Федор Михайлович Достоевский. Игрок
страница №2
...е накоплено. Тоже ждут благонравно и искренно и с улыбкой на заклание идут.У Амальхен уж щеки ввалились, сохнет. Наконец, лет через двадцать,
благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно скоплены. Фатер
благословляет сорокалетнего старшего и тридцатипятилетнюю Амальхен, с
иссохшей грудью и красным носом... При этом плачет, мораль читает и умирает.
Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же
история. Лет эдак чрез пятьдесят или чрез семьдесят внук первого фатера
действительно уже осуществляет значительный капитал и передает своему сыну,
тот своему, тот своему, и поколений чрез пять или шесть выходит сам барон
Ротшильд или Гоппе и Комп., или там черт знает кто. Ну-с, как же не
величественное зрелище: столетний или двухсотлетний преемственный труд,
терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше! Чего же
вам еще, ведь уж выше этого нет ничего, и с этой точки они сами начинают
весь мир судить и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих, тотчас же
казнить. Ну-с, так вот в чем дело: я уж лучше хочу дебоширить по-русски или
разживаться на рулетке. Не хочу я быть Гоппе и Комп. чрез пять поколений.
Мне деньги нужны для меня самого, а я не считаю всего себя чем-то
необходимым и придаточным к капиталу. Я знаю, что я ужасно наврал, но пусть
так оно и будет. Таковы мои убеждения.
- Не знаю, много ли правды в том, что вы говорили, - задумчиво заметил
генерал, - но знаю наверное, что вы нестерпимо начинаете форсить, чуть лишь
вам капельку позволят забыться...
По обыкновению своему, он не договорил. Если наш генерал начинал о
чем-нибудь говорить, хотя капельку позначительнее обыкновенного обыденного
разговора, то никогда не договаривал. Француз небрежно слушал, немного
выпучив глаза. Он почти ничего не понял из того, что я говорил. Полина
смотрела с каким-то высокомерным равнодушием. Казалось, она не только меня,
но и ничего не слыхала из сказанного в этот раз за столом.
Глава V
Она была в необыкновенной задумчивости, но тотчас по выходе из-за стола
велела мне сопровождать себя на прогулку. Мы взяли детей и отправились в
парк к фонтану.
Так как я был в особенно возбужденном состоянии, то и брякнул глупо и
грубо вопрос: почему наш маркиз Де-Грие, французик, не только не
сопровождает ее теперь, когда она выходит куда-нибудь, но даже и не говорит
с нею по целым дням?
- Потому что он подлец, - странно ответила она мне. Я никогда еще не
слышал от нее такого отзыва о Де-Грие и замолчал, побоявшись понять эту
раздражительность.
- А заметили ли вы, что он сегодня не в ладах с генералом?
- Вам хочется знать, в чем дело, - сухо и раздражительно отвечала она.
- Вы знаете, что генерал весь у него в закладе, все имение - его, и если
бабушка не умрет, то француз немедленно войдет во владение всем, что у него
в закладе.
- А, так это действительно правда, что все в закладе? Я слышал, но не
знал, что решительно все.
- А то как же?
- И при этом прощай mademoiselle Blanche, - заметил я. - Не будет она
тогда генеральшей! Знаете ли что: мне кажется, генерал так влюбился, что,
пожалуй, застрелится, если mademoiselle Blanche его бросит. В его лета так
влюбляться опасно.
- Мне самой кажется, что с ним что-нибудь будет, - задумчиво заметила
Полина Александровна.
- И как это великолепно, - вскричал я, - грубее нельзя доказать, что
она согласилась выйти только за деньги. Тут даже приличий не соблюдалось,
совсем без церемонии происходило. Чудо! А насчет бабушки, что комичнее и
грязнее, как посылать телеграмму за телеграммою и спрашивать: умерла ли,
умерла ли? А? как вам это нравится, Полина Александровна?
- Это все вздор, - сказала она с отвращением, перебивая меня. - Я,
напротив того, удивляюсь, что вы в таком развеселом расположении духа. Чему
вы рады? Неужели тому, что мои деньги проиграли?
- Зачем вы давали их мне проигрывать? Я вам сказал, что не могу играть
для других, тем более для вас. Я послушаюсь, что бы вы мне ни приказали; но
результат не от меня зависит. Я ведь предупредил, что ничего не выйдет.
Скажите, вы очень убиты, что потеряли столько денег? Для чего вам столько?
- К чему эти вопросы?
- Но ведь вы сами обещали мне объяснить... Слушайте: я совершенно
убежден, что когда начну играть для себя (а у меня есть двенадцать
фридрихсдоров), то я выиграю. Тогда сколько вам надо, берите у меня.
Она сделала презрительную мину.
- Вы не сердитесь на меня, - продолжал я, - за такое предложение . Я до
того проникнут сознанием того, что я нуль пред вами, то есть в ваших глазах,
что вам можно даже принять от меня и деньги. Подарком от меня вам нельзя
обижаться. Притом же я проиграл ваши.
Она быстро поглядела на меня и, заметив, что я говорю раздражительно и
саркастически, опять перебила разговор:
- Вам нет ничего интересного в моих обстоятельствах. Если хотите знать,
я просто должна. Деньги взяты мною взаймы, и я хотела бы их отдать. У меня
была безумная и странная мысль, что я непременно выиграю, здесь, на игорном
столе. Почему была эта мысль у меня - не понимаю, но я в нее верила. Кто
знает, может быть, потому и верила, что у меня никакого другого шанса при
выборе не оставалось.
- Или потому, что уж слишком надо было выиграть. Это точь-в-точь, как
утопающий, который хватается за соломинку. Согласитесь сами, что если б он
не утопал, то он не считал бы соломинку за древесный сук.
Полина удивилась.
- Как же, - спросила она, - вы сами-то на то же самое надеетесь? Две
недели назад вы сами мне говорили однажды, много и долго, о том, что вы
вполне уверены в выигрыше здесь на рулетке, и убеждали меня, чтоб я не
смотрела на вас как на безумного; или вы тогда шутили? Но я помню, вы
говорили так серьезно, что никак нельзя было принять за шутку.
- Это правда, - отвечал я задумчиво, - я до сих пор уверен вполне, что
выиграю. Я даже вам признаюсь, что вы меня теперь навели на вопрос: почему
именно мой сегодняшний, бестолковый и безобразный проигрыш не оставил во мне
никакого сомнения? Я все-таки вполне уверен, что чуть только я начну играть
для себя, то выиграю непременно.
- Почему же вы так наверно убеждены?
