, 2006 г. Группа: ПРЕЗИДИУМ Сообщений: 1 051 Регистрация: 19.07.2006 Из: г. Киев, Украина ...Чай остыл. Комендант потянулся за кружкой, обхватил ее всей ладонью и поднес к губам, громко отхлебнув, сморщился, со стуком поставил кружку на стол, отодвинул ее к краю. Рядом на столе ожила рация, захрустела голосом дежурного: - Удав, Базе. - На приеме Удав,- отозвался Лобанов. - Тут двое к вам просятся, корреспонденты... Лобанов отжал кнопку. - Гони к чертовой матери. - Да один говорит, что вы его хорошо знаете. Фамилию назвал. Бестов Олег. - Бестов? - Точно так. - Пропустите. Пусть ко мне зайдут. Надо же, Бестов. Я его знаю хорошо, в горах просидели целую неделю. Веселый парнишка. Комендант снова потянулся за холодным чаем. Минут через пять в дверь постучали. - Да, заходите. Бестов растянул в улыбке рот, выкинув перед собой руку, шагнул вперед. - Борисыч, е-мое! Я знал, что мы не последний раз тогда виделись. Это Гриша, мой корреспондент. Они обнялись, словно старые друзья. Комендант поздоровался с Григорием. Бест закурил. - Ну что, - заговорил Лобанов. - Видите, что у нас творится. Сегодня подорвали саперов. Один двухсотый... Игорь Иващенко погиб. Хороший сапер был... Двоих контузило. Одним словом, воюем полным ходом. Я понимаю, что вы будете снимать свои репортажи... Сразу договоримся: я вас не знаю, и меня в кадре не показывать. Это однозначно. С саперами сами разбирайтесь. Они безбашенные. У них сегодня... - Комендант медленно опустил кулак на стол. - Эх-ма-а... Я их не трогаю в такие дни. Без толку, все равно будут пить... - Добро, Борисыч. - Бест придавил пальцем сигарету, она осталась дымиться в пепельнице. - Там, на улице, я так понял, погибшего привезли. Мы поснимаем? Только пусть кто-нибудь прокомментирует... - Это к саперам... Они вам наговорят от души. - Да мы уже встречались с ними. Помнишь, когда женщину убили недалеко от проспекта Ленина... Комендант нахмурился. - Хорошая тетка была уборщица... помогали ей чем могли. Эти твари в открытую с мужиками боятся воевать. Старух убивают... - Стул под ним жалобно скрипнул. - Ну, пошли. Вы работайте. У меня свои заботы. Зачистка ...Комендант Лобанов беседовал с начальником штаба. Тот усердно что-то доказывал ему, разворачивал толстую бухгалтерскую книгу, мельтешил и покачивался. Коменданту надоело слушать Духина, он жестом подозвал Вакулу. Тот пошел навстречу, раздвигая плечищами всех, кто не успел посторониться. - Евграфич, возьмешь с собой корреспондентов... Подожди, не кривись. Наши мужики. Я знаю их. Ну, ты скажи саперам, чтобы присмотрели... Оператор-то стреляный, а напарник его в первый раз... Так уж ты объясни парню, что почем. - Понял, Борисыч. Мы, как всегда, на точке ждем? - Зачистка без вас пойдет. Вы стойте рядом с ментами. Они обезьянник свой по-любому пристроят где-нибудь на перекрестке. Я сейчас уточню. Хотя, впрочем, Евграфич, ты уж сам определись. Добро? - Сделаем,- прогудел полковник Вакула. ...Двумя днями раньше в Октябрьском районе взяли подрывника, прихватили прямо на улице. Патруль уже возвращался на базу, когда кто-то из бойцов заметил трех человек. Те, в свою очередь, увидев военных, развернулись и дали стрекача. Их расстреляли метров с пятидесяти. Двое погибли на месте, а вот парня - совсем молодого, худющего, черноглазого - лишь подранили, прострелили ему голень. Из карманов убитых повываливали на асфальт мотки проволоки, пару детонаторов и рацию "Кенвуд". Тут и объяснения никакие не требовались. Хотели омоновцы того парня кончить на месте, но старший чего-то забоялся, так и сунули его в подвал. Но утром пришлось задержанного отдать сотрудникам местного уголовного розыска, а те по-свойски переправили пацана в девятую городскую больницу, поставили одного человека на охрану. Так бы все и закончилось, но в ночь забрались в больницу трое в масках, сунули стволы в живот охраннику-чеченцу, парня- под мышки... Только их и видели. Нынешнюю зачистку Лобанов самолично проработал, но докладывать заранее никому не стал; многие офицеры только утром и узнали, что на спецоперацию выдвигается почти весь личный состав комендатуры, совместно с омоновцами из временного отдела. ...