Владимир Кунин. Чокнутые
страница №2
...словно собирались с ходу взять Зимний дворец!
Добежав почти до Александрийского столпа, они вдруг увидели спокойно идущую
через площадь Машу. Мокрые, измученные, задыхающиеся, они остановились как
вкопанные.
— Батюшки! — удивилась Маша. — Да что это с вами? Куда это вы?
Никто не ответил ей ни слова. Каждый с испугом оглядывал Машу, отыскивая на ней
следы царского насилия...
И тогда Маша внезапно поняла, что так взволновало ее друзей. Она подмигнула им
и сделала успокоительный жест рукой — дескать, не волнуйтесь, братцы, все в
порядке!
На следующий день у отеля "Кулон" прифранченного Герстнера сажали на извозчика
всей компанией: Пиранделло снимал с Герстнера невидимые пушинки, Зайцев
поправлял на нем жабо, Родик наставлял:
— Больше выпячивайте военные выгоды проекта! И не сутультесь. Государь ценит
бравый вид и отменную выправку.
Маша обняла Герстнера, расцеловала его в обе щеки:
— С Богом...
В приемной императора придворные, фрейлины, титулованные хозяева русского
извоза, генералы и министры в ожидании государя разбились на маленькие группки.
Шептались, любезничали, интриговали — словом, очень старались не обращать
внимания на стоны, вздохи и ритмичное поскрипывание, доносившееся сквозь
знакомую нам уже мелодию музыкальной шкатулки из-за двери царских покоев.
Только какой-то старичок-генерал переходил от одной группки к другой и жало6но
спрашивал:
— Прощу прощения, господа... Вы не видели моей жены?
Когда он с тем же вопросом обратился к Герстнеру, стоявший рядом Бенкендорф
прислушался и ответил:
— Думаю, что она вот-вот появится, генерал.
Стоны из-за двери перешли в финальный вопль и оборвались. Замолкла и
музыкальная шкатулка.
Мужчины тут же перестали шептаться и одернули свои мундиры, фрейлины прекратили
щебетать и привели в порядок платья и прически.
Отворились двери царских покоев, и государь явил придворным свой победительный
лик. Из-за его спины выпорхнула молоденькая жена старичка-генерала и
торжествующе оглядела всех женщин в приемной. Генерал бросился к ней:
— Где вы были, Катрин?!..
Жена генерала скосила глаза на государя и ответила:
— В раю!
Николай польщенно улыбнулся и громко объявил:
— Сегодня я приму всех, господа!
В номере у Герстнера в тягостном ожидании полукругом сидели Маша, Родик, Тихон,
Федор и коза Фрося. Завороженно уставившись в одну точку, они не могли оторвать
глаз...
...от большого, подсвеченного сзади, аквариума, в котором суетилась уйма
нарядных разноцветных рыбок. Таинственность рыбьего мельтешения очень
напоминала приемную государя-императора...
Федор тяжело вздохнул, сказал, не отводя глаз от аквариума:
— Как-то там наш Антон? Хоть бы глазом глянуть...
Не в силах оторваться от аквариума, Маша спросила:
— Ну неужели люди ничего не могут придумать, чтобы видеть через дом, города,
губернии?..
— А нам, агентам, насколько было бы легче! — сказал Тихон.
Родик с ходу подхватил идею:
— Сидеть бы вот так дома, смотреть бы вот в такой, примерно, аквариум и
наблюдать, что происходит сейчас во дворце! И слышать, кто что сказал...
— Так тебе все и покажут — держи карман шире, — пробормотал Федор, а Фрося
заблеяла, будто рассмеялась.
А в это время взволнованный Герстнер говорил царю:
— ...Между Петербургом и Москвой по железной дороге можно будет за двадцать
четыре часа перевезти пять тысяч человек пехоты, пятьсот конников со всей
артиллерией, обозом и лошадьми...
— Да, это заслуживает внимания, — сказал Николай. — 0днако, должен
признаться, я не люблю войны — она портит солдат, подрывает дисциплину в армии
и очень пачкает мундиры!..
