Майн Рид. Всадник без головы
страница №10
... это? Похоже, чтоу него нет головы. Право, нет! Что же это значит? Пресвятая
Дева! Ведь, если не знать, что это хозяин, можно до смерти
напугаться! Да хозяин ли это? Наш хозяин вроде повыше. А
голова? Святой Патрик, спаси нас и помилуй, где же она? Вряд ли
под серапе. Не похоже как будто... Что же все это значит, Тара?
Тон ирландца снова изменился — в нем слышался ужас;
соответственно изменилось и выражение его лица. Собака,
стоявшая немного впереди Фелима, тоже была встревожена. Она
чуть присела и, казалось, готова была прыгнуть вперед.
Испуганными глазами она уставилась на всадника, который был
теперь уже на расстоянии каких-нибудь полутораста шагов.
Когда Фелим задал последний вопрос, закончивший длинную
тираду, Тара жалобно завыла, будто отвечая ему.
Вслед за этим собака, словно почуяв недоброе, сорвалась с
места и бросилась навстречу странной фигуре, которая вызвала
такое недоумение и у Фелима и у нее.
На бегу она отрывисто взвизгивала; этот визг был совсем не
похож на тот бархатистый, ласковый лай, каким она обычно
приветствовала возвращающегося домой мустангера.
Когда она, не переставая визжать, подбежала к всаднику,
гнедой, в котором Фелим уже давно узнал лошадь хозяина, круто
повернул и поскакал обратно.
Когда лошадь поворачивалась, Фелим увидел — или ему
показалось, что он увидел, — то, от чего кровь застыла в его
жилах и мороз пробежал по коже.
Это была голова — голова всадника, но не на ее законном
месте — не на плечах, а в его руке, у передней луки седла!
Когда лошадь повернулась к нему боком, Фелим увидел — или
ему показалось, что он видит,-- страшное, окровавленное лицо,
наполовину заслоненное кобурой.
Больше он ничего не видел. В следующую секунду Фелим
повернулся спиной к равнине и помчался вниз по откосу со всей
скоростью, на которую только были способны его подкашивающиеся
ноги.
Глава XLIV. ЧЕТВЕРО КОМАНЧЕЙ
Фелим бежал, не останавливаясь и не оглядываясь; его рыжие
волосы встали дыбом и чуть было не сбросили шляпу с головы.
Прибежав в хижину, он закрыл дверь и забаррикадировал ее тюками
и свертками, которые лежали на полу.
Но и после этого он не чувствовал себя в безопасности.
Разве могла защитить дверь, хотя бы даже запертая на засов,
против привидения?
А то, что он видел, конечно было привидением. Разве
кто-нибудь когда-нибудь встречал такое? Человек едет верхом на
лошади и держит в руке собственную голову! Разве кто-нибудь
когда-нибудь слыхал о таком? Конечно, нет — во всяком случае,
не Фелим О'Нил.
Вне себя от ужаса, он метался по хижине: то садился на
табурет, то снова вскакивал и подкрадывался к двери, не смея,
однако, ни открыть ее, ни даже заглянуть в щелку.
Порою он дергал себя за волосы, судорожно сжимал руками
виски и протирал глаза, точно стараясь убедиться, что он не
спал и на самом деле видел эту жуткую фигуру.
Только одно обстоятельство немного успокаивало Фелима:
спускаясь по откосу, он, пока голова его была еще над краем
обрыва, оглянулся и увидел, что всадник без головы уже далеко
от Аламо и скачет галопом к лесу.
Если бы не это воспоминание, ирландец, метавшийся по
хижине, был бы перепуган еще больше.
Долго он был не в силах говорить и только иногда испускал
какие-то бессвязные восклицания.
Через некоторое время к Фелиму вернулось если не
спокойствие, то, по крайней мере, способность рассуждать, и он
снова обрел дар речи. Тут посыпались бесконечные вопросы и
восклицания. На этот раз он обращался только к самому себе.
Тары не было около него, и она не могла принять участия в
разговоре.
Он говорил тихим шепотом, словно опасаясь, что его
кто-нибудь подслушивает за стеной хакале.
— Господи Боже ты мой! Не может быть! Это не он! Святой
Патрик, защити меня! Но кто же тогда? Ведь все было как у него!
Лошадь, полосатое серапе, гетры на ногах, да и сама голова...
вот разве только лицо не его. На лицо я тоже посмотрел, да
только не разобрал,-- где уж там, когда оно все в крови! Ах!
Это не мог быть мастер Морис! Нет! Нет! Это был сон. Я спал, и
мне все привиделось. А может, виски виновато? Но я не был
настолько пьян, чтобы такое почудилось. Два раза глотнул из
кубка, два раза из бутыли — вот и все. От этого я не стал бы
пьян. Я выпивал вдвое больше — и то ничего, даже язык не
заплетался. Ей-богу! А если я был пьян, то как же я теперь
трезвый? Ведь не прошло и получаса, как я видел все это, а я
трезв, как судья. Кстати, вот и сейчас-то не худо бы выпить
капельку. А то ведь я глаз не сомкну всю ночь и все буду
думать. Что это за наваждение? И где хозяин, если это не он?
Святой Патрик! Охрани бедного, одинокого грешника — ведь
кругом него только духи и привидения...
После этого обращения к католическому святому ирландец с
еще большим благоговением обратился за помощью к другому богу,
издревле известному под именем Вакха42. Последний услышал его
мольбы. Уже через час после того, как Фелим преклонил колени
перед алтарем языческого божества, представленного в образе
бутыли с мононгахильским виски, он освободился от всех
страданий и лежал на полу хакале, позабыв не только о зрелище,
которое насмерть перепугало его, но даже о собственном
существовании.
В хижине Мориса-мустангера не слышно ни звука — даже часы
не напоминают своим тиканьем о том, что время уходит в вечность
и что еще одна ночь спустилась на землю.
Звуки слышны лишь снаружи. Но это привычные звуки --
ночные голоса леса: журчит ручей, шепчутся встревоженные
ветерком листья, стрекочут цикады. Изредка раздаются крики
какого-нибудь зверя...
Наступила полночь, но от только что взошедшей яркой луны
светло, как утром. Серебристые лучи, освещая землю, проникают в
самую чащу леса и бросают полосы света среди черных теней
деревьев.
Отдавая предпочтение тени перед светом, продвигаются
несколько всадников.
Их немного — всего лишь четверо, но вид их внушает страх.
Обнаженные красные тела, татуировка на щеках, огненные перья,
торчащие на голове, сверкающее оружие в руках — все это
свидетельствует о дикой и опасной силе.