Начальник комендантской разведки майор Василий Макагонов выжидал, чтобы попасть в волну зачистки, в первый накат: рано придешь - у ментов начнется суета, поздно - только сопли собирай с пола. А менты -ребята хоть и прожженные, но все же не разведка: поплачет тетка, поскулит, они и уйдут от греха подальше. А чего им мельтешить зазря: им до дома - рукой подать. Полтора месяца служить осталось - и конец командировке. - Глуши. Макагонов скинул ветку с брони, спрыгнул вслед, хрустнул по ней подошвой ботинка. Вон она, ментовская волна. В самый бурунчик попали. Теперь разведка неприметно сыпанула в разные стороны. Захоронились. Каждый по сторонам зыркает. А Макагонов уже отдал команду - указательным пальцем ткнул в воздух, как раз в сторону кирпичной стены, наполовину выжженной, корявой, как и весь этот, когда-то богатый чеченский дом. Хозяйка - грузная, толстозадая чеченка - заголосила, прижимая к оттопыренному, как у беременной, животу двух чернявых пацанов, вмешивая в русскую речь горский говор, пошла на Ваську Макагонова. Майор не попятился ни на миллиметр, нахохлился. - Молчи. Молчи, говорю... - Что ищете? Измучили вы на-ас! Нету в доме никого. Детей не пугайте. Аллахом клянусь, честные мы, все в войну потеряли, мужа убили, сын пропал. Что хотите?! Засомневался Васька Макагонов: громко, ненужно громко голосит хозяйка. И словно в подтверждение его мыслей где-то на заднем дворе послышались шум и гомотня - там завозились, глухо шлепнуло, будто свалилось тяжелое... Из дома показался Тимоха, за ним вывалился на крыльцо Андрюха Усатов. - Чисто... - Подождите,- сказал Макагонов. Хозяйка завыла, разворотив на всю мощность свои предпенсионные легкие. Майор шагнул на шум, доносившийся из-за сарая, щелкнул пальцами Тимохе: - Заткни ее... И в дом, в дом. Заприте всех там... Вскинулась тетка, возопила, а Тимоха, руководствуясь коротким приказом майора, ткнул ее рукоятью пээма прямо в темя. Хряцнуло у тетки в голове, и сползла она к Тимохиным берцам. Мальцов солдаты пинками загнали в дом, хозяйку вволокли и кинули в прихожке. Парень - костлявый школьник, салага доходошный, исходил кровью, цепляясь за дюймовую шею колодезного гусака, пытался встать на ноги. Савва стоял над ним, крутил в руках вороненый тэтэшник, цокал языком. Вдруг он без замаха - несильно, но болезненно всадил носок своего берца парню в ребра. - Хыг-аах, - гавкнул тот и завозился в склизлой грязи. - Ха, - ухмыльнулся Савва. - Стрелять в нас хотел. Глупый, да. Забыл с предохранителя снять. Лежка это. Вон два ствола и патроны, семь магазинов, рации две штуки. Хороший фрукт! Вован, мешок дай и скотч, да... - Рот не замотай ему, а то задохнется, - подсказывал Макагонов. - Ему еще говорить надо.- Он обратил внимание на правую ногу задержанного, на бурые от крови бинты, коростой прилипшие к голени. - А что с ногой у него? - Да вроде раненый он. Командир, похоже, это тот из девятки... - Да ты че! Которого ночью сдернули? - Точняк, он! Смерть капитана ...