- Если хотите - не знаю. Я знаю только, что мне надо выиграть, что это
тоже единственный мой исход. Ну вот потому, может быть, мне и кажется, что я
непременно должен выиграть.
- Стало быть, вам тоже слишком надо, если вы фанатически уверены?
- Бьюсь об заклад, что вы сомневаетесь, что я в состоянии ощущать
серьезную надобность?
- Это мне все равно, - тихо и равнодушно ответила Полина. - Если хотите
- да, я сомневаюсь, чтоб вас мучило что-нибудь серьезно. Вы можете мучиться,
но не серьезно. Вы человек беспорядочный и неустановившийся. Для чего вам
деньги? Во всех резонах, которые вы мне тогда представили, я ничего не нашла
серьезного.
- Кстати, - перебил я, - вы говорили, что вам долг нужно отдать. Хорош,
значит, долг! Не французу ли?
- Что за вопросы? Вы сегодня особенно резки. Уж не пьяны ли?
- Вы знаете, что я все себе позволяю говорить, и спрашиваю иногда очень
откровенно. Повторяю, я ваш раб, а рабов не стыдятся, и раб оскорбить не
может.
- Все это вздор! И терпеть я не могу этой вашей "рабской" теории.
- Заметьте себе, что я не потому говорю про мое рабство, чтоб желал
быть вашим рабом, а просто - говорю, как о факте, совсем не от меня
зависящем.
- Говорите прямо, зачем вам деньги?
- А вам зачем это знать?
- Как хотите, - ответила она и гордо повела головой.
- Рабской теории не те'рпите, а рабства требуете: "Отвечать и не
рассуждать!" Хорошо, пусть так. Зачем деньги, вы спрашиваете? Как зачем?
Деньги - все!
- Понимаю, но не впадать же в такое сумасшествие, их желая! Вы ведь
тоже доходите до исступления, до фатализма. Тут есть что-нибудь, какая-то
особая цель. Говорите без извилин, я так хочу.
Она как будто начинала сердиться, и мне ужасно понравилось, что она так
с сердцем допрашивала.
- Разумеется, есть цель, - сказал я, - но я не сумею объяснить - какая.
Больше ничего, что с деньгами я стану и для вас другим человеком, а не
рабом.
- Как? как вы этого достигнете?
- Как достигну? как, вы даже не понимаете, как могу я достигнуть, чтоб
вы взглянули на меня иначе, как на раба! Ну вот этого-то я и не хочу, таких
удивлений и недоумений.
- Вы говорили, что вам это рабство наслаждение. Я так и сама думала.
- Вы так думали, - вскричал я с каким-то странным наслаждением. - Ах,
как эдакая наивность от вас хороша! Ну да, да, мне от вас рабство -
наслаждение. Есть, есть наслаждение в последней степени приниженности и
ничтожества! - продолжал я бредить. - Черт знает, может быть, оно есть и в
кнуте, когда кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо... Но я хочу, может
быть, попытать и других наслаждений. Мне давеча генерал при вас за столом
наставление читал за семьсот рублей в год, которых я, может быть, еще и не
получу от него. Меня маркиз Де-Грие, поднявши брови, рассматривает и в то же
время не замечает. А я, с своей стороны, может быть, желаю страстно взять
маркиза Де-Грие при вас за нос?
- Речи молокососа. При всяком положении можно поставить себя с
достоинством. Если тут борьба, то она еще возвысит, а не унизит.
- Прямо из прописи! Вы только предположите, что я, может быть, не умею
поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и достойный человек, а
поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да
все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и
многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в
форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной
формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности-то всего чаще и не бывает,
потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и, пожалуй, у
некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть
с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком. Оттого так
много форма у них и значит. Француз перенесет оскорбление, настоящее,
сердечное оскорбление и не поморщится, но щелчка в нос ни за что не
перенесет, потому что это есть нарушение принятой и увековеченной формы
приличий. Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма у них
хороша. По-моему, впрочем, никакой формы и нет, а один только петух, le coq
gaulois11. Впрочем, этого я понимать не могу, я не женщина. Может быть,
петухи и хороши. Да и вообще я заврался, а вы меня не останавливаете.
Останавливайте меня чаще; когда я с вами говорю, мне хочется высказать все,
все, все. Я теряю всякую форму. Я даже согласен, что я не только формы, но и
достоинств никаких не имею. Объявляю вам об этом. Даже не забочусь ни о
каких достоинствах. Теперь все во мне остановилось. Вы сами знаете отчего. У
меня ни одной человеческой мысли нет в голове. Я давно уж не знаю, что на
свете делается, ни в России, ни здесь. Я вот Дрезден проехал и не помню,
какой такой Дрезден. Вы сами знаете, что меня поглотило. Так как я не имею
никакой надежды и в глазах ваших нуль, то и говорю прямо: я только вас везде
вижу, а остальное мне все равно. За что и как я вас люблю - не знаю. Знаете
ли, что, может быть, вы вовсе не хороши? Представьте себе, я даже не знаю,
хороши ли вы или нет, даже лицом? Сердце, наверное, у вас нехорошее; ум
неблагородный; это очень может быть. --------
11 - галльский петух(франц.).
- Может быть, вы потому и рассчитываете закупить меня деньгами, -
сказала она, - что не верите в мое благородство?
- Когда я рассчитывал купить вас деньгами? - вскричал я.
- Вы зарапортовались и потеряли вашу нитку. Если не меня купить, то мое
уважение вы думаете купить деньгами.
- Ну нет, это не совсем так. Я вам сказал, что мне трудно объясняться.
Вы подавляете меня. Не сердитесь на мою болтовню. Вы понимаете, почему на
меня нельзя сердиться: я просто сумасшедший. А, впрочем, мне все равно, хоть
и сердитесь. Мне у себя наверху, в каморке, стоит вспомнить и вообразить
только шум вашего платья, и я руки себе искусать готов. И за что вы на меня
сердитесь? За то, что я называю себя рабом? Пользуйтесь, пользуйтесь моим
рабством, пользуйтесь! Знаете ли вы, что я когда-нибудь вас убью? Не потому
убью, что разлюблю иль приревную, а - так, просто убью, потому что меня
иногда тянет вас съесть. Вы смеетесь.
- Совсем не смеюсь, - сказала она с гневом. - Я приказываю вам молчать.
Она остановилась, едва переводя дух от гнева. Ей-богу, я не знаю,
хороша ли она была собой, но я всегда любил смотреть, когда она так предо
мною останавливалась, а потому и любил часто вызывать ее гнев. Может быть,
она заметила это и нарочно сердилась. Я ей это высказал.
