Майн Рид. Всадник без головы
страница №6
...в действие — в движение.Может быть, при встрече других противников этот интервал
был бы короче: два более непосредственных и менее опытных
человека тут же спустили бы курки. Но не Колхаун и Джеральд.
Они неоднократно были свидетелями уличных схваток и принимали в
них участие, они знали, как опасно в таких случаях торопиться.
Каждый решил стрелять только наверняка. Этим и объяснялось
промедление.
Для тех же, кто был снаружи и даже не осмеливался
заглянуть в дверь, эта задержка была почти мучительной.
Треск револьверных выстрелов, который они рассчитывали в
любой момент услышать, разрядил бы напряжение. И они были почти
разочарованы, когда вместо выстрела раздался громкий и властный
голос майора, одного из тех немногих, кто остался в баре.
— Стойте! — скомандовал он тоном человека, который
привык, чтобы ему повиновались, и, обнажив саблю, разделил ею
противников.-- Не стреляйте, я приказываю вам обоим! Опустите
оружие, иначе, клянусь Богом, я отрублю руку первому, кто
дотронется до курка! Остановитесь, говорю я вам!
— Почему? — закричал Колхаун, побагровев от гнева.--
Почему, майор Рингвуд? После подобного оскорбления, да еще черт
знает от кого...
— Вы зачинщик, капитан Колхаун.
— Ну так что же? Я не из тех, кто сносит оскорбления!
Уйдите с дороги, майор! Эта ссора вас не касается, и вы не
имеете права вмешиваться!
— Вот как? Ха-ха! Слоумен, Генкок, Кроссмен! Вы слышите?
Я не имею права вмешиваться... Отставной капитан Кассий
Колхаун, не забывайте, где вы находитесь. Не воображайте, что
вы в штате Миссисипи, среди ваших "благородных южан",
истязающих рабов. Здесь, сэр, военный форт. Здесь действуют
военные законы, и вашему покорному слуге поручено командование
этим фортом. Поэтому я приказываю вам положить ваш револьвер в
кобуру, из которой вы его достали. И сию же секунду, иначе я
отправлю вас на гауптвахту, как простого солдата!
— Неужели? — прошипел Колхаун.-- В какую прекрасную
страну вы собираетесь превратить Техас! Значит, человек, как бы
он ни был оскорблен, не имеет права драться на дуэли без вашего
на то разрешения, майор Рингвуд? Вот каковы здешние законы?
— Отнюдь нет,-- ответил майор.-- Я никогда не препятствую
честному разрешению ссоры. Никто не запрещает вам и вашему
противнику убить друг друга, если это вам нравится. Но только
не сейчас. Вы должны понять, мистер Колхаун, что ваши забавы
опасны для жизни других людей, ни в какой мере в них не
заинтересованных. Я вовсе не намерен подставлять себя под пулю,
предназначенную для другого. Подождите, пока мы все отойдем на
безопасное расстояние, и тогда стреляйте сколько душе угодно.
Теперь, сэр, надеюсь, вы удовлетворены?
Если бы майор был обыкновенным человеком, вряд ли это
распоряжение было бы выполнено. Но к его авторитету старшего
офицера форта добавлялось еще уважение к человеку почтенного
возраста, к тому же прекрасно владеющему оружием и — как
хорошо было известно всем — не позволяющему пренебрегать
своими приказаниями. Он обнажил свою саблю не ради пустой
угрозы.
Противники знали это. Они одновременно опустили револьверы
дулом вниз, но продолжали держать их в руках.
Колхаун стоял, нахмурив брови, стиснув зубы, как хищный
зверь, которому помешали напасть на его жертву. Мустангер же
подчинился распоряжению спокойно, без видимого раздражения.
— Полагаю, вы твердо решили драться на дуэли? — сказал
майор, хорошо понимая, что надежды на примирение почти нет.
— Я не буду на этом настаивать,-- скромно ответил
Морис.-- Если мистер Колхаун извинится за свои слова и
поступок...
— Он должен это сделать: он первый начал! — вмешались
несколько свидетелей ссоры.
— Никогда! — заносчиво ответил отставной капитан. --
Кассий Колхаун не привык извиняться, да еще перед такой ряженой
обезьяной!
— Довольно! — закричал ирландец, в первый раз обнаружив
гнев.-- Я хотел дать ему возможность спасти свою жизнь. Он
отказался от этого. И теперь, клянусь всеми святыми, один из
нас не выйдет живым из этой комнаты! Майор, настоятельно прошу
вас и ваших друзей уйти отсюда! Я не могу больше терпеть его
наглость!
— Ха-ха-ха! — раздался презрительный смех Колхауна.--
"Возможность спасти свою жизнь"! Уходите отсюда, все уходите! Я
покажу ему!
— Стойте! — закричал майор, не решаясь повернуться
спиной к дуэлянтам.-- Так не годится. Вы можете спустить курки
на секунду раньше, чем следует. Мы должны выйти, прежде чем вы
начнете... Кроме того, джентльмены,-- продолжал он, обращаясь к
присутствующим в комнате,-- ведь надо, чтобы соблюдались
правила дуэли. Если они собираются драться, пусть и та и другая
сторона будет в одинаковых условиях. Оба должны быть прежде
всего одинаково вооружены, и надо, чтобы они начали
по-честному.
— Конечно! Вы правы! — отозвалось человек десять
присутствующих. Все смотрели на дуэлянтов и ждали, как они к
этому отнесутся.
— Надеюсь, ни один из вас не возражает? — продолжал
майор вопросительно.
— Я не могу возражать против справедливого требования,--
ответил ирландец.
— Я буду драться тем оружием, которое держу в руке! --
злобно сказал Колхаун.
— Согласен. Это оружие и меня устраивает,-- раздался
голос противника.
— Я вижу, у вас обоих шестизарядные револьверы Кольта
номер два,-- сказал майор.-- Пока что все в порядке. Вы
вооружены одинаково.
— Нет ли у них еще какого-нибудь оружия? — спросил
молодой Генкок, подозревая, что у Колхауна под полой сюртука
спрятан нож.
— У меня больше ничего нет,-- ответил мустангер с
искренностью, которая не оставляла сомнений в правдивости его
слов.
Все посмотрели на Колхауна, который медлил с ответом. Он
понял, что должен сознаться.
— Конечно,-- сказал он,-- у меня есть еще нож. Надеюсь,
вы не собираетесь его отнимать? Мне кажется, что каждый вправе
пользоваться оружием, которое у него имеется.
— Но, капитан Колхаун,-- продолжал Генкок,-- у вашего
противника нет ножа. Если вы не боитесь драться с ним на равных
условиях, то должны отказаться от вашего ножа.