— Ваше величество, — сказал граф Татищев, — паровая тяга не может быть
допущена у нас, ибо полное отсутствие каменного угля в России повлечет за собой
истребление русских лесов...
— Эта затея так же нелепа, ваше величество, как если бы вдруг Россия вздумала
закупать пшеницу в заморских странах, — подхватил граф Бутурлин.
Николай улыбнулся оригинальному сравнению — все рассмеялись.
— Чугунные колеи уничтожат извозный промысел, ваше величество, — поклонился
князь Меншиков. — Крестьяне лишатся хлеба насущного и счастливой возможности
платить подати и оброки своим господам.
— Вот это уже деловой разговор, — усмехнулся Бенкендорф.
Меншиков на секунду смешался, но тут же поспешил добавить:
— А потом, ваше величество, отчего же господин Герстнер не построил такие же
дороги в своей Австрии? Не водятся ли там за ним какие-либо грешки, от коих он
и бежал к нам в Россию со своими странными, чуждыми нам идеями?
Царь вопросительно посмотрел на Бенкендорфа. Тот сказал:
— Ну, это легко проверить...
Потоцкий решил поддержать Меншикова и бездумно воскликнул:
— Ваше величество! Что может сравниться с нашей простой, верной, истинно
русской лошадкой?! А выдумки господина Герстнера... Что-то в этом есть...
Иудейско-масонское!..
Николай удивленно глянул на Бенкендорфа. Шеф жандармов ответил ему легкой
улыбкой и отрицательно покачал головой.
— А что министр финансов? — спросил успокоенный Николай.
— У нас на такие забавы денег нет, ваше величество.
Но Герстнер не сдался:
— Ваше величество, все доводы моих противников основаны на предположениях, а
не на инженерном расчете. Строительство двадцати пяти верст железной дороги с
оплатой паровозов в Англии и вагонов в Бельгии обойдется в три миллиона рублей.
Я предлагаю в виде опыта построить такую дорогу увеселительного характера между
Петербургом и Царским Селом. Там как раз двадцать пять верст...
Фрейлины восторженно зааплодировали. Николай строго обернулся. Аплодисменты
мгновенно смолкли. Царь спросил Герстнера:
— На какие деньги?
— Я завтра же открою акционерное общество и соберу эту сумму в течение суток!
— уверенно ответил Герстнер.
Николай увидел умоляющие глаза жены старичка-генерала.
— Быть по сему, — сказал он. — Пробную увеселительную дорогу я дозволяю.
Молоденькая генеральша восторженно запрыгала, захлопала в ладоши. Царь с
улыбкой взглянул на нее и сказал:
— Раз мой народ хочет железную дорогу — он будет ее иметь! Вместе с тем,
господин Герстнер, прошу соблюдать условия нашего уговора. Пункт первый --
никаких государственных субсидий! Пункт второй — ваше акционерное общество
будет контролировать граф Бенкендорф. Пункт третий — все проекты воксалов буду
утверждать лично я. Пункт четвертый — специалистов необходимо выписать из-за
границы. На наших не надеяться. И наконец, пункт пятый — национальность.
Никаких французов! Этих господ мне не надо!..
Вокруг двухэтажного особняка с вывеской "Акционерное общество Царскосельской
железной дороги" толпился народ, подъезжали и отъезжали коляски, экипажи. В
центральные двери особняка медленно и неумолимо двигался людской поток всех
званий и сословий...
У входа в дом Пиранделло сдерживал нетерпеливую толпу:
— Не напирай!.. Осади! Тебе — направо... Тебе — налево... А вам — прямо!
Направо! Налево!.. Прямо!..
Те, кого Пиранделло посылал влево, двигались к железной решетчатой клети с
маленьким окошком, где восседал Тихон Зайцев и принимал деньги от желающих
купить акции. На столе для острастки лежал пистолет, высилась стопа акций.
Тихон считал деньги, выдавал акции и говорил каждому:
— Получите. Распишитесь. Следующий. Получите. Распишитесь...