Тот капитан, вероятно, был добрым отцом. Слегка сощуренный взгляд, твердый, слегка небритый подбородок, волевой - чуть вперед, как у героя. Наверное, капитана не встретили в Моздоке, может, решил сэкономить на такси. Неясно. Одно неоспоримо - капитан ошибся смертельно... Выглядел он обыкновенно: джинсы, рубаха с короткими рукавами, в руке дорожная сумка. Капитан трясся на заднем сиденье в "пазике", уткнувшись в окно, чтобы не привлекать лишнего внимания. С автобуса капитана сгружали эмир и еще один боец по прозвищу Афганец. Эмир приставил к голове капитана пистолет, Афганец перехватил у него сумку, так они и сошли в районе центрального рынка. У горы мусора - битого строительного хлама - капитан стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. В трех метрах за его спиной гудел центральный рынок. Из зияющей пасти оконного проема лился в подвал белый свет, а там, где рождался этот свет, где ясный день уже переваливал за полдень, ходили по рынку люди. - Я не убивал. Выполнял приказ. Я работал в штабе. Вы зря на меня так... Давайте разберемся. У вас кто старший? Мальчишка - беспризорник, прибившийся к банде недели две назад, - копался в сумке. Сообразительный оказался парнишка: он соскочил с автобуса на въезде в город, и пока "пазик" колесил по Грозному, успел выложить, что один-одинешенек русский в автобусе, наверное, эфэсбэшник, раз не боится ничего... Исса вынул из кармана мини-камеру, развернул цветной монитор. Удобная штука: сразу видно, какая получается картинка. Вот и на этот раз настроил Исса цветовой баланс, чтобы лицо капитана стало розоватым, а не каким-то там красным или зеленым. Он вообще подумывал, когда все это закончится, подкопить денег, уехать в Москву и выучиться на оператора. Потом будет он ездить по дальним странам, снимать красивую жизнь: женщин, дорогие машины, обязательно машины... Камера в его руках дрогнула - капитан затрясся, пропал фокус. Исса расстроено вздохнул: рано ему идти в операторы, нужно еще набивать руку. Мальчишка достал из сумки документы, передал их эмиру. Тот развернул корочку, внимательно прочитал, раскрыл другую... - Орден! Н-да, воевал, значит. Убивал наш народ? - Я же говорю, что не убивал. Я думаю, стоит разобраться... - Э, русский, - из-за спины эмира подал голос Афганец. - Теперь мы сами разберемся. Ты рубаху сними, надо посмотреть, какой из тебя штабник? - Кто старший, гаваришшь? - зашипел на пленника эмир. Он был выше капитана; вздернул губу, стал смотреть снисходительно. - Я старший. Разберемся, кто ты. Не волнуйся, все честно будет. Что везешь? Куда едешь? Давай сумку посмотрим... - Снимай рубашку... Исса не видит говорящего, все его внимание захватил процесс съемки, но по голосу понял - Афганец. - Посмотрим на плечо. Может, ты снайпер? Капитан раздевается без суеты, рубаху аккуратно складывает, подворачивает рукава, смотрит по сторонам, ищет место почище. В солнечном свете плечо майора покраснело, он сдвинулся - попал в тень, и кожа приняла оттенок кирпичный. Что-то стало раздражать Иссу, да и всех остальных в этом подвале. Исса снова брал в кадр лицо капитана, потом снимал общий план: Афганца, эмира, даже пистолет за его поясом снял... Но чего-то не хватало. Чего? И тут понял Исса - страха нет в глазах жертвы, да и не похож русский капитан на жертву: смотрит почти уверенно, почти бесстрашно, чуть волнуется... Первая пуля попала капитану в пах, потом сразу две в живот. Стреляли из пистолетов Афганец и эмир. Капитан после первого выстрела согнулся пополам, сильно зажмурился. После каждого попадания он вздрагивал, но умирал молча, закусив губу... Иссу тронули за плечо. - Возьми пистолет, добей неверного, - эмир жестоко смотрел прямо в глаза. - Добей! ...Капитан лежал на куче строительного мусора, раскинув руки, неловко отвернув голову, крови почти не было, лишь на щеке капитана - черная струйка. Исса тщательно прицелился и нажал на курок. Хлопок выстрела заглушил одобрительные возгласы убийц. "Теперь и я убийца, - подумал Исса. - Нет, не убийца. Я солдат, я воюю за веру..." Пуля пробила грудь, и черная венозная кровь с шипом вырвалась из груди, залила полосатую майку, дрожащий в агонии живот, потекла на бетон, стала собираться в блестящие лужицы под капитановым телом. Солнечный тонкий луч застыл на синем неживом подбородке... Исса выключил камеру. "Все-таки сбился баланс, искажается цвет, - он старался не отставать, шумно дышал в спину Афганца. - Надо у матери спросить, в каком институте учат на оператора..." ...