- Какая грязь! - воскликнула она с отвращением.
- Мне все равно, - продолжал я. - Знаете ли еще, что нам вдвоем ходить
опасно: меня много раз непреодолимо тянуло прибить вас, изуродовать,
задушить. И что вы думаете, до этого не дойдет? Вы доведете меня до горячки.
Уж не скандала ли я побоюсь? Гнева вашего? Да что мне ваш гнев? Я люблю без
надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас. Если я
вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так - я себя как
можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую боль без вас ощутить.
Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю больше, а ведь это
почти невозможно. И после этого мне не быть фаталистом? Помните, третьего
дня, на Шлангенберге, я прошептал вам, вызванный вами: скажите слово, и я
соскочу в эту бездну. Если б вы сказали это слово, я бы тогда соскочил.
Неужели вы не верите, что я бы соскочил?
- Какая глупая болтовня! - вскричала она.
- Мне никакого дела нет до того, глупа ли она иль умна, - вскричал я. -
Я знаю, что при вас мне надо говорить, говорить, говорить - и я говорю. Я
все самолюбие при вас теряю, и мне все равно.
- К чему мне заставлять вас прыгать с Шлангенберга? - сказала она сухо
и как-то особенно обидно. - Это совершенно для меня бесполезно.
- Великолепно! - вскричал я, - вы нарочно сказали это великолепное
"бесполезно", чтоб меня придавить. Я вас насквозь вижу. Бесполезно, говорите
вы? Но ведь удовольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть -
хоть над мухой - ведь это тоже своего рода наслаждение. Человек - деспот от
природы и любит быть мучителем. Вы ужасно любите.
Помню, она рассматривала меня с каким-то особенно пристальным
вниманием. Должно быть, лицо мое выражало тогда все мои бестолковые и
нелепые ощущения. Я припоминаю теперь, что и действительно у нас почти слово
в слово так шел тогда разговор, как я здесь описал. Глаза мои налились
кровью. На окраинах губ запекалась пена. А что касается Шлангенберга, то
клянусь честью, даже и теперь: если б она тогда приказала мне броситься
вниз, я бы бросился! Если б для шутки одной сказала, если б с презрением, с
плевком на меня сказала, - я бы и тогда соскочил!
- Нет, почему ж, я вам верю, - произнесла она, но так, как она только
умеет иногда выговорить, с таким презрением и ехидством, с таким
высокомерием, что, ей-богу, я мог убить ее в эту минуту. Она рисковала. Про
это я тоже не солгал, говоря ей.
- Вы не трус? - опросила она меня вдруг.
- Не знаю, может быть, и трус. Не знаю... я об этом давно не думал.
- Если б я сказала вам: убейте этого человека, вы бы убили его?
- Кого?
- Кого я захочу.
- Француза?
- Не спрашивайте, а отвечайте, - кого я укажу. Я хочу знать, серьезно
ли вы сейчас говорили? - Она так серьезно и нетерпеливо ждала ответа, что
мне как-то странно стало.
- Да скажете ли вы мне, наконец, что такое здесь происходит! - вскричал
я. - Что вы, боитесь, что ли, меня? Я сам вижу все здешние беспорядки. Вы
падчерица разорившегося и сумасшедшего человека, зараженного страстью к
этому дьяволу - Blanche; потом тут - этот француз, с своим таинственным
влиянием на вас и - вот теперь вы мне так серьезно задаете... такой вопрос.
По крайней мере чтоб я знал; иначе я здесь помешаюсь и что-нибудь сделаю.
Или вы стыдитесь удостоить меня откровенности? Да разве вам можно стыдиться
меня?
- Я с вами вовсе не о том говорю. Я вас спросила и жду ответа.
- Разумеется, убью, - вскричал я, - кого вы мне только прикажете, но
разве вы можете... разве вы это прикажете?
- А что вы думаете, вас пожалею? Прикажу, а сама в стороне останусь.
Перенесете вы это? Да нет, где вам! Вы, пожалуй, и убьете по приказу, а
потом и меня придете убить за то, что я смела вас посылать.
Мне как бы что-то в голову ударило при этих словах. Конечно, я и тогда
считал ее вопрос наполовину за шутку, за вызов; но все-таки она слишком
серьезно проговорила. Я все-таки был поражен, что она так высказалась, что
она удерживает такое право надо мной, что она соглашается на такую власть
надо мною и так прямо говорит: "Иди на погибель, а я в стороне останусь". В
этих словах было что-то такое циническое и откровенное, что, по-моему, было
уж слишком много. Так, стало быть, как же смотрит она на меня после этого?
Это уж перешло за черту рабства и ничтожества. После такого взгляда человека
возносят до себя. И как ни нелеп, как ни невероятен был весь наш разговор,
но сердце у меня дрогнуло.
Вдруг она захохотала. Мы сидели тогда на скамье, пред игравшими детьми,
против самого того места, где останавливались экипажи и высаживали публику в
аллею, пред воксалом.
- Видите вы эту толстую баронессу? - вскричала она. - Это баронесса
Вурмергельм. Она только три дня как приехала. Видите ее мужа: длинный, сухой
пруссак, с палкой в руке. Помните, как он третьего дня нас оглядывал?
Ступайте сейчас, подойдите к баронессе, снимите шляпу и скажите ей
что-нибудь по-французски.
- Зачем?
- Вы клялись, что соскочили бы с Шлангенберга; вы клянетесь, что вы
готовы убить, если я прикажу. Вместо всех этих убийств и трагедий я хочу
только посмеяться. Ступайте без отговорок. Я хочу посмотреть, как барон вас
прибьет палкой.
- Вы вызываете меня; вы думаете, что я не сделаю?
- Да, вызываю, ступайте, я так хочу!
- Извольте, иду, хоть это и дикая фантазия. Только вот что: чтобы не
было неприятности генералу, а от него вам? Ей-богу, я не о себе хлопочу, а
об вас, ну - и об генерале. И что за фантазия идти оскорблять женщину?
- Нет, вы только болтун, как я вижу, - сказала она презрительно. - У
вас только глаза кровью налились давеча, - впрочем, может быть, оттого, что
вы вина много выпили за обедом. Да разве я не понимаю сама, что это и глупо,
и пошло, и что генерал рассердится? Я просто смеяться хочу. Ну, хочу да и
только! И зачем вам оскорблять женщину? Скорее вас прибьют палкой.
Я повернулся и молча пошел исполнять ее поручение. Конечно, это было
глупо, и, конечно, я не сумел вывернуться, но когда я стал подходить к
баронессе, помню, меня самого как будто что-то подзадорило, именно
школьничество подзадорило. Да и раздражен я был ужасно, точно пьян.