Откуда они?
Они в военном наряде команчей. Взгляните на их раскраску,
головной убор с орлиными перьями, обнаженные руки и грудь,
штаны из оленьей кожи — и вы сразу узнаете в них индейцев,
которые вышли на разбой.
Это, должно быть, команчи; а если так, то они приехали с
запада.
Куда они едут?
На этот вопрос ответить еще легче. Всадники направляются к
хижине, где лежит мертвецки пьяный Фелим. По-видимому, цель их
набега — хакале Мориса Джеральда.
Можно ли сомневаться, что их намерения враждебны! Недаром
они в военном наряде и подкрадываются с такой осторожностью.
Недалеко от хакале они соскакивают со своих лошадей,
привязывают их к деревьям и дальше идут пешком.
Они продвигаются крадучись, стараются не шуршать опавшей
листвой и держатся в тени; часто останавливаются, зорко
всматриваясь в темноту, прислушиваясь; главарь подает команду
жестами. По всему видно, что они хотят пробраться к хижине
незаметно для тех, кто находится внутри.
И, кажется, это им вполне удается. Они стоят у стены, и,
судя по всему, их никто не увидел.
В хижине такая же полная тишина, какую соблюдают они сами.
Оттуда не доносится ни одного звука, даже пения сверчка.
А ведь один из обитателей хижины дома. Однако человек
может напиться до того, что потеряет способность не только
говорить и храпеть, но даже громко дышать; именно до такого
состояния и дошел Фелим.
Четверо команчей подкрадываются к двери и осторожно
осматривают ее.
Она заперта, но по бокам ее есть щели.
К этим щелям они прикладывают уши и, притаившись, слушают.
Не слышно ни храпа, ни дыхания.
— Возможно...--шепчет главарь одному из товарищей на
чистейшем испанском языке,-- возможно, что он еще не вернулся
домой. Хотя, казалось бы, ему уже давно пора быть тут. Может
быть, он снова куда-нибудь уехал? Помнится, за домом должен
быть навес для лошадей. Если мустангер в хижине, то мы найдем
там его гнедого. Подождите здесь, друзья, пока я схожу и
посмотрю.
Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы обследовать
примитивную конюшню. Она была пуста.
Столько же времени потребовалось на то, чтобы осмотреть
тропинку, которая вела к конюшне. На ней не было лошадиных
следов — во всяком случае, свежих.
Убедившись в этом, главарь вернулся к своим товарищам,
которые все еще стояли у двери.
— Проклятие! — воскликнул он, уже не понижая голоса.--
Его здесь нет и сегодня не было.
— Надо бы войти в хижину и удостовериться,--предложил
один из воинов на хорошем испанском языке.-- Что дурного, если
мы посмотрим, как ирландец устроил свое жилье в прерии?
— Само собой,-- ответил третий тоже на языке
Сервантеса.-- Давайте-ка заглянем и в его кладовую. Я так
голоден, что способен есть сырое мясо.
— Клянусь Богом! — прибавил четвертый, и последний, на
том же благозвучном языке.-- Я слыхал, что у него есть и свой
погребок. Если это так...
Главарь не дал ему закончить фразу. Напоминание о погребке
произвело на него магическое действие, и он тут же приступил к
делу.
Он толкнул дверь ногой.
Но она не открылась.
— Карамба! Она заперта изнутри. Чтобы в его отсутствие
никто не мог войти — ни львы, ни тигры, ни медведи, ни бизоны,
ни--ха-ха-ха!--индейцы!
Еще один сильный удар ногой по двери. Но она не поддается.
— Забаррикадирована, и чем-то довольно тяжелым — толчком
не откроешь. Ладно, посмотрим, в чем там дело.
Он вынимает мачете из ножен. В шкуре мустанга, натянутой
на легкую раму, появляется большая дыра.
В нее индеец просовывает руку и ощупью исследует
препятствие.
Тюки и свертки быстро сдвинуты с места, и дверь
распахивается.
Дикари входят. Через раскрытую дверь в хижину врывается
лунный свет.
Там, растянувшись на полу, лежит человек.
— Черт побери!
— Он спит?
— Умер, наверно, а не то он нас услышал бы.
— Нет,-- сказал главарь, нагибаясь над лежащим, — всего
только мертвецки пьян. Это слуга мустангера. Я его знаю. Судя
по нему, видно, что хозяина дома нет и давно не было. Надеюсь,
эта скотина не опустошил весь погреб, чтобы довести себя до
такого блаженного состояния... Ага, бутыль! Благоухает, как
роза. Слава мадонне Гваделупской, осталось и на нашу долю.
В несколько секунд остатки виски были выпиты. Каждому
хватило приложиться по одному разу, а на долю главаря пришлось
и больше, — несмотря на его высокое положение, у него не
хватило такта, чтобы протестовать против неравного дележа.
Что же дальше?
Рано или поздно хозяин дома должен вернуться. Гости,
безусловно, хотят с ним повидаться, — иначе зачем бы они
пришли сюда в такой поздний час? Особенно ждет встречи с ним
главарь.
Что нужно четырем индейцам от Мориса-мустангера?
Это можно узнать из их разговора — им нечего скрывать
друг от друга.
Они хотят убить его!
Это нужно главарю; остальные — только соучастники и
помощники.
Дело слишком серьезное, тут не до шуток. Он получит за это
тысячу долларов, а кроме того, удовлетворит свою жажду мести.
Три его сообщника получат по сотне долларов.
Для читателя, наверно, уже ясно, кто скрывается под маской
индейцев. Эти команчи — всего лишь мексиканцы, их главарь --
Мигуэль Диас, мустангер.
— Надо устроить засаду, — говорит Эль-Койот. — Теперь
он уже, наверно, скоро вернется. Вы, Барахо, поднимитесь на
обрыв и следите, когда он появится на равнине. Остальные пусть
остаются со мной. Он приедет со стороны Леоны. Мы можем
встретить его под откосом у большого кипариса. Это самое
подходящее место.
— Не лучше ли нам прикончить этого? — предлагает
кровожадный Барахо, указывая на Фелима — к счастью, не
сознающего, что происходит вокруг.
— Мертвый не выдаст! — присоединяется другой заговорщик.
— Наоборот, мертвый-то и выдаст, — возразил Диас. — И
зачем? Он и так не лучше мертвого, пьяница несчастный. Пусть
себе живет. Я подрядился убить только его хозяина. Идите-ка,
Барахо. Быстрей, быстрей! Отправляйтесь на обрыв. Дон Морисио
может появиться с минуты на минуту. Надо действовать без
промаха. Может быть, нам никогда больше не представится такой
случай. Лезьте на обрыв. При таком освещении вы увидите его
издалека. Как только заметите его, бегите к нам. Не мешкайте,
чтобы мы успели устроить засаду у кипариса.