Его взяли утром, рано-рано. И надо же, так обидно нелепо все произошло. Они только что законсервировали приготовленный к взрыву фугас; и горы, любимые им белогривые хребты, причесанные бледно-оранжевым восходом, были видны отчетливо... Ясный начинался день. Шесть утра. Случайный патруль на перекрестке. Они побежали... Через минуту он ощутил удар в колено и весь онемел от боли, оба его товарища расстрелянные ворочались на мокром от крови асфальте, потом их перевернули лицом вверх и добили короткими очередями в грудь. На серый бордюр выложили мотки проволоки, рацию, два детонатора и видеокассету... Должок Родственники Иссы, как многие грозненцы, первую войну переживали в подвалах. Когда война началась вновь, решили не испытывать судьбу и уехали в Ингушетию. Там среди сотен беженцев в палаточном лагере переживали смуту: Исса колол дрова, таскал воду, а в перерывах между хозяйственными работами учился... Здесь же Исса узнал, кто такой Аль Ваххаб. Долгими безнадежными вечерами человек, пришедший в лагерь неизвестно откуда, оглаживая черную неухоженную бороду, много и нудно рассказывал ему и еще пятерым таким же, как он, подросткам суть учения, которое названо было по имени его создателя, таинственного мыслителя из Саудовской Аравии - учителя Аль Ваххаба, считавшего себя и пророком, и мудрецом, и еще черт-те знает кем... Бородач учил молодых чеченцев: - Вы должны стать воинами Аллаха. Проклятые кяфиры, неверные собаки несут горе, разврат и ненависть нашей земле. Они пьют без меры богомерзкие напитки, их женщины грешны и развратны, их дети не знают слов молитвы к всевышнему. ...Когда раненый Исса остался один, и отблески газового пламени из чьего-то двора желтыми пятнами легли на неровные стены его палаты, он попробовал приподняться на локтях и заглянуть за окно, туда, где пряталась, отобранная у него свобода, но в голове зашумело, темная комната закружилась, и он, вздохнув обреченно, опустился на подушку. "Что меня ждет? Страшно ли мне? Наверное, страшно. Они будут бить меня. Аллах со мной! Он даст мне силы выдержать... Но мне не хочется умирать! Говорят, что в Москве можно красиво жить: там много женщин, денег, и развлечений... Нет, все это придумали проклятые кяфиры! Я должен быть сильным, ведь я воин Аллаха" - так думал Исса, лежа на казенной больничной кровати. Когда этой же ночью, схватив под руки, его потащили сначала по коридору, а потом мимо притихших охранников, жавшихся к стене, дальше по лестнице, на улицу - он глотнул свежего ночного воздуха и чуть не заплакал от счастья: "Все-таки я везучий человек!" Его несколько грубовато затолкнули в машину; "неизвестные", наконец, сняли маски, и Исса сказал надрывно: - Я не предал, не предал, клянусь... - Мы знаем. Твоя мать заплатила деньги, - эмир говорил без тени сожаления; и не было радости на лице его. - Шестьсот пятьдесят долларов. Она сказала, что больше у нее нет. Но эта работа, которую мы только что сделали, стоит тысячу. Ты должен будешь отдать... - Конечно, - Исса закивал головой, - я отработаю... Будучи уверенным, что вряд ли кто прознает о его возвращении, Исса рискнул остаться у матери, но жил в подвале, наружу не выходил, сюда же мать приносила ему еду и два раза в день забирала поганое ведро. И все-таки он собрался уходить. Исса тер ногу и постанывал. Как ему не повезло: теперь нога, будь она неладна, мешает ему жить полноценно. Он должен эмиру. Где взять такую большую, по его меркам, сумму, кроме как отработать в минной войне или подстеречь еще пару русских теток, это все ж, как-никак, двести долларов... Он провел в яме сутки и больше не мог высидеть на