— Да, конечно! — закричало несколько голосов.-- Он
должен, конечно!
— Давайте-ка его сюда, капитан Колхаун,-- настаивал
майор.-- Шесть зарядов должны удовлетворить любого
здравомыслящего человека, и незачем будет прибегать к холодному
оружию. Ведь прежде чем вы кончите стрелять, один из вас...
— Ко всем чертям! — крикнул Колхаун, расстегивая сюртук.
Достав нож, он швырнул его в противоположный угол бара и
вызывающим голосом сказал: — Для этой расфуфыренной птицы он
мне не нужен — я покончу с ним первым же выстрелом!
— Хватит еще времени поговорить, после того как вы
докажете это на деле. И не воображайте, что ваши хвастливые
слова испугали меня... Скорее, джентльмены! Я должен положить
конец этому бахвальству и злословию!
— Собака! — свирепо прошипел "благородный южанин".--
Проклятая ирландская собака! Я отправлю тебя выть в твою
конуру! Я...
— Стыдитесь, капитан Колхаун! — прервал его майор при
общем возмущении.-- Это лишние разговоры. Так держать себя в
порядочном обществе непристойно. Потерпите минуту и тогда
говорите, что вам вздумается... Теперь, джентльмены, еще
одно,-- сказал он, обращаясь к окружающим: — надо взять с них
обещание, что они не начнут стрелять до тех пор, пока мы все не
уйдем отсюда.
Сразу возникли затруднения. Как начать дуэль? Простого
обещания при столь разгоревшихся страстях было мало. По крайней
мере, один из соперников вряд ли стал бы дожидаться разрешения
спустить курок.
— Начинать надо по сигналу,-- продолжал майор.-- И ни
один из них не должен стрелять раньше. Может ли кто-нибудь
предложить, какой дать сигнал?
— Мне кажется, что я могу,-- сказал рассудительный
капитан Слоумен, выступая вперед.-- Пусть мистер Колхаун и
мистер Джеральд выйдут вместе с нами. Если вы заметили, на
противоположных концах этого бара есть двери с каждой стороны.
Обе совершенно одинаково расположены. Пусть они потом снова
войдут: один в одну дверь, а другой — в другую, и начнут
стрелять только тогда, когда переступят порог.
— Замечательно! Как раз то, что надо,-- послышались
голоса.
— А что должно послужить сигналом? — повторил свой
вопрос майор.-- Выстрел?
— Нет, колокол гостиницы.
— Лучше нельзя и придумать, великолепно! — сказал майор,
направляясь к одной из дверей, ведущих на площадь.
— Майн готт32, майор!--закричал хозяин бара, выбегая
из-за своей стойки, где до этого он стоял, совершенно оцепенев
от страха.-- Майн готт! Неужели же они будут стрелять в моем
баре? Ах! Они разобьют все мои бутылки, и мои красивые зеркала,
и мои хрустальные часы, которые стоили сто... двести долларов!
Разольют мои лучшие вина... Ах, майор! Это разорит меня. Что же
мне делать? Майн готт! Ведь это...
— Не беспокойтесь, Обердофер,-- отозвался майор,
останавливаясь.-- Я не сомневаюсь, что все ваши убытки будут
возмещены. Но, во всяком случае, вы сами должны куда-нибудь
спрятаться. Если вы останетесь в вашем баре, в вас нарерняка
всадят пулю, а это, пожалуй, будет хуже, чем то, что разобьются
ваши бутылки.
С этими словами майор оставил растерявшегося хозяина
гостиницы и поспешил на улицу, где уже встретил соперников,
которые только что вышли в разные двери.
Обердофер недолго стоял посреди своего бара. Не успела
наружная дверь захлопнуться за майором, как внутренняя
захлопнулась за хозяином гостиницы. И бар, сверкающий лампами,
бутылками и дорогими зеркалами, погрузился в глубокую тишину,
среди которой слышалось лишь равномерное тиканье часов под
хрустальным колпаком.
Глава XXI. ДУЭЛЬ В БАРЕ
Выйдя из гостиницы, майор не стал больше принимать участия
в этом происшествии.
Коменданту форта не подобало поощрять дуэль, хотя бы даже
наблюдая, чтобы не нарушались ее правила. Этим занялись молодые
офицеры, которые тут же приступили к делу.
Времени для этого потребовалось немного. Условия были уже
оговорены. Оставалось только поручить кому-нибудь из
присутствующих позвонить в колокол, что явилось бы сигналом для
начала дуэли.
Это было нетрудно, поскольку не имело значения, кто
позвонит. Даже ребенок мог бы подать сигнал к началу этой
ужасной схватки.
Если бы посторонний наблюдатель случайно очутился в этот
момент на площади перед гостиницей "На привале", он был бы
очень озадачен тем, что там происходило. Ночь была довольно
темная, но все же можно было различить толпу людей недалеко от
гостиницы. Большинство из них носили военную форму: здесь были
не только те офицеры, которые вышли из бара, но и другие, а
также свободные от несения службы солдаты, которые услышали,
что на площади что-то происходит. Женщины — жены солдат,
прачки и несколько бойких сеньорит сомнительной репутации,--
наспех одевшись, выбежали на улицу и расспрашивали тех, кто
опередил их, о причинах шума.
Разговаривали шепотом. Было известно, что на площади
присутствуют майор и другие представители власти,-- это
сдерживало зрителей.
Толпа собралась не у самой гостиницы, а на открытом месте,
ярдах в двенадцати от нее. Все не отрываясь смотрели на
гостиницу, захваченные волнующим зрелищем. Они следили за двумя
мужчинами, стоявшими поодаль друг от друга, у противоположных
концов бревенчатого здания, в котором находился бар.
Несмотря на то, что эти два человека были разделены
толстыми бревенчатыми стенами и не видели друг друга, их
движения были одинаковы, словно вызывались одними и теми же
побуждениями. Каждый стоял у двери, через которую вырывался
яркий свет, падавший широкими полосами на крупный гравий
площади. Они стояли не прямо против входа, а немного сбоку — в
стороне от света. Оба слегка пригнулись, словно бегуны перед
стартом, готовые ринуться вперед. Оба сосредоточенно смотрели в
бар, откуда доносилось лишь тиканье часов. По их позам можно
было догадаться, что они готовы войти туда и ждут лишь
условленного сигнала.
В одежде этих двух людей не было ничего лишнего, ничего,
что могло бы помешать движениям,-- они были без шляп, в одних
рубашках; их лица и позы говорили о непоколебимой решимости.