И вдруг перед его носом возникла толстенная пачка денег. Тихон замер, осторожно
поднял глаза. У окошка стоял князь Воронцов-Дашков.
— Это как?.. — пролепетал Тихон.
— На все, — сказал князь.
...Те, кому следовало идти направо, направлялись в другой угол, где Родион
Иванович набирал рабочую силу, заключал договора с подрядчиками...
— Сколько можешь дать землекопов? — спрашивал Родик.
— Дак душ полтораста дам, Родион Иваныч...
— Отлично! Завтра поставишь на работу сто пятьдесят человек, а распишешься,
будто получал деньги на двести. Понял?
— Чего ж тут не понять?.. Сидеть у ручья и...
— Иди, иди. Не твоего ума дело. Следующий!..
На промежуточной площадке, откуда лестница раздваивалась и уходила на второй
этаж, высилась огромная уродливая каменная скульптура какой-то богини с
подносом в руках. На этот поднос и водрузил Пиранделло свою чудовищную штангу,
да еще для верности привязал ее веревкой к могучей шее богини.
...Те, к кому Пиранделло обращался на "вы", следовали прямо к столу Отто Франца
фон Герстнера.
На фоне богини со штангой Герстнер принимал иностранцев. За его спиной стояла
Маша и переводила ему со всех языков:
— Он говорит, что он специалист по мостам и виадукам...
Герстнер подозрительно оглядел чернявого иностранца:
— А на каком языке вы с ним разговариваете?
— А я откуда знаю, Антон Францевич?! Сейчас спрошу. — Маша спросила,
иностранец ответил. — По-голландски говорим.
— Очень хорошо! — обрадовался Герстнер. — Берем. Давайте следующего!..
— А вот здесь засел наш человек, — сказал князь Меншиков и ткнул пальцем в
план Петербурга, разложенный на чайном столе у бассейна на Крестовском острове.
— Сегодня мне наконец удалось снабдить его последней моделью корабельного
орудия страшной разрушительной силы, созданной нашими министерскими умельцами,
имена которых, по соображениям строжайшей секретности, еще долгое время будут
оставаться в тени...
Татищев, Бутурлин и Потоцкий склонились над планом, словно полководцы перед
решающим сражением. Меншиков посмотрел на часы.
Ровно через семь минут "Акционерное общество Царскосельской железной дороги"
перестанет существовать!
— С Богом! — перекрестился Потоцкий.
С высоты шестого этажа, из чердачного слухового окна, Иван Иванович смотрел
вниз на двухэтажный особняк "Царскосельской дороги". Тут же на чердаке стояло
огромное корабельное орудие с подзорной трубой на манер оптического прицела.
Рядом на деревянной стрехе висело зеркальце в затейливой рамке и баллистический
график будущего полета ядра. Иван Иванович кокетливо погляделся в зеркало,
что-то грациозно поправил в прическе, посмотрел на часы и сделал пометки в
графике.
Затем он прильнул к "оптическому прицелу", и прицел сразу же заполнился
красивым лицом Пиранделло.
— Какой хорошенький... — очень по-женски прошептал Иван Иванович, трагически
закусил нижнюю губу, поджег фитиль и начал отсчет: — Фюнф... фор... труа...
цвай... уна... Пуск!!!
И поднес фитиль к пушке. Орудие оглушительно грохнуло, ядро вылетело из жерла,
но, вопреки расчетам, полетело не вниз, на особняк Герстнера, а взвилось
куда-то вверх и умчалось в небеса.
Когда дым рассеялся, Иван Иванович посмотрел вниз и увидел целехонький особняк.
Он мгновенно приложил свою длинную шпагу к прицелу на стволе. Прямизна прицела
полностью совпадала с прямизной шпаги. Потрясенный, он приложил шпагу к
орудийному стволу, и тут ему стало ясно, что ствол пушки безнадежно крив!
— 0, рашен-кала6ашен!.. — зарыдал ангел террора.
Тем временем ядро неслось над Петербургом и достигло Крестовского острова.
Здесь оно истратило запас энергии и упало рядом с чайным столиком у бассейна,
где светлейший князь Меншиков со своими графами пнил чай с вареньем.