Барахо подчиняется, но с видимой неохотой. Ему не повезло
в прошлую ночь — он много проиграл в монте Эль Койоту, и ему
хочется отыграться. Он хорошо знает, чем займутся его товарищи.
— Быстрей же, сеньор Висенте! — командует Диас, заметив
его колебания. — Если мы потерпим неудачу, вы потеряете
больше, чем могли бы выиграть в монте. Идите же! — продолжает
Эль-Койот подбадривающим тоном.-- Если он не появится в течение
часа, кто-нибудь сменит вас. Идите!
Барахо подчиняется; выйдя из хижины, он направляется на
свой пост — на обрыв.
Остальные располагаются в хижине, где они уже зажгли
свечу.
На столе перед ними появляется не ужин, а колода испанских
карт — неизменный спутник каждого мексиканского бродяги.
Дама и валет уже на столе, и игра в монте начинается. В
азарте игры незаметно летит время. Проходит час...
Эль-Койот держит банк.
Крики: "Дама бита!", "Валет выиграл!"--то и дело раздаются
в стенах хижины, обтянутых лошадиными шкурами.
Серебряные доллары звенят на столе. Тихо шуршат карты.
Но вот игру прерывает громкий вопль.
Это вскрикнул очнувшийся пьяница, обнаружив странное
общество, собравшееся под крышей хакале.
Игроки вскакивают из-за стола, и все трое обнажают мачете.
Жизнь Фелима висит на волоске.
Только случайность спасает ирландца.
В дверях появляется запыхавшийся Барахо.
Собственно говоря, никакие объяснения не нужны, но он с
трудом шепчет:
— Едет! Уже приближается к обрыву... Скорей, друзья,
скорей!
Ирландец спасен. Убивать его нет времени, даже если бы это
и имело смысл. Им предстоит более выгодное убийство.
Через несколько секунд ряженые уже у подножия откоса, по
которому должен спуститься всадник.
Они устраивают засаду под большим кипарисом и ждут
приближения жертвы.
Скоро раздается топот копыт. Слышен стук подков, но звуки
долетают неравномерно, точно лошадь скачет по неровной
поверхности. Наверно, всадник спускается по откосу.
Но его еще не видно. Склон погружен во мрак, так же как и
затененная деревьями речная долина, и лишь рядом с тем местом,
где прячутся убийцы, лежит узкая полоса лунного света. Но тропа
проходит не там. Всаднику придется проехать в тени кипариса.
— Не убивайте его! — шепчет Мигуэль Диас повелительным
тоном.-- Он мне нужен живым — часа на два. У меня есть на то
свои причины. Хватайте его и лошадь. Это не опасно — ведь мы
нападем неожиданно и застигнем его врасплох. А если он будет
сопротивляться, мы его пристрелим. Но первым стреляю я!
Сообщники обещают выполнить этот приказ.
Скоро им предоставляется возможность доказать искренность
их обещания. Тот, кого они ждут, уже спустился с откоса и
въезжает в тень кипариса.
— Клади оружие! Слезай! — кричит Эль-Койот, хватая
лошадь под уздцы, а трое остальных бросаются на всадника.
Тот не оказывает никакого сопротивления — не отбивается,
не хватается за нож, не стреляет и даже не вскрикивает от
негодования.
Перед ними--всадник, твердо сидящий в седле; они касаются
его руками, но он словно ничего не чувствует.
Сопротивляется только конь. Он становится на дыбы, пятится
и тянет за собой нападающих прямо в полосу лунного света.
Боже милостивый! Что это такое?
Мексиканцы все, как один, отшатываются, с криком бросаются
прочь. Это крик дикого ужаса.
Ни секунды дольше не остаются они под кипарисом — они
бегут со всех ног к чаще, где привязаны их лошади.
С лихорадочной поспешностью они вскакивают в седло и
быстро мчатся прочь.
Они увидели то, что поразило ужасом и более отважные
сердца: они увидели всадника без головы.
Глава XLV. ОБОРВАВШИЙСЯ СЛЕД
Было ли это привидение? Ведь не могло же это быть
человеком!
Такой вопрос задавали себе Эль-Койот и его охваченные
ужасом товарищи. Об этом же спрашивал себя и перепуганный
Фелим, пока у него совсем не помутилось в голове от
неоднократного обращения к бутыли и он не забыл на время свои
страхи.
О том же думали и сто других людей, которые видели
всадника без головы,--те, кто ехал с майором.
Этот жуткий призрак появился перед их глазами в более
ранний час и в месте, которое отстояло на пять миль дальше к
востоку.
Он появился с запада, — солнце слепило им глаза; они
различили только его силуэт и не увидели ничего, что делало его
похожим на Мориса-мустангера.
Фелим смотрел на всадника без головы, стоя спиной к
заходящему солнцу; ирландец заметил в нем большое сходство со
своим хозяином, хотя и не был уверен, что это действительно он.
Четыре мексиканца, знавшие Мориса-мустангера по виду,
взглянув на странного всадника при свете луны, пришли к тому же
заключению.
И Фелим и мексиканцы испытали при виде всадника без головы
дикий ужас.
Хотя участники поисков и не были так напуганы этим
загадочным явлением, но и они не знали, как его объяснить.
До момента его исчезновения никто из них и не пытался
искать объяснения, если не считать шутливого замечания
техасского старожила.
— Что вы об этом думаете, господа? — спросил майор,
обращаясь к своим спутникам.-- Признаюсь, я совершенно
озадачен.
— Проделка индейцев? — предположил кто-то. — Приманка,
чтобы завлечь нас в засаду?
— Плохая приманка, сказал бы я,-- заметил другой. --
Меня, во всяком случае, такая приманка не привлечет.
— Я полагаю, что индейцы тут ни при чем, — сказал
майор.-- Что ты по этому поводу думаешь, Спенглер?
Следопыт только покачал головой.
— Может ли это быть переряженный индеец? — снова
обратился к нему майор.
— Я знаю не больше вашего, майор,-- ответил следопыт.--
Наверно, что-нибудь в этом роде. Одно из двух: либо это
человек, либо чучело.
— Конечно, это чучело,--отозвались несколько человек с
заметным облегчением.
— Кто бы он ни был — человек, дьявол или чучело, --
заявил член отряда, первым высказавший свое мнение, — я не
вижу, почему бы нам не узнать, куда ведет его след, если,
конечно, он оставляет следы.