Глава VI
Вот уже два дня прошло после того глупого дня. И сколько крику, шуму,
толку, стуку! И какая все это беспорядица, неурядица, глупость и пошлость, и
я всему причиною. А впрочем, иногда бывает смешно - мне по крайней мере. Я
не умею себе дать отчета, что со мной сделалось, в исступленном ли я
состоянии нахожусь, в самом деле, или просто с дороги соскочил и
безобразничаю, пока не свяжут. Порой мне кажется, что у меня ум мешается. А
порой кажется, что я еще не далеко от детства, от школьной скамейки, и
просто грубо школьничаю.
Это Полина, это все Полина! Может быть, не было бы и школьничества,
если бы не она. Кто знает, может быть, я это все с отчаяния (как ни глупо,
впрочем, так рассуждать). И не понимаю, не понимаю, что в ней хорошего!
Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша. Ведь она и других с ума
сводит. Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в
узел завязать или перегнуть надвое. Следок ноги у ней узенький и длинный -
мучительный. Именно мучительный. Волосы с рыжим оттенком. Глаза - настоящие
кошачьи, но как она гордо и высокомерно умеет ими смотреть. Месяца четыре
тому назад, когда я только что поступил, она, раз вечером, в зале с Де-Грие
долго и горячо разговаривала. И так на него смотрела... что потом я, когда к
себе пришел ложиться спать, вообразил, что она дала ему пощечину, - только
что дала, стоит перед ним и на него смотрит... Вот с этого-то вечера я ее и
полюбил.
Впрочем, к делу.
Я спустился по дорожке в аллею, стал посредине аллеи и выжидал
баронессу и барона. В пяти шагах расстояния я снял шляпу и поклонился.
Помню, баронесса была в шелковом необъятной окружности платье,
светло-серого цвета, с оборками, в кринолине и с хвостом. Она мала собой и
толстоты необычайной, с ужасно толстым и отвислым подбородком, так что
совсем не видно шеи. Лицо багровое. Глаза маленькие, злые и наглые. Идет -
точно всех чести удостоивает. Барон сух, высок. Лицо, по немецкому
обыкновению, кривое и в тысяче мелких морщинок; в очках; сорока пяти лет.
Ноги у него начинаются чуть ли не с самой груди; это, значит, порода. Горд,
как павлин. Мешковат немного. Что-то баранье в выражении лица, по-своему
заменяющее глубокомыслие.
Все это мелькнуло мне в глаза в три секунды.
Мой поклон и моя шляпа в руках сначала едва-едва остановили их
внимание. Только барон слегка насупил брови. Баронесса так и плыла прямо на
меня.
- Madame la baronne, - проговорил я отчетливо вслух, отчеканивая каждое
слово, - j'ai l'honneur d'etre votre esclave12. --------
12 - Госпожа баронесса... честь имею быть вашим рабом (франц.).
Затем поклонился, надел шляпу и прошел мимо барона, вежливо обращая к
нему лицо и улыбаясь.
Шляпу снять велела мне она, но поклонился и сошкольничал я уж сам от
себя. Черт знает, что меня подтолкнуло? Я точно с горы летел.
- Гейн! - крикнул, или лучше сказать, крякнул барон, оборачиваясь ко
мне с сердитым удивлением.
Я обернулся и остановился в почтительном ожидании, продолжая на него
смотреть и улыбаться. Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus
ultra13. Лицо его все более и более омрачалось. Баронесса тоже повернулась в
мою сторону и тоже посмотрела в гневном недоумении. Из прохожих стали
засматриваться. Иные даже приостанавливались. --------
13 - до крайнего предела (лат.).
- Гейн! - крякнул опять барон с удвоенным кряктом и с удвоенным гневом.
- Ja wohl14, - протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.
- Sind Sie rasend?15 - крикнул он, махнув своей палкой и, кажется,
немного начиная трусить. Его, может быть, смущал мой костюм. Я был очень
прилично, даже щегольски одет, как человек, вполне принадлежащий к самой
порядочной публике. --------
14 - Да (нем.).
15 - Вы что, взбесились? (нем.).
- Ja wo-o-ohl! - крикнул я вдруг изо всей силы, протянув o, как
протягивают берлинцы, поминутно употребляющие в разговоре фразу "ja wohl" и
при этом протягивающие букву o более или менее, для выражения различных
оттенков мыслей и ощущений.
Барон и баронесса быстро повернулись и почти побежали от меня в испуге.
Из публики иные заговорили, другие смотрели на меня в недоумении. Впрочем,
не помню хорошо.
Я оборотился и пошел обыкновенным шагом к Полине Александровне. Но еще
не доходя шагов сотни до ее скамейки, я увидел, что она встала и отправилась
с детьми к отелю.
Я настиг ее у крыльца.
- Исполнил... дурачество, - сказал я, поравнявшись с нею.
- Ну, так что ж? Теперь и разделывайтесь, - ответила она, даже и не
взглянув на меня, и пошла по лестнице.
Весь этот вечер я проходил в парке. Чрез парк и потом чрез лес я прошел
даже в другое княжество. В одной избушке ел яичницу и пил вино: за эту
идиллию с меня содрали целых полтора талера.
Только в одиннадцать часов я воротился домой. Тотчас же за мною
прислали от генерала.
Наши в отеле занимают два номера; у них четыре комнаты. Первая -
большая, - салон, с роялем. Рядом с нею тоже большая комната - кабинет
генерала. Здесь ждал он меня, стоя среди кабинета в чрезвычайно
величественном положении. Де-Грие сидел, развалясь на диване.
- Милостивый государь, позвольте спросить, что вы наделали? - начал
генерал, обращаясь ко мне.
- Я бы желал, генерал, чтобы вы приступили прямо к делу, - - сказал я.
- Вы, вероятно, хотите говорить о моей встрече сегодня с одним немцем?
- С одним немцем?! Этот немец - барон Вурмергельм и важное лицо-с! Вы
наделали ему и баронессе грубостей.
- Никаких.
- Вы испугали их, милостивый государь, - крикнул генерал.
- Да совсем же нет. Мне еще в Берлине запало в ухо беспрерывно
повторяемое ко всякому слову "ja wohl", которое они так отвратительно
протягивают. Когда я встретился с ним в аллее, мне вдруг это "ja wohl", не
знаю почему, вскочило на память, ну и подействовало на меня
раздражительно... Да к тому же баронесса вот уж три раза, встречаясь со
мною, имеет обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был червяк,
которого можно ногою давить. Согласитесь, я тоже могу иметь свое самолюбие.