Ядро по инерции закатилось под чайный стол. Светлейший и графы замерли и
зажмурились. И тут из-под стола раздался жуткий взрыв.
...Когда опоздавший на совещание Воронцов-Дашков подошел к бассейну, не было ни
чайного столика, ни плетеных кресел, ни самовара... В бассейне, так и не
выпустив из рук блюдец и чайных чашек, плавали титулованные хозяева российского
извоза.
Князь Воронцов-Дашков светски раскланялся:
— Господа, я прошу простить меня за опоздание. Дела. А почему вы решили
купаться в одежде?..
На насыпи работало пятьсот человек. Сто телег подвозили грунт. Бегали мужики с
пустыми тачками. Хрипя и задыхаясь от натуги, катили груженые...
Иностранные специалисты с удовольствием ругались по-русски с разными иноземными
акцентами...
Герстнер смотрел в теодолит, видел в него перевернутое изображение Маши с
нивелиром в руках. Проверял уровень насыпи...
Пиранделло вытаскивал застрявшие телеги. Возчики орали: "Федор! Подсоби!.." --
и Пиранделло мчался на выручку...
Родик шел с подрядчиком вдоль насыпи, отмеривал саженью проделанную работу.
Подрядчик тоже нес сажень — свою.
"Родион Иваныч!.. Родион Иваныч!.." — кричали отовсюду.
Родик отмахивался, считал сажени. Подскакал на коне блестящий офицер, отдал
честь:
— Родион Иванович! Принимайте пополнение! — и показал на соседний лесок,
откуда с песней выходил батальон солдат с лопатами.
— Михал Михалыч! Нет слов! — Родик тут же вынул деньги: — Ровно триста. Как
договаривались.
— Благодарю покорно. — Офицер небрежно спрятал деньги. — Ваши деловые
качества...
— Равно как ваше офицерское слово чести, — поклонился ему Родик и закричал:
— Пиранделло! Покажи господину офицеру, куда людей ставить!
Офицер отдал честь и ускакал. Родик сказал подрядчику:
— Ты мне, сукин кот, двести саженей представил к оплате, а там и ста
шестидесяти не наберется!..
— Давай перемерим! Давай перемерим!.. Эх, Родион Иваныч...
— Ты что мне мозги пудришь?! У тебя сажень на два вершка меньше положенного!
Жулик!
— Будто нам неведомо, Родион Иваныч, что твоя сажень на три вершка больше, чем
надобно...
— Моя сажень на три вершка больше?!.. Ах ты ж, мать...
Но договорить не успел. Подошла Маша с третьей саженью.
— Не спорь, Родик. И вы так уж не надрывайтесь. Вы оба правы — у Родиона
Ивановича сажень немножко больше, ваша немножко меньше. Вот настоящая — по ней
и мерить надо.
Родик в бешенстве глянул на Машу и злобно сплюнул...
...В "бытовке" — старой карете без колес — Маша поила Герстнера, Пиранделло и
вздрюченного Родика молоком и кормила бубликами. Герстнер показывал на
завышенную сажень Родика и кричал:
— Это нечестно!!! Так жить нельзя!..
— А так можно?!.. — показывал Родик на сажень подрядчика.
— Это ужасно и безнравственно!
— Я что, для себя? — орал Родик. — Себе эти деньги выгадываю?! Тому — дай!
Этому — дай!.. Только успевай отстегивать! А с каких шишей? Из собственных?
Так их нет у нас — вон, бублики вместо шницелей трескаем! Только Фросиным
молоком и живы!
— Не подмажешь — не поедешь, — сказал Федор. — Россия...
— Я не хочу этого слышать!!! — завизжал Герстнер.
Родик рванулся к нему, схватил за отвороты сюртука:
— А железную дорогу хочешь построить?! Дело своей жизни до конца довести
хочешь?! Вот и я хочу, чтобы в моей России была твоя железная дорога! Потому и
не боюсь руки пачкать!..
Оттолкнул Герстнера, обессиленно сел, взялся за голову:
— Простите меня, Антон Францевич...