— Мы скоро это узнаем,-- ответил Спенглер.-- След, по
которому мы идем, ведет в ту сторону. Можно двигаться, майор?
— Конечно. Подобный пустяк не должен мешать нашим
поискам. Вперед!
Всадники поскакали вперед, некоторые из них не без
колебания. В отряде были люди, которые быстро повернули бы
обратно, будь они предоставлены самим себе. К ним принадлежал и
Колхаун. Когда он увидел всадника без головы, он оцепенел от
страха; его глаза вдруг остекленели, губы побелели, нижняя
челюсть отвисла, и он с трудом сдерживал дрожь.
Его искаженное страхом лицо, конечно, привлекло бы
внимание, если бы не общее смятение. Но все, не отрывая глаз,
смотрели на всадника без головы, пока странный призрак не
исчез. Когда же отряд двинулся вперед, отставной капитан
держался в задних рядах, и никто не обращал на него внимания.
Спенглер был прав: то место, где таинственный всадник
простоял некоторое время, лежало как раз на пути отряда.
Но там не оказалось никаких следов, словно это
действительно был призрак.
Впрочем, объяснялось это очень просто. В том месте, где
лошадь повернула,-- и еще на много миль дальше,-- поверхность
земли была густо усыпана белой галькой. Охотники называли это
место "меловой прерией". Кое-где камни были смещены и
поцарапаны — по-видимому, подковой. Однако только глаз
опытного следопыта мог различить эти следы.
Пропал и след, по которому они шли,-- след подкованного
мустанга; земля была сильно изрыта недавно побывавшим здесь
диким табуном, и поэтому отыскать какой-то определенный след
было невозможно.
Они могли бы отправиться дальше, в том направлении, куда
поехал всадник без головы. Солнце, а позже вечерняя звезда
указывали бы им путь. Но их интересовал всадник на подкованном
мустанге, и полчаса гаснувшего дневного света были потеряны на
тщетные поиски — след затерялся в меловой прерии.
Когда солнце село, Спенглер сказал, что больше ничего
сделать нельзя.
Оставалось только вернуться к лесу и расположиться
бивуаком на опушке.
Решено было возобновить поиски на рассвете. Однако этого
сделать не удалось — во всяком случае, в намеченное время.
Помешало неожиданное обстоятельство.
Не успели они разбить лагерь, как появился курьер с
депешей для майора. Бумага была из штаба в Сан-Антонио-де-Бехар
от командующего округом. Она была послана в форт, а оттуда
привезена сюда.
Майор отдал приказ седлать коней, и, прежде чем успел
высохнуть пот на усталых лошадях, драгуны уже снова сидели на
них.
Депеша извещала о появлении команчей в окрестностях
Сан-Антонио, в пятидесяти милях к востоку от Леоны.
Теперь это уже не было пустыми разговорами. Набег начался
поджогами и убийствами.
Майор получил распоряжение, не теряя времени, собрать
отряд и прислать его в Сан-Антонио. Этим и объяснялся поспешный
отъезд драгун.
Конечно, поиски следов могли бы продолжать плантаторы, но
дружба и даже родительская любовь склоняются перед
необходимостью: они отправились, захватив с собой лишь ружья, и
теперь голод гнал их домой.
Отказываться от поисков никто не собирался. Они должны
были возобновиться, лишь только участники сменят лошадей и
запасутся провизией, и продолжаться, как все заявили, "пока
несчастный юноша не будет найден".
Несколько человек остались со Спенглером, чтобы пройти по
следу американской лошади, который, по мнению следопыта, должен
был привести назад к Леоне. Остальные отправились в форт вместе
с драгунами.
Прежде чем распрощаться с Пойндекстером и его друзьями,
майор рассказал им о печальных открытиях, сделанных Спенглером.
Сам он больше не мог принимать участия в поисках и считал, что
те, кто будет их продолжать, должны знать об этом важном
обстоятельстве.
Ему было неприятно вызывать подозрения против молодого
ирландца, к которому он питал симпатию, но долг был превыше
всего. И, хотя майор не верил в виновность Мориса-мустангера --
вернее, считал ее маловероятной, тем не менее он вынужден был
признать, что против Мориса имеются серьезные улики.
Но плантатор и его друзья ни на минуту не усомнились в
виновности мустангера. Теперь, когда стало очевидно, что
индейцы здесь ни при чем, Морис Джеральд был во всеуслышание
объявлен убийцей.
В том, что было совершено убийство, никто не сомневался.
Рассказ Обердофера освещал начало трагедии. Лошадь Генри
Пойндекстера с окровавленным седлом была свидетельством ее
конца. Промежуточные звенья были без труда восстановлены
отчасти на основании находок Спенглера, отчасти просто по
догадкам.
Однако никто серьезно не задумался, что могло толкнуть
мустангера на это преступление. Ссора с Колхауном казалась всем
достаточной причиной. Очевидно, Джеральд перенес свою вражду к
Колхауну на всю семью Пойндекстеров.
Это было нелогично, но люди, которые ищут преступника,
редко рассуждают логично. Они думают только о том, чтобы
наказать его.
С этой мыслью участники поисков расстались; они должны
были снова встретиться на следующее утро и отправиться по
следам и, живыми или мертвыми, найти двух пропавших людей.
Те, кто остался со Спенглером, расположились лагерем на
полянке, выбранной майором.
Их было всего человек десять. В более сильном отряде
теперь не было нужды. Команчей в этих местах больше уже не
ждали. Не предвиделось и других опасностей. С тем, что им было
поручено, справились бы двое или трое.
Некоторые остались из любопытства, другие — просто за
компанию. Это были по большей части молодые сыновья
плантаторов; официальным главой этого отряда был Колхаун, но
подразумевалось, что руководить поисками будет следопыт
Спенглер.
Расставшись с товарищами, они не легли спать, а
расположились у ярко пылающего костра.
Еды и вина было вдоволь — драгуны, возвращавшиеся в форт,
оставили им свои запасы и полные фляги.
Однако, несмотря на это и на веселое потрескивание огня,
настоящего оживления не было.
У всех на душе были тяжесть, мешавшая им наслаждаться
удовольствием, выше которого, вероятно, нет ничего на земле.
Что перед ним тихие радости домашнего очага! Временами в
просторах прерии я и сам тосковал о них. Но теперь, оглядываясь
назад и беспристрастно сравнивая то и другое, я не могу не
воскликнуть: "Верните мне костер и моих товарищей-охотников,
дайте мне еще раз посидеть с ними у потрескивающего огня — и я
отдам вам все накопленное мною богатство и всю мою ненужную
славу! Я буду счастлив отдать вам все это вместе с заботой и
трудом, которые требуются, чтобы удержать их".