Я снял шляпу и вежливо (уверяю вас, что вежливо) сказал: " Madame, j'ai
l'honneur d'etre votre esclave". Когда барон обернулся и закричал "гейн!" -
меня вдруг так и подтолкнуло тоже закричать: "Ja wohl!" Я и крикнул два
раза: первый раз обыкновенно, а второй - протянув изо всей силы. Вот и все.
Признаюсь, я ужасно был рад этому в высшей степени мальчишескому
объяснению. Мне удивительно хотелось размазывать всю эту историю как можно
нелепее.
И чем далее, тем я более во вкус входил.
- Вы смеетесь, что ли, надо мною, - крикнул генерал. Он обернулся к
французу и по-французски изложил ему, что я решительно напрашиваюсь на
историю. Де-Грие презрительно усмехнулся и пожал плечами.
- О, не имейте этой мысли, ничуть не бывало! - вскричал я генералу, -
мой поступок, конечно, нехорош, я в высшей степени откровенно вам сознаюсь в
этом. Мой поступок можно назвать даже глупым и неприличным школьничеством,
но - не более. И знаете, генерал, я в высшей степени раскаиваюсь. Но тут
есть одно обстоятельство, которое в моих глазах почти избавляет меня даже и
от раскаяния. В последнее время, эдак недели две, даже три, я чувствую себя
нехорошо: больным, нервным, раздражительным, фантастическим и, в иных
случаях, теряю совсем над собою волю. Право, мне иногда ужасно хотелось
несколько раз вдруг обратиться к маркизу Де-Грие и... А впрочем, нечего
договаривать; может, ему будет обидно. Одним словом, это признаки болезни.
Не знаю, примет ли баронесса Вурмергельм во внимания это обстоятельство,
когда я буду просить у нее извинения (потому что я намерен просить у нее
извинения)? Я полагаю, не примет, тем более что, сколько известно мне, этим
обстоятельством начали в последнее время злоупотреблять в юридическом мире:
адвокаты при уголовных процессах стали весьма часто оправдывать своих
клиентов, преступников, тем, что они в момент преступления ничего не помнили
и что это будто бы такая болезнь. "Прибил, дескать, и ничего не помнит". И
представьте себе, генерал, медицина им поддакивает - действительно
подтверждает, что бывает такая болезнь, такое временное помешательство,
когда человек почти ничего не помнит, или полупомнит, или четверть помнит.
Но барон и баронесса - люди поколения старого, притом прусские юнкеры и
помещики. Им, должно быть, этот прогресс в юридически-медицинском мире еще
неизвестен, а потому они и не примут моих объяснений. Как вы думаете,
генерал?
- Довольно, сударь! - резко и с сдержанным негодованием произнес
генерал, - довольно! Я постараюсь раз навсегда избавить себя от вашего
школьничества. Извиняться перед баронессою и бароном вы не будете. Всякие
сношения с вами, даже хотя бы они состояли единственно в вашей просьбе о
прощении, будут для них слишком унизительны. Барон, узнав, что вы
принадлежите к моему дому, объяснялся уж со мною в воксале и, признаюсь вам,
еще немного, и он потребовал бы у меня удовлетворения. Понимаете ли вы, чему
подвергали вы меня, - меня, милостивый государь? Я, я принужден был просить
у барона извинения и дал ему слово, что немедленно, сегодня же, вы не будете
принадлежать к моему дому...
- Позвольте, позвольте, генерал, так это он сам непременно потребовал,
чтоб я не принадлежал к вашему дому, как вы изволите выражаться?
- Нет; но я сам почел себя обязанным дать ему это удовлетворение, и,
разумеется, барон остался доволен. Мы расстаемся, милостивый государь. Вам
следует дополучить с меня эти четыре фридрихсдора и три флорина на здешний
расчет. Вот деньги, а вот и бумажка с расчетом; можете это проверить.
Прощайте. С этих пор мы чужие. Кроме хлопот и неприятностей, я не видал от
вас ничего. Я позову сейчас кельнера и объявлю ему, что с завтрашнего дня не
отвечаю за ваши расходы в отеле. Честь имею пребыть вашим слугою.
Я взял деньги, бумажку, на которой был карандашом написан расчет,
поклонился генералу и весьма серьезно сказал ему:
- Генерал, дело так окончиться не может. Мне очень жаль, что вы
подвергались неприятностям от барона, но - извините меня - виною этому вы
сами. Каким образом взяли вы на себя отвечать за меня барону? Что значит
выражение, что я принадлежу к вашему дому? Я просто учитель в вашем доме, и
только. Я не сын родной, не под опекой у вас, и за поступки мои вы не можете
отвечать. Я сам - лицо юридически компетентное. Мне двадцать пять лет, я
кандидат университета, я дворянин, я вам совершенно чужой. Только одно мое
безграничное уважение к вашим достоинствам останавливает меня потребовать от
вас теперь же удовлетворения и дальнейшего отчета в том, что вы взяли на
себя право за меня отвечать.
Генерал был до того поражен, что руки расставил, потом вдруг оборотился
к французу и торопливо передал ему, что я чуть не вызвал его сейчас на
дуэль. Француз громко захохотал.
- Но барону я спустить не намерен, - продолжал я с полным
хладнокровием, нимало не смущаясь смехом мсье Де-Грие, - и так как вы,
генерал, согласившись сегодня выслушать жалобы барона и войдя в его интерес,
поставили сами себя как бы участником во всем этом деле, то я честь имею вам
доложить, что не позже как завтра поутру потребую у барона, от своего имени,
формального объяснения причин, по которым он, имея дело со мною, обратился
мимо меня к другому лицу, точно я не мог или был недостоин отвечать ему сам
за себя.
Что я предчувствовал, то и случилось. Генерал, услышав эту новую
глупость, струсил ужасно.
- Как, неужели вы намерены еще продолжать это проклятое дело! -
вскричал он, - но что ж со мной-то вы делаете, о господи! Не смейте, не
смейте, милостивый государь, или, клянусь вам!.. здесь есть тоже начальство,
и я... я... одним словом, по моему чину... и барон тоже... одним словом, вас
заарестуют и вышлют отсюда с полицией, чтоб вы не буянили! Понимаете это-с!
- И хоть ему захватило дух от гнева, но все-таки он трусил ужасно.