одном месте. Утром следующего дня Исса проснулся, некоторое время тихо лежал, всматриваясь в черноту, но крышка сверху прилегала плотно, и ему стало страшно, что он ослепнет, что глаза его потеряют зоркость. Он поднялся с топчана, придерживая рукой одеяло, шагнул к выходу, тронув рукой лестницу, с трудом полез наверх, приоткрыл крышку - яркий дневной свет ударил по глазам. Исса не стерпел - выбрался наружу и, присев на край доски, стал жадно вдыхать в себя прозрачную свежесть утра. Двое в камуфляже с оружием вдруг выросли перед ним. От неожиданности Исса раскрыл рот, но потянулся за пояс, вынул оттуда пистолет и, направив на солдат, нажал курок; но пистолет почему-то не выстрелил, тогда Исса нажал еще раз - все бесполезно... Он попытался бежать. Его сильно ударили, потом еще - били уверенно, с пониманием дела. Он повис на колонке, придавил рукоять - наружу с шипением вырвалась тугая струя холодной воды; он почти терял сознание и плакал от беспомощного своего состояния. "О, как глупо, как глупо... Не может быть" - пустые эти слова бестолково стучали по вискам... Выпускник-подрывник По приказу майора Макагонова пленника перевели из камеры, где первую ознакомительную беседу с ним проводил калмык Савва, в ангар на первом этаже. На втором - прямо над этим мрачным помещением располагались разведчики. Ангар закрывался наглухо, и никто без личного разрешения начальника разведки не мог проникнуть внутрь. Расстраивало Макагонова то обстоятельство, что разговор с раненым боевиком будет, что называется, в пользу бедных. "Зря послушал коменданта, нужно было дождаться ночи и брать по-тихому, но с другой стороны, человек мог уйти... А если и брать его, надо было глушить семью, хотя... все равно информация ушла бы. Если он на самом деле из группы Черного Юсупа, то концы обрублены... Те ребята ушлые - за сутки смогут поменять все ходовые адреса. Но схроны перетаскивать - нужно время, хотя бы дня два, - чесал майор затылок. - Если нельзя выжать из него явно полезных фактов, тогда придется выуживать косвенные детали. Лучше так, чем вообще ничего". ...Исса не мог унять дрожь. Но когда ему сняли с головы мешок и развязали руки, он почувствовал некоторое облегчение, смог осмотреться. Вдруг яркий свет ударил ему в глаза: - Как вас зовут? - спросил его голос. Он молчал, не понимая, что происходит. В наступившей тишине раздался другой - жесткий, жестокий голос: - Ты не тупи, отвечай на вопросы, нормально, - и голос повторил последнее слово по слогам: - Нор-маль-но! Понял? - Исса... - Почему вы здесь оказались? - снова заговорил первый. - Я не знаю. Мы шли домой... За спиной Григория (они с Бестовым снимали, наконец, долгожданное интервью с настоящим боевиком, как и обещал комендант) раздраженно завибрировал воздух: - Савва, корреспондентов - за дверь. Тебе полчаса. Если через полчаса не перестанет гнать дурку, будешь ты крайним... Савва дернулся было, но Исса, вмиг осознав всю серьезность сложившейся ситуации, сообразил, что перед ним телевизионщики. "У них большая камера. Значит, они с главного канала, может, даже с самого главного... И это... - у него захолонуло сердце, - это шанс, шанс выжить!" ...Он не хочет умирать, не хочет терпеть насилие и пытки! Он хочет жить, жить и только жить! Как угодно и на каких угодно условиях. Все остальное теперь не имеет значения: ни эмир, ни священная война, ни слава воина, ни молитва аллаху, ни деньги арабов, ни честь и ни доблесть - ни-че-го! Кроме жизни... И он заговорил: - Я был в группе Черного Юсупа. Его позывной Баграм. Как его зовут на самом деле - я не знаю. - Вы боевик? - Нет, я не считаю себя боевиком, но я снимал подрывы техники. Но... но сам не убивал, клянусь аллахом... Когда нас, то есть меня задержали, мы шли закладывать фугас, но я шел тогда первый раз, я не хотел... - А кто ваши