Мрачное настроение молодежи объяснить было легко: они все
еще не могли оправиться от ужаса, который внушил им всадник без
головы.
Они ломали себе голову, пробуя объяснить случившееся,
иногда даже подсмеивались над таинственным призраком, но никак
не могли освободиться от гнетущего чувства, и ни одна догадка
их не удовлетворяла. И Спенглер и Колхаун разделяли общее
настроение.
Последний, каталось, был мрачнее всех. Он сидел,
нахмурившись, в тени деревьев, поодаль от костра, и, с тех пор
как уехали драгуны, не проронил ни слова. По-видимому, ему не
хотелось присоединяться к тем, кто грелся у пылающего огня; он
предпочитал уединение, как будто опасаясь любопытных взглядов.
Взгляд его по-прежнему блуждал, а лицо сохраняло след
пережитого ужаса.
— Послушайте, Каш Колхаун! — закричал ему один из
молодых людей, уже сильно опьяневший. — Идите-ка сюда,
старина, и выпейте с нами. Мы все сочувствуем вашему горю и
поможем вашей семье отомстить убийце. Но не нужно так
поддаваться печали! Идите сюда и хлебните виски. Это будет вам
очень полезно, уверяю вас!
То ли Колхауну понравилась причина, которой объясняли его
уединение, то ли ему на самом деле вдруг захотелось побыть в
компании, но он принял приглашение и, подойдя к костру, сел
рядом с остальными. Однако, прежде чем сесть, он выпил глоток
из протянутой ему фляги.
С этой минуты он изменился, как по волшебству. Его мрачное
настроение рассеялось, он стал так весел, что вызвал даже
удивление у окружающих. Такое поведение казалось неуместным для
человека, у которого лишь утром, как предполагали, был убит
двоюродный брат.
Придя как гость, он скоро стал вести себя как хозяин.
После того как все фляги были осушены, капитан стал разливать
вино из своих, запас которых казался неистощимым. Из его
вместительных седельных сумок появлялась фляга за флягой,
оставленные его многочисленными друзьями, уехавшими с майором.
Собравшиеся у костра молодые техасские повесы,
воодушевленные примером своего предводителя, не отказались от
его угощения; они болтали, пели, плясали и хохотали. Потом
усталость взяла свое: они расположились на траве и заснули;
некоторых из них, возможно, впервые в жизни мучили пьяные
кошмары.
Отставной капитан улегся последним.
Лег он последним, но встал первым. Едва только окончился
кутеж, едва только раздался храп его собутыльников,
возвестивший, что они заснули, он поднялся и крадучись стал
пробираться среди них.
Такой же осторожной поступью он прошел на край лагеря --
туда, где была привязана к дереву его лошадь.
Отвязав поводья и бросив их на шею коня, он вскочил в
седло и бесшумно уехал.
По его поведению не было заметно, что он пьян. Наоборот,
он казался вполне трезвым и действовал, очевидно, по заранее
намеченному плану.
Какому же?
Может быть, он отправился на розыски тела из любви к
погибшему брату? Или хотел показать особое рвение, отправившись
один?
Судя по срывавшимся у него фразам, можно было подумать,
что им действительно руководили подобные намерения.
— Слава Богу, светит луна, и в моем распоряжении добрых
шесть часов. Пока эти юнцы проспятся, хватит времени обыскать
каждый уголок зарослей на две мили в окружности; и, если только
труп там, я обязательно найду его. Но что же это могло
означать? Если бы это видел только я, то подумал бы, что сошел
с ума. Но ведь все видели, все до одного! Силы небесные! Что же
это может быть?
Не успел он произнести эти слова, как с его губ сорвался
крик удивления и ужаса. Он круто остановил лошадь, словно ему
грозила смертельная опасность.
Колхаун ехал по боковой тропе к уже известной нам просеке.
Он как раз сворачивал на нее, когда вдруг увидел, что едет по
лесу еще кто-то.
Другой всадник, на коне, по-видимому, не хуже его
собственного, ехал по просеке — не медленным шагом, как он, а
быстрой рысью.
Еще задолго до того, как неизвестный всадник успел
приблизиться, Колхаун разглядел, что у него нет головы.
Ошибки быть не могло: бледные лучи луны освещали только
плечи всадника — головы не было. Это не могло быть иллюзией,
созданной лунным светом. Колхаун уже видел эту фигуру при ярком
солнечном свете.
Но теперь Колхаун увидел больше — он увидел голову: она
висела у бедра всадника, наполовину прикрытая кобурой,
запачканная кровью, страшная... Он узнал лошадь, полосатое
серапе на плечах всадника, гетры из шкуры ягуара — весь костюм
Мориса-мустангера.
У Колхауна было достаточно времени, чтобы все подробно
рассмотреть. Скованный ужасом, он стоял на боковой тропе, не в
силах двинуться с места. Лошадь, казалось, разделяла испуг
своего хозяина. Дрожа всем телом, она тоже не делала никаких
попыток убежать, даже когда всадник без головы вдруг
остановился перед ними и его гнедой конь, храпя, встал на дыбы.
Только после того как гнедой с диким ржанием, которому
эхом ответил вой бежавшей за ним собаки, повернул и поскакал
дальше по просеке,-- только тогда Колхаун пришел в себя и снова
обрел способность говорить.
— Господи! — вскрикнул он дрожащим голосом. — Что все
это значит? Что это--человек или дьявол? Или весь этот день был
только жутким сном? Или я сошел с ума? Сошел с ума, сошел с
ума!
После этой бессвязной речи Колхаун решительно дернул
поводья и круто повернул лошадь; он поскакал обратно той же
дорогой, но только гораздо быстрее, по-видимому, отказавшись от
своего намерения. Он ни разу не остановился, пока не вернулся в
лагерь.
Здесь, тихонько прокравшись к костру, он лег рядом со
своими спящими собутыльниками. Но заснуть ему не удалось--ни на
минуту не сомкнул он глаз; его трясло, как в лихорадке.
Наступившее утро осветило мертвенную бледность его лица и
блуждающие, полубезумные глаза.
Глава XLVI. ТАЙНОЕ ПРИЗНАНИЕ
На рассвете в асиенде Каса-дель-Корво и вокруг нее царило
лихорадочное возбуждение.
Во дворе толпились люди со всевозможным оружием. У одних
были длинные охотничьи ружья или двустволки, у других --
пистолеты, револьверы, у третьих — большие ножи или даже
томагавки.