- Генерал, - отвечал я с нестерпимым для него спокойствием, -
заарестовать нельзя за буйство прежде совершения буйства. Я еще не начинал
моих объяснений с бароном, а вам еще совершенно неизвестно, в каком виде и
на каких основаниях я намерен приступить к этому делу. Я желаю только
разъяснить обидное для меня предположение, что я нахожусь под опекой у лица,
будто бы имеющего власть над моей свободной волею. Напрасно вы так себя
тревожите и беспокоите.
- Ради бога, ради бога, Алексей Иванович, оставьте это бессмысленное
намерение! - бормотал генерал, вдруг изменяя свой разгневанный тон на
умоляющий и даже схватив меня за руки. - Ну, представьте, что из этого
выйдет? опять неприятность! Согласитесь сами, я должен здесь держать себя
особенным образом, особенно теперь!.. особенно теперь!.. О, вы не знаете, не
знаете всех моих обстоятельств!.. Когда мы отсюда поедем, я готов опять
принять вас к себе. Я теперь только так, ну, одним словом, - ведь вы
понимаете же причины! - вскричал он отчаянно, - Алексей Иванович, Алексей
Иванович!..
Ретируясь к дверям, я еще раз усиленно просил его не беспокоиться,
обещал, что все обойдется хорошо и прилично, и поспешил выйти.
Иногда русские за границей бывают слишком трусливы и ужасно боятся
того, что скажут и как на них поглядят, и будет ли прилично вот то-то и
то-то? - одним словом, держат себя точно в корсете, особенно претендующие на
значение. Самое любое для них - какая-нибудь предвзятая, раз установленная
форма, которой они рабски следуют - в отелях, на гуляньях, в собраниях, в
дороге... Но генерал проговорился, что у него, сверх того, были какие-то
особые обстоятельства, что ему надо как-то "особенно держаться". Оттого-то
он так вдруг малодушно и струсил и переменил со мной тон. Я это принял к
сведению и заметил. И конечно, он мог сдуру обратиться завтра к каким-нибудь
властям, так что мне надо было в самом деле быть осторожным.
Мне, впрочем, вовсе не хотелось сердить собственно генерала; но мне
захотелось теперь посердить Полину. Полина обошлась со мною так жестоко и
сама толкнула меня на такую глупую дорогу, что мне очень хотелось довести ее
до того, чтобы она сама попросила меня остановиться. Мое школьничество
могло, наконец, и ее компрометировать. Кроме того, во мне сформировались
кой-какие другие ощущения и желания; если я, например, исчезаю пред нею
самовольно в ничто, то это вовсе ведь не значит, что пред людьми я мокрая
курица и уж, конечно, не барону "бить меня палкой". Мне захотелось над всеми
ними насмеяться, а самому выйти молодцом. Пусть посмотрят. Небось! она
испугается скандала и кликнет меня опять. А и не кликнет, так все-таки
увидит, что я не мокрая курица...
---
(Удивительное известие: сейчас только услышал от нашей няни, которую
встретил на лестнице, что Марья Филипповна отправилась сегодня,
одна-одинешенька, в Карлсбад, с вечерним поездом, к двоюродной сестре. Это
что за известие? Няня говорит, что она давно собиралась; но как же этого
никто не знал? Впрочем, может, я только не знал. Няня проговорилась мне, что
Марья Филипповна с генералом еще третьего дня крупно поговорила. Понимаю-с.
Это, наверное, - mademoiselle Blanche. Да, у нас наступает что-то
решительное.)
Глава VII
Наутро я позвал кельнера и объявил, чтобы счет мне писали особенно.
Номер мой был не так еще дорог, чтоб очень пугаться и совсем выехать из
отеля. У меня было шестнадцать фридрихсдоров, а там... там, может быть,
богатство! Странное дело, я еще не выиграл, но поступаю, чувствую и мыслю,
как богач, и не могу представлять себя иначе.
Я располагал, несмотря на ранний час, тотчас же отправиться к мистеру
Астлею в отель d'Angleterre, очень недалеко от нас, как вдруг вошел ко мне
Де-Грие. Этого никогда еще не случалось, да, сверх того, с этим господином
во все последнее время мы были в самых чуждых и в самых натянутых
отношениях. Он явно не скрывал своего ко мне пренебрежения, даже старался не
скрывать; а я - я имел свои собственные причины его не жаловать. Одним
словом, я его ненавидел. Приход его меня очень удивил. Я тотчас же смекнул,
что тут что-нибудь особенное заварилось.
Вошел он очень любезно и сказал мне комплимент насчет моей комнаты.
Видя, что я со шляпой в руках, он осведомился, неужели я так рано выходу
гулять. Когда же услышал, что я иду к мистеру Астлею по делу, подумал,
сообразил, и лицо его приняло чрезвычайно озабоченный вид.
Де-Грие был, как все французы, то есть веселый и любезный, когда это
надо и выгодно, и нестерпимо скучный, когда быть веселым и любезным
переставала необходимость. Француз редко натурально любезен; он любезен
всегда как бы по приказу, из расчета. Если, например, видит необходимость
быть фантастичным, оригинальным, по-необыденнее, то фантазия его, самая
глупая и неестественная, слагается из заранее принятых и давно уже
опошлившихся форм. Натуральный же француз состоит из самой мещанский,
мелкой, обыденной положительности, - одним словом, скучнейшее существо в
мире. По-моему, только новички и особенно русские барышни прельщаются
французами. Всякому же порядочному существу тотчас же заметна и нестерпима
эта казенщина раз установившихся форм салонной любезности, развязности и
веселости.
- Я к вам по делу, - начал он чрезвычайно независимо, хотя, впрочем,
вежливо, - и не скрою, что к вам послом или, лучше сказать, посредником от
генерала. Очень плохо зная русский язык, я ничего почти вчера не понял; но
генерал мне подробно объяснил, и признаюсь...
- Но послушайте, monsieur Де-Грие, - перебил я его, - вы вот и в этом
деле взялись быть посредником. Я, конечно, "un outchitel" и никогда не
претендовал на честь быть близким другом этого дома или на какие-нибудь
особенно интимные отношения, а потому и не знаю всех обстоятельств; но
разъясните мне: неужели вы уж теперь совсем принадлежите к членам этого
семейства? Потому что вы, наконец, во всем берете такое участие, непременно,
сейчас же во всем посредником...
Вопрос мой ему не понравился. Для него он был слишком прозрачен, а
проговариваться он не хотел.