родители? - перебив пленника, спросил Григорий. - Мама - учительница литературы... Голос Иссы задрожал, он всхлипнул и отвернулся совсем, но в следующее мгновение заговорил снова, пряча лицо, чуть выравниваясь в неудобной позе на локтях. - Я хочу... пусть меня судят. Все готовятся к экзаменам, а я тут... Отсижу в тюрьме и буду учиться на оператора. - А сколько вам платили? - Я не помню точно... Савва не вытерпел. - Э, морда-а! - он снова перешел на свой необычный певучий калмыкский акцент. - Щютищь опять? Какой ты, билят, хитрый... Рюсских взрываль? Взрыва-аль! Дэньги палучаль? Па-алуча-ль! Каяться надо, сучара, да... Григорий молчал. Бестов отлепил лоб от резинового пыльника, чуть подвернул видоискатель и взглянул с вопросом на Григория. Тот пожал плечами. - Савва, хорош... Пусть люди доработают. Гриша узнал командный голос Макагонова, в душе поблагодарил его за участие и решил уже заканчивать, но в этот момент пленник повернул лицо к камере, и яркий прямой свет откровенно, почти точечно высветил его черты: прямой нос, чуть сросшиеся брови и горящие нездоровым огнем глаза. Гриша вздрогнул. Откуда он знает этого парня? Какие-то съемки... Но где? Ах, какой он дурак! Ведь... ну, точно - почти месяц назад в одной из школ они снимали торжественный вечер, на котором выпускникам, юным жителям обновленной Чечни, вручали паспорта... Мирная жизнь так и перла в том репортаже, как пена из кипящего мясного бульона, - из каждого предложения, из каждого слова... Дрожащим ломким баском юноша на бетонном полу, произносил отдельные слова, короткие фразы, его голос тихо шелестел где-то под ногами... - Меня зовут Исса... Я окончил школу, а сейчас поступил в Нефтяной институт... Григорий с нескрываемой неприязнью смотрел на раненого студента-подрывника, и уже скорее ему захотелось выйти отсюда, закончить этот разговор. - Кто вас выкрал из больницы? - спросил он напоследок. - Я не знаю... Сбоку засопел, забеспокоился Савва. Григорий закрыл блокнот, сунул ручку в нагрудный карман куртки и, кивнув Бестову, шагнул к выходу. - Олег, все понятно... Ты картинку подсними. Я - курить. Последний фугас Иссы Темно в Грозном ночью - нет света, нет жизни. Минут за пятнадцать до полуночи, металлически заголосив, поехали вбок синие ворота. Они еще не открылись до конца, а наружу уже вырвался рычащий моторами "бардак". Двое покачиваются на броне, придерживают длинный сверток, из люка торчит голова водителя; броневик, не зажигая огней, лихо проносится через "змейку" и, красиво пройдя под оранжевым светом грозэнерговских фонарей, скрывается во мраке... Что-то грузное, но мягкое падает на асфальт. Вслед прыгает Тимоха. - Паша, тебе западло поддержать... - Не трынди... Где закладывать? - Да прямо здесь. Тут как раз саперный маршрут... Первомайка! Ништяк, поверят. - Реши-или,- протяжно, но утвердительно шепчет Паша Аликбаров. Сверток подтащили к обочине и положили ровненько к самому краю асфальта. Паша потянул на себя плотную ткань, и луна, вырвавшаяся наконец из-за тучи, высветила безголовое человеческое тело... - На, подложи аккуратно. - Да какая разница. После сто пятьдесят второго его должно по всей округе разнести, - Паша небрежно подтолкнул ногой темное круглое... - И так сойдет. На сколько замедление ставить? Тимоха задумался. - Ну, да-авай на три минуты. Ты это... Рацию в карман засунь. ...