Угадать их намерения было нетрудно. Посторонний
наблюдатель, случайно оказавшийся на площади перед гостиницей,
с первого взгляда мог бы понять, что речь идет о жизни и
смерти. Поднятые револьверы в руках, напряженность поз, тишина,
царившая в толпе любопытных, и, наконец, сосредоточенный
интерес, с которым все смотрели на этих двух людей, яснее
всяких слов говорили, что здесь происходит нечто ужасное.
Короче говоря: это была схватка, исходом которой могла быть
смерть.
Настал решающий момент. Дуэлянты напряженно смотрели на
дверь, в которую они должны были войти и, быть может, никогда
не вернуться. Они ждали только сигнала, чтобы переступить порог
и начать поединок, который будет роковым для одного из них, а
может быть, и для обоих.
Ожидали ли они роковых слов: "Раз-два-три — стреляй!"?
Нет. Был назначен другой сигнал, и он прозвучал. Чей-то
громкий голос крикнул:
— Звони!
У столба, на котором висел колокол, можно было различить
три или четыре темные фигуры. После приказа они зашевелились.
Вместе с движением их рук, едва заметным в темноте, раздался
звонкий удар колокола. Этот звук, обычно весело созывавший
людей к обеду, теперь был сигналом к началу смертельного боя.
Звон продолжался недолго. После первого же удара люди,
дергавшие веревку, увидели, что в их услугах больше нет
необходимости. Противники бросились в бар, раздался сухой треск
револьверных выстрелов, дребезжанье разбитого стекла, и
звонившие поняли, что они производят только лишний шум. Бросив
веревку, они, как и все остальные зрители, стали
прислушиваться.
Никто, кроме самих участников, не видел, как происходила
эта странная дуэль.
При первом же ударе колокола противники вошли в бар. Ни
один из них не задержался снаружи. Поступить так — означало бы
прослыть трусом. Сотня глаз следила за ними, и зрители знали
условия дуэли: ни тот, ни другой не должен стрелять, прежде чем
переступит порог.
Как только они вошли, сразу же раздались первые выстрелы.
Комната наполнилась дымом. Оба остались на ногах, хотя оба были
ранены. На белый песок пола брызнула кровь.
Вторые выстрелы также последовали одновременно, но они
были сделаны уже наугад, так как дуэлянтам мешал дым.
Затем раздался одиночный выстрел, сразу за ним другой,
потом наступила тишина.
Перед этим было слышно, как враги двигались по комнате.
Теперь этого звука больше не было.
Наступила глубокая тишина. Убили ли они друг друга? Нет.
Вновь раздавшийся двойной выстрел оповестил, что оба живы.
Пауза объяснялась тем, что противники пытались найти друг друга
и напряженно всматривались сквозь завесу дыма. Оба молчали и не
шевелились, чтобы не выдать, где каждый из них находится.
Снова наступила тишина, на этот раз более длительная. Она
оборвалась двойным выстрелом, за которым последовал шум падения
двух тяжелых тел.
Затем послышалось барахтанье, стук опрокинутых стульев и
еще один выстрел — одиннадцатый. Он был последним.
Толпа любопытных видела только облака порохового дыма,
выплывавшие из дверей, тусклое мерцание ламп и время от времени
вспышку света, сопровождающуюся треском,-- и все.
Слышали они гораздо больше: звон вдребезги бьющегося
стекла, грохот падающей мебели, опрокинутой в жестокой борьбе,
топот ног по деревянному полу и время от времени сухой треск
револьверного выстрела. Но голосов тех, чья взаимная ненависть
привела к этой схватке, не было слышно.
Никто из стоявших не знал, что происходило внутри бара,
только по звуку выстрелов можно было понять, как протекает
дуэль. Они сосчитали одиннадцать. Затаив дыхание, все ждали
двенадцатого.
Но вместо выстрела послышался голос мустангера:
— Мой револьвер у вашего виска! У меня осталась еще одна
пуля. Просите извинения — или вы умрете!
Толпа поняла, что дуэль близится у концу. Некоторые
смельчаки заглянули внутрь. Они увидели противников,
распростертых на дощатом полу. Оба были в крови, оба тяжело
ранены; белый песок вокруг них покраснел от крови; на нем были
видны извилистые следы там, где они подползали друг к другу,
чтобы выстрелить в последний раз; один, в вельветовых брюках,
опоясанный красным шарфом, слегка приподнявшись над другим и
приставив револьвер к его виску, грозил ему смертью.
Такова была картина, которую увидели зрители, когда
сквозняк рассеял пороховой дым и позволил им различить, что
делается внутри бара.
Тут же послышался и другой голос, голос Колхауна. В его
тоне уже не было заносчивости. Это был просто жалобный шепот:
— Довольно... Опустите револьвер... Извините...
Глава XXII. ЗАГАДОЧНЫЙ ПОДАРОК
Дуэль для Техаса не диво. По истечении трех дней о ней уже
перестают говорить, а через неделю никто даже и не вспоминает о
происшедшем, за исключением, конечно, участников и их близких.
Так бывает даже в том случае, если на дуэли дрались люди
уважаемые и занимающие видное положение в обществе. Если же
дуэлянты — неизвестные бедняки или приезжие, одного дня бывает
достаточно, чтобы предать забвению их подвиги. Они остаются
жить лишь в памяти противников — чаще одного, уцелевшего, и
еще, пожалуй, в памяти неудачливого зрителя, получившего
шальную пулю или удар ножа, предназначавшийся не ему.
Не раз мне приходилось быть свидетелем "уличных схваток",
разыгравшихся прямо на мостовой, где ни в чем не повинные,
беззаботно гулявшие горожане бывали ранены или даже убиты в
результате этих своеобразных дуэлей.
Я никогда не слышал, чтобы виновники несли наказание или
возмещали бы материальные убытки,-- на эти происшествия смотрят
обычно как на "несчастные случаи". Несмотря на то что Кассий
Колхаун, так же как и Морис Джеральд, сравнительно недавно
появился в поселке,-- причем Морис только время от времени
приезжал в форт,-- их дуэль вызвала необычайный интерес, и о
ней говорили в течение целых девяти дней. Неприятный,
заносчивый нрав капитана и таинственность, окружавшая
мустангера, вероятно, послужили причиной того, что эта дуэль
заняла совершенно особое место: об этих двух людях, об их
достоинствах и недостатках говорили много дней спустя после их
ссоры и горячее всего там, где пролилась их кровь,-- в баре
гостиницы.
Победитель завоевал всеобщее уважение и приобрел новых
друзей; на стороне его противника были только немногие.