- Меня связывают с генералом отчасти дела, отчасти некоторые особенные
обстоятельства, - сказал он сухо. - Генерал прислал меня просить вас
оставить ваши вчерашние намерения. Все, что вы выдумали, конечно, очень
остроумно; но он именно просил меня представить вам, что вам совершенно не
удастся; мало того - вас барон не примет, и, наконец, во всяком случае он
ведь имеет все средства избавиться от дальнейших неприятностей с вашей
стороны. Согласитесь сами. К чему же, скажите, продолжать? Генерал же вам
обещает, наверное, принять вас опять в свой дом, при первых удобных
обстоятельствах, а до того времени зачесть ваше жалованье, vos
appointements. Ведь это довольно выгодно, не правда ли?
Я возразил ему весьма спокойно, что он несколько ошибается; что, может
быть, меня от барона и не прогонят, а, напротив, выслушают, и попросил его
признаться, что, вероятно, он затем и пришел, чтоб выпытать: как именно я
примусь за все это дело?
- О боже, если генерал так заинтересован, то, разумеется, ему приятно
будет узнать, что и как вы будете делать? Это так естественно!
Я принялся объяснять, а он начал слушать, развалясь, несколько склонив
ко мне набок голову, с явным, нескрываемым ироническим оттенком в лице.
Вообще он держал себя чрезвычайно свысока. Я старался всеми силами
притвориться, что смотрю на дело с самой серьезной точки зрения. Я объяснил,
что так как барон обратился к генералу с жалобою на меня, точно на
генеральскую слугу, то, во-первых, - лишил меня этим места, а во-вторых,
третировал меня как лицо, которое не в состоянии за себя ответить и с
которым не стоит и говорить. Конечно, я чувствую себя справедливо обиженным;
однако, понимая разницу лет, положения в обществе и прочее, и прочее (я едва
удерживался от смеха в этом месте), не хочу брать на себя еще нового
легкомыслия, то есть прямо потребовать от барона или даже только предложить
ему об удовлетворении. Тем не менее я считаю себя совершенно вправе
предложить ему, и особенно баронессе, мои извинения, тем более что
действительно в последнее время я чувствую себя нездоровым, расстроенным,
фантастическим и прочее, и прочее. Однако ж сам барон вчерашним обидным для
меня обращением к генералу и настоянием, чтобы генерал лишил меня места,
поставил меня в такое положение, что теперь я уже не могу представить ему и
баронессе мои извинения, потому что и он, и баронесса, и весь свет, наверно,
подумают, что я пришел с извинениями со страха, чтоб получить назад свое
место. Из всего этого следует, что я нахожусь теперь вынужденным просить
барона, чтобы он первоначально извинился предо мною сам, в самых умеренных
выражениях, - например, сказал бы, что он вовсе не желал меня обидеть. И
когда барон это выскажет, тогда я уже, с развязанными руками, чистосердечно
и искренно принесу ему и мои извинения. Одним словом, заключил я, я прошу
только, чтобы барон развязал мне руки.
- Фи, какая щепетильность и какие утонченности! И чего вам извиняться?
Ну согласитесь, monsieur... monsieur.. что вы затеваете все это нарочно,
чтобы досадить генералу... а может быть, имеете какие-нибудь особые цели...
mon cher monsieur, pardon, j'ai oublie votre nom, monsieur Alexis? n'est ce
pas?16
- Но позвольте, mon cher marquis, да вам что за дело?
- Mais le general...17
- А генералу что? Он вчера что-то говорил, что держать себя на какой-то
ноге должен... и так тревожился... но я ничего не понял.
- Тут есть, - тут именно существует особое обстоятельство, - подхватил
Де-Грие просящим тоном, в котором все более и более слышалась досада. - Вы
знаете mademoiselle de Cominges?
- То есть mademoiselle Blanche?
- Ну да, mademoiselle Blanche de Cominges... et madame sa mere...18
согласитесь сами, генерал... одним словом, генерал влюблен и даже... даже,
может быть, здесь совершится брак. И представьте при этом разные скандалы,
истории...
- Я не вижу тут ни скандалов, ни историй, касающихся брака.
- Но le baron est si irascible, un caractere prussien, vous savez,
enfin il fera une querelle d'Allemand.19 --------
16 - дорогой мой, простите, я забыл ваше имя, Алексей?.. Не так ли?
(франц.).
17 - Но генерал (франц.).
18 - мадемуазель Бланш де Команж и ее мамашу(франц.).
19 - барон так вспыльчив, прусский характер, знаете, он может устроить
ссору из-за пустяков (франц.).
- Так мне же, а не вам, потому что я уже не принадлежу к дому... (Я
нарочно старался быть как можно бестолковее.) Но позвольте, так это решено,
что mademoiselle Blanche выходит за генерала? Чего же ждут? Я хочу сказать -
что скрывать об этом, по крайней мере от нас, от домашних?
- Я вам не могу... впрочем, это еще не совсем... однако... вы знаете,
ждут из России известия; генералу надо устроить дела...
- А, а! la baboulinka!
Де-Грие с ненавистью посмотрел на меня.
- Одним словом, - перебил он, - я вполне надеюсь на вашу врожденную
любезность, на ваш ум, на такт... вы, конечно, сделаете это для того
семейства, в котором вы были приняты как родной, были любимы, уважаемы...
- Помилуйте, я был выгнан! Вы вот утверждаете теперь, что это для виду;
но согласитесь, если вам скажут: "Я, конечно, не хочу тебя выдрать за уши,
но для виду позволь себя выдрать за уши..." Так ведь это почти все равно?
- Если так, если никакие просьбы не имеют на вас влияния, - начал он
строго и заносчиво, - то позвольте вас уверить, что будут приняты меры. Тут
есть начальство, вас вышлют сегодня же, - que diable! un blan-bec comme
vous20 хочет вызвать на дуэль такое лицо, как барон! И вы думаете, что вас
оставят в покое? И поверьте, вас никто здесь не боится! Если я просил, то
более от себя, потому что вы беспокоили генерала. И неужели, неужели вы
думаете, что барон не велит вас просто выгнать лакею?
- Да ведь я не сам пойду, - отвечал я с чрезвычайным спокойствием, - вы
ошибаетесь, monsieur Де-Грие, все это обойдется гораздо приличнее, чем вы
думаете. Я вот сейчас же отправлюсь к мистеру Астлею и попрошу его быть моим
посредником, одним словом, быть моим second21. Этот человек меня любит и,
наверное, не откажет. Он пойдет к барону, и барон его примет. Если сам я un
outchitel кажусь чем-то subalterne22, ну и, наконец, без защиты, то мистер
Астлей - племянник лорда, настоящего лорда, это известно всем, лорда
Пиброка, и лорд этот здесь. Поверьте, что барон будет вежлив с мистером
Астлеем и выслушает его. А если не выслушает, то мистер Астлей почтет это
себе за личную обиду (вы знаете, как англичане настойчивы) и пошлет к барону
от себя приятеля, а у него приятели хорошие. Разочтите теперь, что выйдет,
может быть, и не так, как вы полагаете. --------
20 - кой черт! молокосос, как вы (франц.).