— И вы меня простите, Родик, — тихо сказал Герстнер и снова завопил, глядя из
окна кареты на насыпь: — Где Тихон? Там кирки и лопаты растаскивают, а его
нет! Куда подевался Зайцев?!
Зайцева инструктировал сам Бенкендорф.
— В Вене все узнаешь про Герстнера. До мельчайших подробностей. Под видом
богатого скотопромышленника внедришься в австрийские ученые круги. Для
поддержания контактов будешь вести разгульный образ жизни — рулетка, карты,
вино, женщины...
— Ваше сиясь... Виноват... — залепетал Зайцев. — Я, конечно... это... с
величайшим... Однако средства...
Бенкендорф снисходительно улыбнулся:
— Не волнуйся, братец. Для успеха операции...
В кабинет неслышно проскользнул адъютант, зашептал шефу.
— До конца года? — удивился шеф жандармов. — Странно. Иди.
Адъютант исчез. Бенкендорф снова поднял глаза на Зайцева:
— Легенда меняется. В Австрию поедешь под видом разорившегося помещика. Жить
будешь подаянием, ночевать на улицах. Явишься в Вене вот по этому адресу, --
Бенкендорф показал Зайцеву адрес и сжег бумажку на свече. — Пароль: "Уже зима,
а снега нету". Отзыв: "И лето было без дождя".
Под уличным тентом своего заведения Арон Циперович пил пиво и утирал пот
фартуком. В этот знойный полдень жизнь в Вене замерла, и в кабачке никого не
было.
— Адам Ципровски?
Арон повернулся и увидел перед собой оборванного, нечесаного, босого человека,
— вид тайного агента Тихона Зайцева полностью соответствовал легенде.
— Я-а-а!.. — ответил по-немецки Арон. — Их бин Ципровски.
— "Уже зима, а снегу нету"... — по-русски прошептал Зайцев.
— Есть холодное пиво. Устроит?
— Это не ответ.
— А что я должен вам ответить?
— Если вы Адам Ципровски, так должны знать "И лето..."
— Что лето?
— "...было"... — подсказывал Зайцев Арону.
— Было и есть! — начал раздражаться Арон.
— "...без дождя"! — рявкнул разъяренный Зайцев.
И тут Арон раскрыл объятия и счастливо захохотал:
— Боже мой! Так вы же русский шпион!.. Здрассьте!
Далеко за полночь спящие улицы Вены оглашались дуэтом Арона и Тихона на мотив
известной песни "Шумел камыш":
Уже зима, а снегу нету, и лето было без дождя...
Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра!..
— А я себе думаю, что за идиот на такой жаре говорит: "Уже зима, а снегу
нету"! Таки вспомнил! Эту пароль мне давали зимой! Двадцать лет тому назад, но
зимой! Представляешь?! Мне двадцать лет высылали жалованье, так могу я за эти
деньги ответить, что "лето было без дождя"? — кричал пьяный Циперович.
— Арон... Я тебя уважаю, — сказал Зайцев, еле ворочая языком. — Но сведения
по Антону Францычу должны быть кристальными. Поял? Это такой человек!..
— Он мне будет рассказывать!
— И еще... — Тихон вдруг стал расстегивать штаны.
— Эй! Эй!.. — испугался Арон. — Только не здесь. Идем, я покажу.
— И еще! — с тупым упрямством повторил Тихон и вытащил из штанов плотный
сверток. — Я тут захватил с собой на полтора миллиона акций... Их надо того...
Нам очень нужна валюта для закупки паровозов в Англии...
— Муха не пролетит! А что я с этого буду иметь?
— Я пришлю тебе личное приглашение на открытие нашей дороги...
Ранним утром, когда весь Петербург еще спал, в двери особняка "Железной дороги"
раздался громкий стук. Заблеяла Фрося.
Со второго этажа на лестницу выскочили заспанный Пиранделло в одних портках,
Герстнер в ночной рубашке, Родик в халате. С "девичьей половины" вылетела
наспех одетая Маша.