Большинство остались довольны исходом дуэли: несмотря на то что
Колхаун только недавно переехал в эти края, своей дерзкой
наглостью он успел восстановить против себя не одного
завсегдатая бара. Все считали, что молодой ирландец хорошо его
проучил, и говорили об этом с одобрением.
Как переносил Кассий Колхаун свое поражение, никто не
знал; его больше не видели в гостинице "На привале", но причина
его отсутствия была понятна: тяжелые, почти смертельные раны
надолго приковали его к постели.
Несмотря на то, что раны Мориса не были такими тяжелыми,
как у его противника, он тоже был прикован к постели. Ему
пришлось остаться в гостинице Обердофера — в скромном номере,
потому что даже слава победителя не изменила обычного
небрежного отношения к нему ее хозяина.
После дуэли он потерял сознание от большой потери крови.
Его нельзя было никуда перевозить. Лежа в неуютном номере, он
мог бы позавидовать заботам, которыми был окружен его раненый
соперник. К счастью, с мустангером был Фелим, иначе положение
его было бы еще хуже,
— Святой Патрик! Ведь это же безобразие! — вздыхал
верный слуга.-- Сущее безобразие — впихнуть джентльмена в
такую конуру! Такого джентльмена, как вы, мистер Морис. И еда
никуда не годится, и вино. Хорошо откормленный ирландский
поросенок, наверно, отвернулся бы от того, чем тут нас кормят.
И как вы думаете, что этот старый Доффер говорил внизу...
— Я не имею ни малейшего представления и мне совершенно
безразлично, дорогой Фелим, что говорил Обердофер внизу, но
если ты не хочешь, чтобы он слышал, что ты говоришь наверху, то
умерь, пожалуйста, свой голос. Не забывай, дружище, что
перегородки здесь — это только дранка и штукатурка.
— Черт бы побрал эти перегородки! Вам все равно, что о
вас болтают? А мне наплевать, что меня слышат. Все равно этот
немец обращается хуже некуда. Я все-таки скажу — вам это нужно
знать.
— Ну ладно. Что же он говорил?
— А вот что. Я слыхал, как он говорил одному приятелю,
что заставит вас заплатить не только за номер, за еду и стирку,
но и за все разбитые бутылки, зеркала и за все, что было
поломано и разбито в тот вечер.
— Заставит заплатить меня?
— Да, вас, мастер Морис. И ничего не потребует с янки.
Ведь это подлость! Только проклятый немец мог такое придумать!
Пусть платит тот, кто заварил эту кашу, а не вы, потомок
Джеральдов из Баллибаллаха!
— А ты не слышал, почему он считает, что я должен платить
за все?
— Как же, мастер Морис! Этот жулик говорил, что вы --
синица в руках и что он не выпустит вас, пока вы всего не
заплатите.
— Ничего, он скоро увидит, что немножко ошибся. Пусть
лучше он подает счет журавлю в небе. Я согласен уплатить
половину причиненных убытков, но не больше. Можешь ему это
передать при случае. А по совести говоря, Фелим, не знаю, как я
даже это смогу сделать... Наверно, много вещей было перебито и
переломано. Мне помнится, что-то здорово дребезжало, когда мы
дрались. Кажется, разбилось зеркало или часы, или что-то в этом
роде...
— Большое зеркало, мастер Морис, и что-то стеклянное, что
было на часах. Говорят, что оно стоит двести долларов. Враки!
Наверно, не больше половины.
— Пусть так, для меня сейчас и это тяжело. Боюсь, Фелим,
что тебе придется съездить на Аламо и привезти все наши
сокровища. Чтобы уплатить этот долг, мне необходимо будет
расстаться со своими шпорами, серебряным кубком и, быть может,
с ружьем.
— Только не это, мастер Морис! Как мы будем жить без
ружья?
— Как-нибудь проживем, дружище. Будем есть конину --
лассо нам поможет.
— Ей-же-ей, прокормимся не хуже, чем на той бурде, что
подает нам старый Доффер! У меня всякий раз после обеда болит
живот.
Вдруг без всякого стука открылась дверь, и на пороге
появилась неопрятная фигура — женщина или мужчина, трудно было
сразу сказать; в жилистой руке она держала плетеную корзинку.
— Ты что, Гертруда? — спросил Фелим, который,
по-видимому, уже знал, что перед ним служанка.
— Джентльмен передал это,-- ответила она, протягивая
корзинку.
— Какой джентльмен, Гертруда?
— Не знаю его. Я никогда раньше его не видела.
— Передал джентльмен? Кто же это может быть? Фелим,
посмотри, что там.
Фелим открыл корзинку; в ней было много всякой всячины:
несколько бутылок вина и прохладительных напитков, уложенных
среди всевозможных сладостей и деликатесов — изделий кондитера
и повара. Не было ни письма, ни даже записочки, однако изящная
упаковка не оставляла сомнений, что посылка приготовлена
женской рукой.
Морис перебрал и пересмотрел все содержимое корзинки — по
мнению Фелима, чтобы определить, во что все это обошлось. Но на
самом деле мустангер думал совсем о другом — он искал записку.
Но в корзинке не оказалось ни клочка бумаги, ни даже
визитной карточки. Щедрость этого подарка, который, надо
сказать, был очень кстати, не оставлял сомнений, что его
прислал богатый человек. Но кто же это мог быть?
Когда Морис задавал себе этот вопрос, в его воображении
вставал прекрасный образ, и мустангер невольно связывал его с
неизвестным благодетелем. Неужели это была Луиза Пойндекстер?
Несмотря на некоторую неправдоподобность, он все же хотел
верить, что это так, и, пока он верил, сердце его трепетало от
счастья.
Однако чем больше он думал, тем больше сомневался, и от
его уверенности осталась лишь неопределенная, призрачная
надежда.
— "Джентльмен передал",-- повторил Фелим, не то
разговаривая сам с собой, не то обращаясь к хозяину. --
Гертруда сказала, что это джентльмен. Видно, добрый джентльмен.
Но только кто?
— Не имею ни малейшего представления, Фелим. Может быть,
кто-то из офицеров форта? Хотя сомневаюсь чтобы кто-нибудь из
них мог проявить ко мне такое внимание.
— Само собой разумеется, это не они. Офицеры и вообще
мужчины тут ни при чем.
— Почему ты так думаешь?
— Почему я так думаю? Ох, мастер Морис, вам ли это
спрашивать? Ведь это дело женских пальчиков. Ей-ей! Гляньте-ка,
до чего аккуратно завернуто. Никогда мужчине так не сделать.
Да-да, это женщина и, смею вас уверить, настоящая леди.