Не меньшим разнообразием отличалась и их одежда: красные
фланелевые рубашки, куртки из цветных байковых одеял и
кентуккской бумазеи, коричневые брюки из домотканой шерсти и
голубые бумажные, войлочные шляпы и кожаные шапки, высокие
сапоги из дубленой кожи и гетры из оленьей шкуры. Такое сборище
сильных, вооруженных людей можно было нередко видеть в
пограничных селениях Техаса.
Ни пестрота их одежды; ни оружие ничего не говорили о
цели, с которой они собрались. Будь их намерения самыми
мирными, они все равно пришли бы вооруженные и в такой же
одежде.
Но мы знаем, для чего они здесь собрались.
Большинство из них ездили накануне с драгунами; теперь к
ним присоединились и другие — жители отдаленных плантаций, а
также охотники, которых накануне не было дома.
Количество людей, толпившихся в это утро во дворе
Каса-дель-Корво, было больше, чем накануне, хотя тогда в
поисках участвовали еще и солдаты.
Военных в толпе не было совсем, но среди собравшихся были
члены добровольной милиции, которые, хотя и не принадлежали к
регулярной армии, назывались "регулярниками".
Они не отличались от остальных ни одеждой, ни оружием, --
посторонний ни за что не узнал бы регулярника, — но они все
были знакомы друг с другом.
Все говорили об убийстве — об убийстве Генри
Пойндекстера; то и дело слышалось имя Мориса-мустангера.
Оживленные толки вызвало также появление в прерии
загадочного всадника без головы. Те, кто накануне видел его,
рассказывали о нем тем, кого там не было.
Некоторые сначала не верили, считая этот рассказ шуткой.
Однако им скоро пришлось сдаться перед единодушным
свидетельством очевидцев, и существование всадника без головы
было признано всеми.
Конечно, начались попытки разгадать это удивительное
явление и были выдвинуты самые разные предположения. Но только
одно из них казалось более или менее правдоподобным — это
известное уже предположение пограничного жителя, что лошадь
была настоящая, а всадник — чучело.
Для чего и кем это было сделано, никто даже и не пытался
объяснить.
Дело, которое собрало этих людей, не требовало особых
приготовлений. Все были уже готовы.
Их лошади стояли перед асиендой; некоторых держали под
уздцы слуги плантатора, но большинство было привязано к чему
попало.
Все знали, зачем они собрались, и ждали только, чтобы
Вудли Пойндекстер, который возглавлял отряд, подал знак к
отправлению.
Плантатор медлил, надеясь, что найдется проводник, который
мог бы указать путь на Аламо и привести отряд к хижине
Мориса-мустангера.
Такого человека среди присутствующих не оказалось.
Плантаторы, лавочники, юристы, охотники, торговцы лошадьми и
рабами — все одинаково плохо знали долину Аламо.
Только один человек в поселке мог бы взять на себя
обязанность проводника — старый Зеб Стумп. Но Зеба Стумпа
нигде не могли отыскать. Он ушел на охоту, и те, кого за ним
послали, один за другим возвращались ни с чем.
Правда, одна из обитательниц асиенды могла бы привести
отряд к жилищу предполагаемого убийцы. Но Вудли Пойндекстер не
знал этого.
И хорошо, что не знал. Если бы у гордого плантатора хоть
на миг возникли подозрения, что его дочь может быть проводником
к уединенной хижине на Аламо, он горевал бы не только о
погибшем сыне, но и о заблудшей дочери.
Последний из посланных на поиски Зеба Стумпа вернулся к
асиенде без него. Ждать больше не стали — жажда мщения была
слишком велика. Отряд тронулся в путь.
Не успели они отъехать от Каса-дель-Корво, как те двое,
кто мог бы указать им дорогу на Аламо, встретились в стенах
самой асиенды.
Эта встреча не была ни тайной, ни преднамеренной. Она была
случайной. Зеб Стумп только что вернулся с охоты и принес на
асиенду дичь, добытую с помощью его не знающего промаха ружья.
Для Зеба Стумпа Луиза Пойндекстер была, конечно, дома.
Больше того: ей очень хотелось поговорить с ним, так хотелось,
что накануне весь день, с самого восхода солнца и до заката,
она не спускала глаз с дороги за рекой.
Едва шумный отряд успел скрыться из виду, как Луиза, снова
поднявшись на асотею, заметила охотника, медленно
приближавшегося верхом на своей старой кобыле, нагруженной
обильной добычей. Зеб Стумп, несомненно, направлялся к асиенде.
Луиза очень обрадовалась, увидев огромную, неуклюжую
фигуру. Она знала, что это надежный друг, которому можно
поверить самые сокровенные тайны, а у нее была тайна, которую
она хотела ему поверить, тайна, которая вот уже сутки мучила
ее.
Еще задолго до того, как Зеб Стумп появился во дворе,
девушка уже спустилась на веранду, чтобы встретить его.
Веселый и беспечный, приближался охотник к асиенде,
очевидно ничего не подозревая о событии, погрузившем весь дом в
глубокую печаль.
Когда он заметил, что ворота заперты на засов, на лице его
появилось недоумение.
Это было необычно — во всяком случае, при новых
владельцах асиенды.
Угрюмое лицо негра, который встретил Зеба Стумпа в
воротах, еще больше удивило его.
— Что с тобой, дружище Плутон? Ты выглядишь словно енот,
у которого отрубили хвост. И почему это у вас среди бела дня
вдруг ворота на запоре? Надеюсь, ничего не случилось?
— Ох, масса Стумп, случилось! Именно случилось, несчастье
случилось! Этому малому тяжко говорить,-- большое, большое
несчастье!
— Несчастье?--воскликнул охотник. — Какое несчастье,
негр? Говори же скорее, ведь ничего не может быть страшнее
того, что написано у тебя на лице! Не случилось ли чего с твоей
молодой хозяйкой? Мисс Луиза...
— С мисс Луизой ничего не случилось. Но вроде этого...
Молодая мисс дома. Войдите, масса Стумп. Она сама скажет вам
про несчастье.
— А твой хозяин? Он дома?
— Нет-нет! Его сейчас нет. Масса сейчас далеко от дома.
Уехал четверть часа назад. Его нет сейчас дома. Он уехал в
прерию, где дикие лошади. Туда, где была охота месяц назад. Вы
ведь знаете, масса Зеб?
— В прерию, где дикие лошади? Что понесло его туда? Кто
же поехал с ним?
— С ним масса Колхаун и много других белых джентльменов.
С ним много народу поехало.
— Ну, а ваш молодой мастер Генри — он, наверно, тоже
поехал с ними?