21 - секундант (франц.).
22 - подчиненным (франц.).
Француз решительно струсил; действительно, все это было очень похоже на
правду, а стало быть, выходило, что я и в самом деле был в силах затеять
историю.
- Но прошу же вас, - начал он совершенно умоляющим голосом, - оставьте
все это! Вам точно приятно, что выйдет история! Вам не удовлетворения
надобно, а истории! Я сказал, что все это выйдет забавно и даже остроумно,
чего, может быть, вы и добиваетесь, но, одним словом, - заключил он, видя,
что я встал и беру шляпу, - я пришел вам передать эти два слова от одной
особы, прочтите, - мне поручено ждать ответа.
Сказав это, он вынул из кармана и подал мне маленькую, сложенную и
запечатанную облаткою записочку.
Рукою Полины было написано:
"Мне показалось, что вы намерены продолжать эту историю. Вы
рассердились и начинаете школьничать. Но тут есть особые обстоятельства, и я
вам их потом, может быть, объясню; а вы, пожалуйста, перестаньте и уймитесь.
Какие все это глупости! Вы мне нужны и сами обещались слушаться. Вспомните
Шлангенберг. Прошу вас быть послушным и, если надо, приказываю. Ваша П.
Р. S. Если на меня за вчерашнее сердитесь, то простите меня".
У меня как бы все перевернулось в глазах, когда я прочел эти строчки.
Губы у меня побелели, и я стал дрожать. Проклятый француз смотрел с усиленно
скромным видом и отводя от меня глаза, как бы для того, чтобы не видеть
моего смущения. Лучше бы он захохотал надо мною.
- Хорошо, - ответил я, - скажите, чтобы mademoiselle была спокойна.
Позвольте же, однако, вас спросить, - прибавил я резко, - почему вы так
долго не передавали мне эту записку? Вместо того чтобы болтать о пустяках,
мне кажется, вы должны были начать с этого... если вы именно и пришли с этим
поручением.
- О, я хотел... вообще все это так странно, что вы извините мое
натуральное нетерпение. Мне хотелось поскорее узнать самому лично, от вас
самих, ваши намерения. Я, впрочем, не знаю, что в этой записке, и думал, что
всегда успею передать.
- Понимаю, вам просто-запросто велено передать это только в крайнем
случае, а если уладите на словах, то и не передавать. Так ли? Говорите
прямо, monsieur Де-Грие!
- Peut-etre23, - сказал он, принимая вид какой-то особенной
сдержанности и смотря на меня каким-то особенным взглядом. --------
23 - Может быть (франц.).
Я взял шляпу; он кивнул головой и вышел. Мне показалось, что на губах
его насмешливая улыбка. Да и как могло быть иначе?
- Мы с тобой еще сочтемся, французишка, померимся! - бормотал я, сходя
с лестницы. Я еще ничего не мог сообразить, точно что мне в голову ударило.
Воздух несколько освежил меня.
Минуты через две, чуть-чуть только я стал ясно соображать, мне ярко
представились две мысли: первая, - что из таких пустяков, из нескольких
школьнических, невероятных угроз мальчишки, высказанных вчера на лету,
поднялась такая всеобщая тревога! и вторая мысль - каково же, однако,
влияние этого француза на Полину? Одно его слово - и она делает все, что ему
нужно, пишет записку и даже просит меня. Конечно, их отношения и всегда для
меня были загадкою с самого начала, с тех пор как я их знать начал; однако ж
в эти последние дни я заметил в ней решительное отвращение и даже презрение
к нему, а он даже и не смотрел на нее, даже просто бывал с ней невежлив. Я
это заметил. Полина сама мне говорила об отвращении; у ней уже прорывались
чрезвычайно значительные признания... Значит, он просто владеет ею, она у
него в каких-то цепях...
Глава VIII
На променаде, как здесь называют, то есть в каштановой аллее, я
встретил моего англичанина.
- О, о! - начал он, завидя меня, - я к вам, а вы ко мне. Так вы уж
расстались с вашими?
- Скажите, во-первых, почему все это вы знаете, - спросил я в
удивлении, - неужели все это всем известно?
- О нет, всем неизвестно; да и не стоит, чтоб было известно. Никто не
говорит.
- Так почему вы это знаете?
- Я знаю, то есть имел случай узнать. Теперь куда вы отсюда уедете? Я
люблю вас и потому к вам пришел.
- Славный вы человек, мистер Астлей, - сказал я (меня, впрочем, ужасно
поразило: откуда он знает?), - и так как я еще не пил кофе, да и вы,
вероятно, его плохо пили, то пойдемте к воксалу в кафе, там сядем, закурим,
и я вам все расскажу, и... вы тоже мне расскажете.
Кафе был во ста шагах. Нам принесли кофе, мы уселись, я закурил
папиросу, мистер Астлей ничего не закурил и, уставившись на меня,
приготовился слушать.
- Я никуда не еду, я здесь остаюсь, - начал я.
- И я был уверен, что вы останетесь, - одобрительно произнес мистер
Астлей.
Идя к мистеру Астлею, я вовсе не имел намерения и даже нарочно не хотел
рассказывать ему что-нибудь о моей любви к Полине. Во все эти дни я не
сказал с ним об этом почти ни одного слова. К тому же он был очень
застенчив. Я с первого раза заметил, что Полина произвела на него
чрезвычайное впечатление, но он никогда не упоминал ее имени. Но странно,
вдруг, теперь, только что он уселся и уставился на меня своим пристальным
оловянным взглядом, во мне, неизвестно почему, явилась охота рассказать ему
все, то есть всю мою любовь и со всеми ее оттенками. Я рассказывал целые
полчаса, и мне было это чрезвычайно приятно, в первый раз я об этом
рассказывал! Заметив же, что в некоторых, особенно пылких местах, он
смущается, я нарочно усиливал пылкость моего рассказа. В одном раскаиваюсь:
я, может быть, сказал кое-что лишнее про француза...
Мистер Астлей слушал, сидя против меня, неподвижно, не издавая ни
слова, ни звука и глядя мне в глаза; но когда я заговорил про француза, он
вдруг осадил меня и строго спросил: имею ли я право упоминать об этом
постороннем обстоятельстве? Мистер Астлей всегда очень странно задавал...