— Глупости, Фелим! Я не знаю ни одной леди, которая могла
бы проявить ко мне такое участие.
— Не знаете? Вот уж неправда, мастер Морис! А я знаю. И
если бы она не позаботилась о вас, то это было бы черной
неблагодарностью. Разве вы не спасли ей жизнь?
— О ком ты говоришь?
— Как будто вы сами не догадываетесь, сударь! Я говорю о
той красотке, что была у нас в хижине: прискакала на крупчатом,
которого вы ей подарили и даже гроша ломаного за него не взяли.
Если это не ее подарок, то Фелим О'Нил самый большой дурень во
всем Баллибаллахе!.. Ах, мастер Морис, заговорил я о родных
краях, и вспомнились мне те, кто там живет... А что бы сказала
голубоглазая красотка, если бы только узнала, в какой опасности
вы находитесь?
— Опасность? Да все уже прошло. Доктор сказал, что через
недельку можно будет выходить. Не тужи, дружище!
— Нет, я не про то. Не об этой опасности я говорил. Сами
знаете, о чем я думаю. Нет ли у вас сердечной раны, мастер
Морис? Иной раз прекрасные глаза ранят куда больнее, чем
свинцовая пуля. Может, кто-нибудь ранен вашими глазами, потому
и прислал все это?
— Ты ошибаешься, Фелим. Наверно, корзину прислал
кто-нибудь из форта. Но, кто бы это ни был, я не вижу причин,
почему мы должны церемониться с ее содержимым. Давай-ка
попробуем.
Больной получил очень большое удовольствие, лакомясь
деликатесами из корзинки, но мысли его были еще приятнее — он
мечтал о той, чья забота была ему так дорога.
Неужели этот великолепный подарок сделала молодая креолка
— кузина и, как говорили, невеста его злейшего врага?
Это казалось ему маловероятным. Но если не она, то кто же?
Мустангер отдал бы лошадь, целый табун лошадей, лишь бы
подтвердилось, что щедрый подарок прислан Луизой Пойндекстер.
Прошло два дня, а тайна оставалась нераскрытой.
Вскоре больного опять порадовали подарком. Прибыла такая
же корзинка с новыми бутылками и свежими лакомствами.
Они опять начали расспрашивать служанку, но результаты
были те же: "Джентльмен привез, незнакомый джентльмен, тот же
самый, что и тогда". Она могла только добавить, что он был
"очень черный", что на нем была блестящая шляпа и что он
подъехал к гостинице верхом на муле.
Казалось, Морис не был доволен этим описанием неизвестного
доброжелателя; но никому, даже Фелиму, не поверил он своих
мыслей.
Два дня спустя после того, как была получена третья
корзинка, доставленная тем же джентльменом в блестящей шляпе,
Морису пришлось забыть свои мечты. Это нельзя было объяснить
содержимым корзинки, которое ничем не отличалось от прежних.
Дело скорее было в письме, привязанном лентой к ее ручке.
— Это всего лишь Исидора,-- пробормотал Морис, взглянув
на подпись.
Потом, равнодушно развернув листок, стал читать написанное
по-испански письмо. Вот оно — в точном переводе.
"Дорогой сеньор!
В течение недели я гостила у дяди Сильвио. До меня дошли
слухи о вашем ранении, а также о том, что вас плохо обслуживают
в гостинице. Примите, пожалуйста, этот маленький подарок, как
память о той большой услуге, которую вы мне оказали. Я пишу уже
в седле. Через минуту я уезжаю на Рио-Гранде.
Мой благодетель, спаситель моей жизни... больше того --
моей чести! До свидания, до свидания!
Исидора Коварубио де Лос-Льянос".
— Спасибо, спасибо, милая Исидора! — прошептал
мустангер, складывая письмо и небрежно бросая его на одеяло.--
Всегда признательная, внимательная, добрая! Не будь Луизы
Пойндекстер, может быть, я полюбил бы тебя!
Глава XXIII. КЛЯТВА МЕСТИ
Томившийся в своей комнате Колхаун, наверно, позавидовал
бы такому вниманию. Несмотря на то, что он лежал дома и был
окружен роскошью, он не мог утешать себя мыслью, что есть
кто-то на свете, кто привязан к нему. Черствый эгоист, он не
верил в дружбу — и у него не было друзей; прикованный к
постели, мучимый страхом, что его раны могут оказаться
смертельными, он терзался сознанием, что всем совершенно
безразлично, останется ли он жив или умрет.
Если к нему и проявляли какое-то внимание, то только в
силу родственных обязанностей. Иначе и не могло быть. Его
поведение в отношении двоюродной сестры и двоюродного брата
вряд ли могло вызвать их привязанность. Его дядя, гордый Вудли
Пойндекстер, испытывал к нему отвращение, смешанное со страхом.
Правда, это чувство появилось совсем недавно. Как уже
известно, Пойндекстер был должником своего племянника.
Долг был так велик, что фактически Кассий Колхаун стал
владельцем асиенды Каса-дель-Корво и мог в любую минуту
объявить себя ее хозяином.
За последнее время Колхаун пустил в ход все свое влияние,
чтобы добиться руки Луизы,-- он уже давно был страстно влюблен
в нее. Скоро он понял, что ему вряд ли удастся получить ее
согласие, потому что она в ответ на его ухаживания даже не
пыталась скрывать свое равнодушие. Поэтому он решил добиться ее
согласия через отца, хорошо сознавая свою власть над ним.
Неудивительно, что к отставному капитану во время его
тяжелой болезни было проявлено меньше симпатии, чем это могло
быть при других обстоятельствах.
Пока больной чувствовал, что ему грозит смерть, он был как
будто мягче к окружающим. Но это длилось недолго. Как только
Колхаун почувствовал, что начинает выздоравливать, к нему сразу
вернулась вся его дикая необузданность, усиленная горьким
сознанием недавнего поражения.
Всю жизнь он любил щеголять своей наглостью и верховодить
в любой компании, которая собиралась около него. Сознание, что
никто в Техасе больше не поверит в его доблесть, причиняло ему
несказанные мучения.
Появиться в роли потерпевшего поражение перед всеми дамами
и, главное, перед той, которую он обожал, сознавать, что
виновником его поражения был безвестный авантюрист, которого он
считал своим соперником в любви, — это было выше его сил. Даже
обыкновенному человеку было бы тяжело под таким душевным
гнетом,-- Колхаун же не находил себе места.
Он вовсе не собирался смириться с этим, как поступил бы
обыкновенный человек,-- он решил мстить. Поэтому, едва
избавившись от страха за свою жизнь, он начал упорно размышлять
о мести.