— Ох, масса Стумп, это и есть наше горе! Вся наша беда.
Масса Генри уехал тоже. И больше не вернулся обратно. Лошадь
прибежала домой, вся вымазанная кровью. Люди говорят, что масса
Генри помер!
— Умер? Ты, наверно, шутишь? Или же всерьез говоришь?
— Ох, масса Стумп! Очень горько этому малому говорить, но
это сама правда. Все поехали искать, где он лежит.
— На, отнеси это на кухню. Здесь индюк и дикие куры. Где
мисс Луиза?
— Я здесь, мистер Стумп. Идите сюда! — ответил
серебристый голосок, хорошо знакомый охотнику, но на этот раз
такой грустный, что Зеб Стумп с трудом узнал его. — Увы! Все,
что Плутон вам сказал,-- все это правда. Мой брат пропал. Его
никто не видел с позавчерашнего вечера. Его лошадь вернулась
домой с пятнами крови на седле. О Зеб, даже страшно подумать!
— Еще бы! Он уехал куда-то, а его лошадь вернулась
одна... Я не хочу причинить вам лишней боли, мисс Луиза, но,
раз поиски продолжаются, может быть, я смогу помочь, а для
этого мне надо знать подробности.
Луиза рассказала Зебу все, что знала. Она умолчала только
о сцене в саду и о том, что ей предшествовало. В подтверждение
того, что Генри, наверно, поехал за мустангером, она сослалась
на рассказ Обердофера.
Ее голос прерывался от нестерпимого горя, которое
сменилось негодованием, когда она заговорила о том, что убийцей
ее брата считают Мориса.
— Это ложь! — вскричал охотник, разделяя ее
возмущение.--Клевета! Подлец это придумал! Еще чего! Мустангер
не из тех, кто пойдет на такое дело. И зачем ему это? Если бы
еще между ними была неприязнь — так ведь ее же не было! Я
отвечаю за мустангера — он не раз хвалил мне вашего брата.
Правда, он терпеть не мог вашего двоюродного брата,-- а кто его
любит, хотел бы я знать? Простите, что я так говорю вам. Вот
если бы между вашим братом и мустангером произошла ссора, то...
— Нет-нет! — закричала креолка, выдав себя в порыве
горя.-- Все было улажено. Генри хотел извиниться, он сам
сказал, что неправ, а Морис...
Удивленный взгляд собеседника заставил ее замолчать.
Закрыв лицо руками, она зарыдала.
— Эх, эх! — пробормотал Зеб.-- Значит, между ними
все-таки что-то было... Вы сказали, мисс Луиза, что была...
ссора между вашим братом и...
— Милый, милый Зеб! — воскликнула она, отнимая руки от
лица и глядя прямо в глаза великану-охотнику. — Обещайте мне,
что вы сохраните мою тайну! Обещайте мне как друг, как честный
и порядочный человек. Вы обещаете, правда?
Охотник вместо обещания поднял свою огромную руку и затем
выразительно ударил себя по левой стороне груди.
Через пять минут он был уже посвящен в тайну, которую
женщина редко поверяет мужчине и открывает лишь тому, кто
действительно заслуживает самого глубокого доверия.
Зеб Стумп удивился этому признанию меньше, чем можно было
ожидать; он только пробормотал про себя: "Я так и думал, что
тут что-то будет,-- особенно после той скачки по прерии".
— Что же тут такого, мисс Луиза! — продолжал он
сочувственно.-- Стыдиться здесь нечего — вот что я вам скажу.
Женщина всегда остается женщиной, в прерии так же, как и везде
на свете. И, если вы отдали свое сердце мустангеру, это еще не
значит, что вы сделали плохой выбор. Хоть он и ирландец, да не
из простых, уж вы мне поверьте! А все остальное, что вы мне
рассказали, подтверждает то, что я говорил: он не мог совершить
этого преступления, если только оно вообще было совершено.
Какие есть доказательства? Только то, что лошадь вернулась с
пятнами крови на седле?
— Увы, найдены и другие улики. Его вчера искали целый
день. Долго ехали по следам и что-то нашли, но не сказали --
что. По-моему, отец не хотел, чтобы я об этом знала, а других я
боялась спросить. Они снова поехали сегодня, незадолго перед
тем, как я увидела вас на дороге.
— А мустангер? Что он говорит в свое оправдание?
— О, я думала, что вы знаете! Ведь его тоже не могут
найти. Боже мой. Боже мой! Может быть, и он погиб от той же
руки, которая убила моего брата!
— Так, значит, они ездили по следам? Наверно, по следам
мустангера? Если только он жив, он в своей хижине на Аламо.
Почему они не поехали туда?.. А, понимаю! Ведь, кроме меня,
никто не знает толком, где это. И если их ведет молокосос
Спенглер, то он, конечно, потеряет след в меловой прерии. Так
они опять туда же поехали?
— Да. Я слышала, как кто-то из них упомянул об этом.
— Ну, если они поехали на поиски мустангера, поеду и я.
Бьюсь об заклад, я найду его раньше их!
— Потому-то мне и хотелось вас видеть. С отцом сейчас
поехало много всякого сброда. Я слышала, как они ругались,
когда уезжали. Среди них были те, которых называют
регулярниками. Они говорили о линчевании. Некоторые из них
клялись, что будут мстить без пощады. О Боже! Что, если они
найдут его и Морис не сможет как следует доказать свою
невиновность!.. В порыве необузданной злобы — а ведь среди них
еще Кассий Колхаун! — вы представляете, что они могут с ним
сделать?! Милый Зеб, ради меня, ради него,-- ведь он ваш друг!
— поскорее поезжайте на Аламо! Их непременно надо опередить и
предупредить Мориса. Ваша лошадь не из быстроногих. Возьмите
мою, возьмите любую из нашей конюшни...
— Вы правы, — прервал ее охотник, собираясь уходить.--
Это действительно может кончиться плохо для парня; я сделаю
все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Не беспокойтесь, мисс
Луиза. Времени хватит, — они еще поплутают по прерии, пока
найдут хижину. Я успею доехать и на своей старушке, а к вашей
крапчатой у меня душа не лежит. Моя-то стоит оседланная, если
только Плутон не расседлал ее. Не горюйте — может, с вашим
братишкой ничего дурного и не случилось. А что Морис-мустангер
чист, это для меня ясно как Божий день.
Сказав это, старый охотник неуклюже поклонился и вышел; а
девушка убежала к себе в комнату, чтобы успокоить свое
взволнованное сердце молитвой о спасении любимого.