Словно серая гигантская кошка, мчался по безмолвным ночным улицам тяжеленный броневик. Все так же на броне покачивались два силуэта. Прошло почти три минуты, и "бардак" уже подъезжал к освещенному полотну дороги у "Грозэнерго". - Паша, ты не лоханулся? - Чего это? - Ну, слышишь? - Чего слышать-то? - Взрыва нет. Паша и вида не подал, что обижается на Тимохины подколы. Еще не было случая, чтобы Паша где-то ошибся, что-то недосмотрел, и поэтому, когда жахнуло, когда часовой у вертушки от неожиданности подпрыгнул на месте и вмиг стряхнул тяжелую, нудную дрему, Паша только легонько ткнул огромным кулачиной в Тимохин затылок. - Не базарь, зема. - А может, это не твой, - не унимался подлый сибиряк. - Мо-ой, - с дубовой уверенностью рыкнул гигант Аликбаров. "Бардак" снова дернулся и, проскочив все повороты и извилины комендантского двора, стукнулся, задел бронированным боком о рампу и встал. Через мгновение хрюкнул и заглох мотор. Из люка медленно стала выползать фигура Лодочника. - Ну что, нормалек? - "в никуда" спросил Лодочник. - Тимоха, подгони закурить. Тимоха сунул в ладонь Лодочника мятую пачку. - Ну, полетела душа шайтанова... - Куда она полетела? - рядом спрыгнул с брони Паша. Земля задрожала под его стодвадцатикилограммовой массой. - В райские кущи... - Ну да-а! Его щас черти на сковороду прилаживают, завтра жарить начнут. - А почему завтра? - Тимоха улыбнулся. - Па-очереди, потому что... Солдаты вяло посмеялись и, позвенев оружием, отправились в расположение. Им теперь самое время настало - выспаться после хорошей работы. ...Гриша с Бестовым добрались до Ханкалы лишь через сутки. Весь вечер и половину нового дня Бестов пил с Вакулой и еще двумя офицерами, фамилии которых Гриша не запомнил. Сам он, начеркав примерный сценарий сюжета, терпел незапланированную, но неизбежную пьянку. "Дома" - у плацкартного вагона - без дела болтался одинокий оператор конкурирующего канала. Бестов, маявшийся от неизбежного похмелья, заспешил к нему, с явным намерением напиться сегодня вусмерть... Часа через два Григорий говорил по телефону с московской редакцией. Бестов очевидно не смог выполнить поставленную перед собой задачу и мозолил Грише глаза. В спутниковом телефоне противно искажался голос редакторши: - Материал - супер. Мы ставим тебя на вечерний выпуск. Только просьба... Гриша нахмурился. - Давай мы с тобой, дружочек, выбросим из сюжета так называемого боевика... Детский сад какой-то. Боевик должен быть... Ну, я не знаю. С бородой что ли, черный, страшный. А этот на шпану похож... - Да ты пойми, - Грише стало неловко за весь этот разговор. - Он самый настоящий... - Ну, может быть. Только для сюжета не подходит. Оставляй зачистку, митинг... стрельбу обя-за-тельно! Ну, конечно, интервью этих смешных ментов на улице, и... в общем, все будет красиво, я думаю. А насчет боевика этого не расстраивайся. Повезет - лучше найдешь. - Да где, блин... - Да, я чуть не забыла, - слышно было, как Ленок зашелестела бумажками. - Тут тассовочка одна на ленту пришла... - шелест продолжался. - А, вот она... Ты слушаешь? - Слушаю, - буркнул в трубку Гриша. - Читаю. Сегодня ночью в Ленинском районе города Грозного во время попытки заложить фугас подорвался боевик. Так... дальше ерунда... ля-ля-ля... а, вот: это произошло... по данным городской прокуратуры, на улице Первома-айской... Я тебя очень прошу, ответь мне честно на вопрос: ты сможешь подснять, ну я не знаю, место это что ли, воронку, там еще что-нибудь... - Лена, "что-нибудь" это как раз то, что осталось от того подрывника, и это "что-нибудь" разлетелось по всему району, а кровавую лужу снимать, извини, у меня на это времени нет... - Ну и ладненько. - Ленок уже думала, по всей видимости, о чем-то другом. - Так я побежала... Ты извини за вопрос. Я понимаю, что у вас там дурдом, но выпуск оч-чень заинтересовался... Короче, я так и скажу - боевика разбросало по всему району, подснять невозможно... - Невозможно, - злобно повторил Григорий. - И документов при нем не было? - Не была-а... - Гришка бешено запыхтел. - Какой дурак на дело с паспортом попрется? Сама подумай... - Так, дружочек, я побежала. До перегона. По-ка-а... - на прощание интимно пискнула в трубку Ленок. URL: http://lib.misto.kiev.ua/MEMUARY/CHECHNYA/nemyshew.dhtml