Морис-мустангер должен умереть! И если не от его руки, то
от руки кого-нибудь другого. Найти соучастника не так уж
трудно. В обширных прериях Техаса наемные убийцы встречаются не
реже, чем в итальянских городах. Увы, нет такого уголка на всем
земном шаре, где золото не управляло бы кинжалом убийцы! А у
Колхауна золота было больше чем достаточно, чтобы подкупить
какого-нибудь негодяя.
В уединении своей комнаты, выздоравливая от ран, Колхаун
обдумывал план убийства мустангера.
Он не собирался этого делать сам, потому что боялся новой
встречи со столь грозным противником — даже в том случае, если
бы ему удалось напасть на него врасплох.
Поражение сделало его трусливым, и он хотел найти
исполнителя — руку, которая нанесла бы удар за него. Где же
его искать?
К несчастью, он знал или, быть может, ему только казалось,
что он знал подходящего человека. Это был мексиканец, в то
время находившийся в поселке,-- такой же мустангер, как и
Морис, но один их тех, от кого молодой ирландец держался в
стороне.
Как правило, люди этой своеобразной профессии пользовались
в Техасе дурной славой. Ремеслом мустангера обычно занимались
мексиканцы или метисы; однако нередко бывало, что этим делом
увлекался француз или американец. Это были обычно подонки
цивилизованного общества, нередко преступники, которые
волнениями опасной охоты, быть может, заглушали упреки совести.
Когда мустангеры появлялись в поселках, они досаждали
мирным жителям своими постоянными драками и дебошами.
Повстречаться же с ними в пустынной прерии нередко было опасно
для жизни. В истории Техаса неоднократно упоминаются случаи,
когда компания мустангеров превращалась на время в разбойничью
банду; переодетые и загримированные индейцами, они часто
грабили путешественников.
Кассий Колхаун вспомнил об одном из таких головорезов. Он
вспомнил, что встречался с ним неоднократно в баре гостиницы,
видел его и в тот вечер, когда дрался на дуэли. Этот мустангер
был одним из тех, кто нес его домой на носилках. Припомнилось
ему также, с какой злобой говорил мексиканец о Морисе
Джеральде.
Потом Колхаун узнал, что мексиканец ненавидит Мориса почти
так же, как он сам.
На нем и остановил свой выбор Колхаун. Он вызвал
мексиканца к себе и после этого часто разговаривал с ним,
запершись в своей комнате.
У окружающих не возникло никаких подозрений. Впрочем,
Колхаун об этом и не беспокоился. Его посетитель торговал
лошадьми и рогатым скотом — у них могли быть дела. Такое
объяснение выглядело вполне естественным. Даже сам мексиканец
вначале думал именно так, потому что при их первых встречах
разговор носил почти исключительно деловой характер. Хитрый
южанин не собирался выдавать свои намерения малознакомому
человеку. И только после одной очень выгодной для мексиканца
сделки, за бутылкой вина, Колхаун стал осторожно допытываться,
как относится мексиканец к Морису-мустангеру.
Беседа убедила отставного капитана, что на этого человека
он может положиться, что он окажет ему любую услугу, вплоть до
убийства.
Мексиканец не скрывал своей ненависти к молодому
мустангеру. И, хотя он не сказал ничего определенного о причине
этой ненависти. Кассий Колхаун по некоторым намекам понял, что
причина у них одна и та же — то, что уже издревле, со времен
Трои, вызывает ссоры между мужчинами: женщина!
Прекрасной Еленой в данном случае оказалась одна черноокая
сеньорита с берегов Рио-Гранде, которую Морис время от времени
навещал. Она стала предпочитать общество мустангера-ирландца
обществу своего соотечественника. Мексиканец не назвал имени
девушки, а Колхаун и не старался узнать его, но, слушая
рассказ, втайне надеялся, что девица, которая отвергла
мексиканца, покорит сердце его соперника.
Пока капитан выздоравливал, он несколько раз виделся с
человеком, которого хотел сделать орудием своей мести, и у них
была полная возможность обо всем договориться. Договорились они
или нет и каковы были их дьявольские намерения, осталось
известно только им одним. Окружающие лишь заметили, что Кассий
Колхаун и Мигуэль Диас, по прозванию Эль-Койот33, постоянно
бывают вместе, и все удивлялись этой странной дружбе.
Глава XXIV. НА АСОТЕЕ
На техасских плантациях нет бездельников. День начинается
с восходом солнца. Колокол, гонг или пастуший рожок, созывая
черных невольников на работу, поднимает и рабовладельцев с их
удобных постелей.
Так было в Каса-дель-Корво при старых хозяевах. Семья
американского плантатора не изменила этому обычаю — правда, не
из желания следовать традиции, но по требованию самой природы.
Ароматное утро солнечного Техаса, где царит почти непрерывная
весна, жаль проводить в постели. Отдыхают в полдень, когда все
в природе никнет под жгучими лучами солнца.
На рассвете же все с новой радостью встречают восходящее
светило. Тропические птицы расправляют свои яркие крылья, цветы
— влажные от росы лепестки, как бы в ожидании жгучего поцелуя
первых солнечных лучей. Все живое снова славит солнце.
Прекрасна, как птицы, порхающие в рощах Техаса, нежна, как
цветы, расцветающие в его долинах, была девушка, которая
появилась на крыше дома Каса-дель-Корво.
Сама Аврора, встающая со своего ложа, вряд ли выглядела
свежее, чем молодая креолка, когда она смотрела на розовую
завесу, из-за которой медленно поднимался золотой диск солнца.
Она стояла на восточной стороне асотеи; ее рука лежала на
каменном парапете, еще влажном от ночной росы. Перед ее глазами
был сад, расположенный в излучине реки, над ним откос
противоположного берега, а еще дальше широко расстилалась
прерия.
Смотрела ли она на чудесный вид, которым нельзя было не
любоваться? Нет.
Она не замечала и восходящего солнца, хотя казалось, что
она, словно язычница, молится ему.
Слушала ли она мелодичное пение птиц, звенящее над садом и
рощей?
Нет, она ничего не слышала и ничего не замечала. Ее взгляд
был рассеян, и мысли ее были далеко.
Казалось, ни ясное утро, ни пение птиц не радовали ее --
тень печали лежала на прекрасном лице.
Она была одна, никто не заметил ее грусти и не спросил,
чем она вызвана.
Невольно сорвавшийся шепот выдал ее тайну:
— Может быть, он тяжело ранен? Может быть, смертельно?
О ком говорила она с таким волнением?
О человеке, который лежал совсем близко внизу, в одной из
комнат асиенды,-- о своем кузене Кассии Колхауне?