Глава XLVII. ПЕРЕХВАЧЕННОЕ ПИСЬМО
Подгоняемые паническим страхом, Эль-Койот и трое его
товарищей кинулись к своим лошадям и кое-как вскарабкались в
седла.
Они и не думали возвращаться к хижине мустангера.
Наоборот, они хотели только одного — как можно дальше уехать
от уединенного жилища и от его хозяина, который появился перед
ними в таком странном облике.
В том, что это был "дон Морисио", никто из них не
сомневался. Все четверо знали его, Диас — лучше других, но
каждый из них достаточно хорошо, чтобы узнать во всаднике без
головы ирландца. Они узнали его лошадь, гетры, серапе работы
индейцев навахо, отличавшееся от обычных мексиканских серапе
своим ярким рисунком, и, наконец, его голову.
Они не задержались, чтобы рассмотреть лицо. На голове все
еще была шляпа — черное глянцевое сомбреро, которое обычно
носил Морис-мустангер. Они видели, как оно заблестело, попав в
полосу лунного света.
Кроме того, они увидели большую собаку, и Диас сразу узнал
в ней собаку ирландца. Со свирепым рычаньем пес кинулся на них.
Правда, это было уже излишне, так как они и без того бросились
бежать.
Четыре всадника во весь опор промчались по лесным зарослям
низины и поднялись в прерию по обрывистому склону, минуя место,
где предполагали совершить убийство.
Но и там они не остановились, а продолжали скакать
галопом, пока не очутились снова в лесных зарослях, где недавно
так ловко перерядились в команчей.
Обратная метаморфоза была совершена гораздо быстрее и с
меньшей тщательностью. Водой из фляг они торопливо смыли
военную раскраску, быстро вытащили из дупла свои обычные
костюмы, с не меньшей поспешностью переоделись и поскакали к
Леоне.
На обратном пути они говорили только о всаднике без
головы. Охваченные ужасом мексиканцы никак не могли себе
объяснить это сверхъестественное явление. Так ничего и не
решив, они распрощались на окраине поселка и разошлись по своим
хижинам.
— Проклятие!--воскликнул Эль-Койот, переступив порог
своего хакале и бросившись на тростниковую постель. — Едва ли
уснешь после этого. Господи, что за страшилище! Кровь стынет в
жилах! И нечем отогреться — фляга пуста. Бар закрыт. Все спят.
Матерь Божия! Что бы это могло быть? Привидение? Нет. Я ведь
сам трогал его тело, и Висенте тоже схватил его с другого бока.
Не могли же мы ошибиться! А если это чучело, то для чего и кому
оно нужно? Кому, кроме меня и моих товарищей, понадобилось
устраивать маскарад в прерии? Тысяча чертей! Какая жуткая
маска!.. Стой, да не опередили ли меня? Может, кто-нибудь
другой уже заработал тысячу долларов? Может, это был ирландец,
убитый, обезглавленный, с собственной головой в руках? Нет, не
может быть — чудовищно, неправдоподобно, невероятно! Тогда что
же?.. Ага, понял! Его могли предупредить о нашем посещении или,
во всяком случае, он мог что-нибудь заподозрить. И эта комедия
была разыграна, чтобы испугать нас. Наверно, он же сам и был
свидетелем нашего постыдного бегства. Проклятие! Но кто мог
выдать нас? Никто. Ведь никто не знал о моем плане. Как же он
мог тогда подготовить такую дьявольскую шутку?.. Ах да, я
забыл! Ведь мы ехали по прерии среди бела дня. Нас могли видеть
и разгадать наши намерения. Ну конечно же! А потом, пока мы
переодевались в лесу, он и успел все подготовить. Другого
объяснения нет. Дураки! Испугались чучела! Карамба! Это ему не
поможет. Завтра же снова отправлюсь на Аламо. Я заработаю эту
тысячу, хотя бы мне понадобился для этого год! Впрочем, дело не
в деньгах. Хватит того, что я потерял Исидору. Может, это и не
так, но даже подозрение невыносимо. Если я только узнаю, что
она любит его, что они встречались после того, как... О Боже! Я
сойду с ума! И в своем безумии уничтожу не только человека,
которого ненавижу, но и женщину, которую люблю! О донья Исидора
Коварубио де Лос-Льянос! Ангел красоты и демон коварства! Я
могу задушить тебя в объятиях или заколоть кинжалом! То или
другое должно быть твоей судьбой. И тебе предоставляю я выбор!
Эта угроза, а также объяснение таинственного явления
несколько успокоили его, и он скоро заснул.
Проснулся он, когда к нему в дверь заглянул утренний свет
и вместе с ним посетитель.
— Хосе! — воскликнул Эль-Койот с удивлением и заметной
радостью в голосе.-- Это ты?
— Да, сеньор, это я.
— Рад видеть тебя, друг Хосе. Донья Исидора тоже здесь? Я
хочу сказать--на Леоне?
— Да, сеньор.
— Так скоро? Ведь еще не прошло и двух недель, как она
уехала отсюда, не так ли? Меня не было в поселке, но я слыхал
об этом. Я ждал от тебя весточки. Почему же ты мне не писал?
— Только потому, сеньор дон Мигуэль, что не было с кем
послать. Мне нужно было сообщить вам кое-что, чего нельзя
доверить чужому. К сожалению, вы не поблагодарите меня за то,
что я вам расскажу. Но моя жизнь принадлежит вам, и я обещал,
что вам будет известно все.
Эль-Койот подскочил как ужаленный:
— Про него и про нее! Я вижу это по твоему лицу. Твоя
госпожа встречалась с ним?
— Нет, сеньор. По крайней мере, насколько я знаю, они не
виделись после той первой встречи.
— Что же тогда? — спросил Диас с видимым облегчением. --
Она была здесь, пока он жил в гостинице? Что-нибудь произошло?
— Да, дон Мигуэль. Три раза я отвозил ему корзинку с
лакомствами от доньи Исидоры. В последний раз было приложено и
письмо.
— Письмо! Ты знаешь содержание, ты читал его?
— Благодаря вам, благодаря вашей доброте к бедному
мальчику, я смог это сделать и даже смог переписать его.
— Оно с тобой?
— Да! Вот видите, дон Мигуэль, вы не зря посылали меня в
школу! Вот что донья Исидора писала ему.
Диас нетерпеливо выхватил у него записку и с жадностью
стал читать. Но она как будто даже успокоила его.
— Карамба! — равнодушно сказал он, складывая письмо. --
В этом нет ничего особенного, друг Хосе. Она лишь благодарит
его за оказанную услугу. Если это все...
— Нет, еще не все, сеньор дон ...