Вряд ли это было так. Еще накануне доктор сказал, что
больной на пути к выздоровлению, что опасности для жизни больше
нет. И если бы кто-нибудь подслушал ее монолог, который она
продолжала тем же грустным голосом, то он убедился бы, что она
говорила о ком-то другом.
— Я не могу даже никого послать к нему. Я никому не
доверяю. Где он теперь? Наверно, ему нужна помощь, участие...
Если бы я могла послать ему хотя бы весточку так, чтобы никто
не знал! И куда пропал Зеб Стумп?
Девушке почему-то казалось, что Зеб может появиться с
минуты на минуту, и она стала смотреть на равнину, по ту
сторону реки, где вдоль берега тянулась дорога. Это была
проезжая дорога между фортом Индж и плантациями на нижней
Леоне; она пересекала прерию на некотором расстоянии от реки и
приближалась к ней только в одном месте — там, где русло
делало резкий изгиб, врезаясь в крутой берег. В направлении к
форту дорога была видна на протяжении полумили, ее пересекала
тропинка, которая вела через брод к асиенде. Вниз по реке,
приблизительно на таком же расстоянии, саванна переходила в
заросли, за которыми уже ничего не было видно.
Молодая креолка смотрела в сторону форта Индж, откуда мог
приехать Зеб Стумп, но ни его и никого другого не было видно.
Это не должно было бы огорчить ее. Ведь он не обещал
приехать. Она смотрела в этом направлении чисто инстинктивно.
Но что-то более сильное, чем инстинкт, заставило ее через
некоторое время обернуться и устремить взгляд в противоположную
сторону.
Если она надеялась там кого-нибудь увидеть, то на этот раз
ожидания не обманули ее. Из зарослей появился всадник. Креолке
сначала показалось, что это мужчина в костюме, напоминающем
арабский. Но потом она рассмотрела, что это женщина, которая
сидит на лошади по-мужски. Лицо всадницы было почти все закрыто
прозрачным шарфом. Но Луиза все же заметила красивый овал
смуглого лица, яркий румянец на щеках, блестящие, как звезды,
глаза.
Ни эксцентричная манера ездить верхом, ни шарф,
ниспадавший с плеч всадницы, не помешали Луизе заметить, что
она хорошо сложена.
За незнакомкой, отставая от нее ярдов на пятнадцать, ехал
человек на муле; по тому, что он держался на почтительном
расстоянии, а также по одежде всадника можно было догадаться,
что это ее слуга.
— Кто эта женщина? — прошептала Луиза Пойндекстер и
быстро поднесла к глазам лорнет, чтобы лучше разглядеть
удивительную всадницу.-- Кто же она? — повторила креолка свой
вопрос более спокойным тоном, опустив лорнет и продолжая
рассматривать всадницу невооруженным глазом.-- Мексиканка,
конечно, а всадник на муле — ее слуга. Какая-нибудь знатная
сеньора, наверно. Я думала, что они все переехали в Мексику...
В руках у ее спутника корзинка. Интересно, что в ней такое? И
зачем они едут в форт или в поселок? Уже третий раз на этой
неделе я вижу, как она проезжает мимо нас. Она живет, вероятно,
где-нибудь на плантациях, расположенных ниже по реке. Что за
эксцентричная манера ездить верхом! Я слыхала, что это принято
у мексиканок. Что, если бы и я стала так ездить? Несомненно,
так удобнее. Но в Штатах сочли бы такую езду неженственной.
Воображаю, как возмутились бы наши пуританские мамаши!
Ха-ха-ха! Можно представить себе их ужас!..
Но смех сразу оборвался. Выражение лица креолки мгновенно
изменилось, словно кочующая тучка заволокла диск солнца. Но это
не была грусть, которая перед этим омрачала лицо девушки, хотя,
судя по внезапно побледневшим щекам, ею овладело не менее
серьезное чувство.
Причину этой перемены можно было бы связать только с
движениями задрапированной шарфом всадницы на том берегу реки.
Из лесных зарослей выскочила вилорогая антилопа. Не успела она
сделать первый прыжок, выскочив из-за лошади, как та галопом
помчалась вдогонку за испуганным животным. Наездница, сорвав с
лица вуаль, сделала в воздухе несколько кругообразных движений
правой рукой.
— Что она делает? — прошептала девушка на асотее. — А!
Да ведь это лассо!
Сеньора не замедлила показать, с каким совершенством она
владеет этим национальным оружием; она ловко набросила лассо на
шею антилопы и затянула петлю. Оглушенное животное упало.
Быстро подъехавший слуга соскочил со своего мула и,
наклонившись над вытянувшимся вилорогом, ударом ножа заколол
его, затем, взвалив тушу на спину мула, он снова вскочил в
седло и поехал за всадницей. А сеньора уже успела свернуть
лассо и, опустив на лицо шарф, продолжала путь как ни в чем не
бывало.
Тень набежала на лицо креолки в тот момент, когда петля
лассо взвилась в воздух. Эта тень была вызвана не удивлением,
нет,-- совсем иным чувством, мыслью гораздо более неприятной.
И, хотя рука с лорнетом заслоняла лицо Луизы, все же можно
было заметить, что оно оставалось печальным, пока всадники не
скрылись из виду, и даже после того, как они исчезли среди
акаций.
"Неужели же, неужели это она? Моих лет, сказал он, ростом
немного ниже меня. Все это вполне подходит, насколько я могу
судить на таком расстоянии. Живет на Рио-Гранде, время от
времени гостит на Леоне у родственников. Кто же это? И почему я
не спросила у него, как ее зовут? Неужели же, неужели это она?"
Глава XXV. НЕОТДАННЫЙ ПОДАРОК
Еще несколько минут после того, как сеньора с лассо и ее
слуга исчезли из виду, Луиза продолжала стоять в раздумье. Ее
унылая поза и выражение лица говорили о том, что мысли девушки
не стали веселее.
Нет, наоборот. Один или два раза до этого в ее воображении
уже вставал образ искусной наездницы, и не раз она задумывалась
над тем, зачем молодая мексиканка едет в эту сторону. После
случая с антилопой ее догадки перешли в подозрения.
Луиза вздохнула с облегчением, когда из зарослей — как
раз в том месте, где скрылись два всадника,--показался еще
один; она обрадовалась еще больше, когда заметила, что он
свернул на тропинку, ведущую к асиенде. Подняв лорнет, креолка
узнала в нем Зеба Стумпа. Ее лицо просветлело и стало почти
веселым. Она сочла хорошим предзнаменованием, что в грустные
минуты сомнений появлялся этот честный обитатель лесов.
— Как раз тот, кого я ждала! — с радостью воскликнула
девушка.-- Возможно, через него я смогу послать весточку; и,
может быть, он скажет, кто эта сеньора? Он, наверно, встретился
с ней на дороге. Это даст мне возможность, не вызывая
подозрений, начать разговор на эту тему. После того, что
произошло, я должна быть осторожна даже с ним. О, если бы я
была уверена, что нравлюсь ему, я не стала бы беспокоиться! Как
ужасно его равнодушие! И ко мне, Луизе Пойндекстер! Нет, так
больше продолжаться не может: я должна освободиться от этого
ига хотя бы ценой разбитого сердца!
Вряд ли следует объяснять, что человек, о нежной дружбе
которого так мечтала Луиза, был отнюдь не Зеб Стумп.
В это время охотник уже подъехал к самой асиенде и
остановил лошадь.
— Дорогой мистер Стумп! — радушно приветствовал его
голос, который старый охотник так любил слушать.-- Как я рада
вас видеть! Слезайте с лошади и идите ко мне сюда. Я знаю, что
вам любой подъем нипочем и вы не испугаетесь этой каменной
лестницы. Отсюда такой прекрасный вид, вы не пожалеете!
— Увидеть вас, мисс Луиза, будет для меня лучшим
вознаграждением; ради этого я согласен залезть не только на
крышу этого дома, но и на пароходную трубу... Одну минуточку, я
только отведу свою старую кобылу в конюшню и тут же приду --
это будет сделано в мгновение ока.
Соскочив со своей клячи, он обратился к ней с такими
словами:
— Не унывай, старушка! Держи выше голову, и, может быть,
Плутон угостит тебя кукурузой на завтрак.
— Эгей! Масса Стумп! — раздался голос чернокожего
кучера, только что появившегося во дворе.-- Негр сделает это
самое — даст ей досыта желтой кукурузы. Эгей! А вы ступайте к
молодой мисса. Плутон присмотрит за кобылой.
— Черт побери, ты негр хоть куда! В следующий раз,
Плутон, когда я забреду в эти края, я подарю тебе опоссума с
таким нежным мясом, как у двухлетней курицы. Вот что я обещаю
тебе!
Сказав это, Зеб стал подниматься по каменной лестнице,
перескакивая через две-три ступеньки. Он быстро поднялся на
асотею, где молодая хозяйка дома еще раз радостно
приветствовала гостя.
Старый охотник сразу заметил, как сильно была взволнована
девушка, когда она вела его в дальний угол асотеи, и понял, что
приглашен сюда не только для того, чтобы полюбоваться красивым
видом.
— Скажите мне, мистер Стумп...-- сказала Луиза,
ухватившись за рукав его куртки и вопросительно заглядывая в
серые глаза охотника,-- вы, наверно, все знаете? Как его
здоровье? Опасно ли он ранен?
— Если вы спрашиваете о мистере Колхауне...
— Нет-нет, о нем я все знаю! Я говорю не о нем.
— Но, мисс Луиза, я знаю еще только одного человека из
наших мест, который был тоже ранен,-- это Морис-мустангер. Так,
может, вы о нем спрашиваете?
— Да-да, о нем. Вы понимаете, что, хотя он и поссорился с
моим двоюродным братом, я не могу оставаться безучастной к
нему. Вы ведь знаете, что Морис Джеральд спас меня — можно
сказать, дважды вырвал из когтей смерти. Скажите, он очень
опасно ранен?
Это было сказано с таким волнением, что шутки оказались
неуместны. Зеб поспешил ответить:
— Да нет же, никакой опасности нет. Одной пулей
прострелило ему ногу выше щиколотки: эта рана не опаснее
царапины. Вторая попала в мякоть левой руки. И тут тоже ничего
серьезного. Только крови он потерял порядочно. Теперь он уже
совсем молодец и через несколько дней сможет встать с постели.
Парень говорит, что если бы он проехался верхом по прерии, так
это излечило бы его скорее, чем все доктора Техаса. Я тоже так
думаю. Но его лечит хирург форта, и он пока вставать не
разрешает.
— А где он сейчас?
— В гостинице. Там же, где они стрелялись.
— Там, наверно, плохо ухаживают за ним? Я слыхала, что
эта гостиница никуда не годится. Его, наверно, кормят совсем не
так, как надо кормить больного... Подождите минутку, мистер
Стумп, я сейчас вернусь. Мне хочется послать ему кое-что. Я
знаю, что вы это сделаете для меня. Не правда ли? Я уверена в
этом.
Не дожидаясь ответа, Луиза направилась к лестнице и быстро
спустилась вниз. Скоро она вернулась, держа в руке большую
корзину, нагруженную всякими лакомствами и напитками.
— Милый мистер Стумп, вы ведь передадите это мистеру
Джеральду? Сюда Флоринда положила всякие пустячки: немного
освежающих напитков, немного варенья и еще кое-что. Во время
болезни хочется полакомиться, а в гостинице вряд ли можно
достать что-нибудь вкусное. Только не говорите ему, от кого
это, и никому не говорите! Хорошо? Я знаю, что вы не скажете,
мой добрый великан!
— Вы можете положиться на старика Зеба Стумпа, мисс
Луиза. Ни одна душа не узнает, от кого эти лакомства, только,
поверьте, у парня всего вдоволь. Ему так много привозят всякой
всячины, что он мог бы накормить целую ватагу сластоежек.
— А! Ему уже привозят! Кто же?
— А вот этого Зеб Стумп не может сказать, потому что сам
не знает. Я только слыхал, что корзинки с едой передавал
мексиканец, чей-то слуга, а от кого — не знаю. Я и сам его
видел. Только несколько минут назад встретил его недалеко от
вашей асиенды; он, должно быть, сопровождал девушку, которая
сидела на лошади по-мужски,-- большинство мексиканок так ездят.
Я думаю, он ее слуга, потому что ехал сзади; в руках у него
была корзинка, точь-в-точь такая, какую мистер Морис только
недавно получил. Стало быть, он опять вез разные разности для
больного.
В дальнейших расспросах не было нужды. Эти слова объяснили
слишком много, все стало мучительно ясно: у Луизы Пойндекстер
есть соперница. Мексиканка с лассо, вероятно, была
возлюбленной, а может быть, и невестой мустангера.
И не случайно,-- хотя Зеб Стумп и мог так подумать,--
корзинка, которую креолка, не выпуская из рук, поставила на
парапет, выскользнула и упала вниз на каменные плиты двора.
Бутылки разлетелись мелкими осколками, а их содержимое хлынуло
волной вдоль стены.
Хотя движение ...