Пиранделло открыл дверь, и в особняк ворвался загорелый, по-заграничному ярко
одетый Тихон Зайцев.
— Тихон!.. — закричала Маша и повисла у него на шее.
Со слезами на глазах Тихон облобызал каждого, даже Фросю, проговорил дрожащим
голосом:
— Я в "Кулон", а там говорят — выехали... Так соскучал...
— Мы из экономии здесь теперь живем, — пояснил Пиранделло.
— Счас... Счас... — забормотал Тихон и открыл небольшой саквояж. — Я тут
гостинцы... — протянул напульсники Пиранделло. — Это тебе, Федор... Чтобы
жилы не растягивал, когда будешь гирей упражняться. Это вам, Антон Францыч...
— протянул Герстнеру красивую курительную трубку. — А табак у меня на таможне
изъяли. Говорят — не положено. А это вам, Родион Иваныч. — Зайцев достал из
саквояжа дешевые карманные часы. — С боем! А это тебе, Манечка. — Тихон подал
Маше шляпу с искусственными цветами. — Ну, вроде все... Ох, пустая голова!..
Фросю-то забыл!.. — Достал из саквояжа аккуратный ошейник с поводком, отдал
его Пиранделло. — Примерь-ка ей. Вроде бы в самый раз должно быть...
— Ну, Тихон!.. — потрясенно проговорил Родик, и все бросились радостно и
благодарно тискать Зайцева.
— Стойте! Стойте!.. — закричал Зайцев. — Самое главное!.. Отвернись,
Манечка...
Маша отвернулась. Тихон стал лихорадочно расстегивать штаны.
— Ты что, Тишка, офонарел? — спросил Пиранделло.
— Да погоди ты!.. — Тихон вытащил из штанов увесистый пакет. — Тута
австрийской валюты на полтора миллиона русских рублей! Я там наши акции того...
Двинул. При помощи одного товарища.
— Так вы были в Австрии?! — воскликнул Герстнер.
— Нигде я не был!!! — в ужасе завопил Тихон. — Не имею полного права ничего
говорить!.. Государственная тайна!.. Все! Меня извозчик ждет! Манечка! Картошки
навари! Жрать хочу, как семеро волков!..
И Тихон выскочил за дверь.
Потом он стоял перед столом Бенкендорфа, прижимал к груди легкомысленную
шляпчонку и ел глазами начальство.
— Я доволен тобою, братец.
— Да я... Ваше сиясь... Верой и правдой на благо Отчизны...
— Верю, голубчик. Ну что ж, матерьял на Герстнера самый благоприятный — у нас
к нему претензий нет. Вот и наш венский агент подтверждает. Неплохо, неплохо
поработали. Благодарю вас обоих за службу.
Бенкендорф выдвинул ящик стола и стал выкладывать оттуда банкноты. По мере
того, как росла кипа денег, лицо Тихона вытягивалось от сладостного ужаса перед
щедростью награды.
— Здесь десять тысяч, — сказал Бенкендорф.
— Ваше сиясь!.. — Зайцев уже готовился упасть на колени.
— На эти деньги тайно купишь мне акции вашей железной дороги. Не именные, а на
предъявителя. И чтоб ни одна душа... Понял? А то на первой осине вздерну!
Стараясь остаться незамеченным, граф Бутурлин крадучись вышел из особняка
"Царскосельской железной дороги" и юркнул в карету.
Пересчитал купленные акции и крикнул кучеру:
— На Крестовский! К князю Меншикову!..
В беседке на Крестовском острове Меншиков, Воронцов-Дашков, Потоцкий и Татищев
слушали нервный отчет Ивана Ивановича:
— ...Я не привык так работать, господа... Ни одна моя акция, выстроенная по
всем логическим законам Запада, не может увенчаться успехом!.. Я ставлю
взрывной механизм в карете на десять часов, а Герстнер с группой умудряются
опоздать с выходом на пятнадцать минут! После чего мне говорят, что это
национальные особенности русского характера!.. Я получаю новейшее, секретнейшее
оружие из Морского министерства, а оно оказывается с кривым дулом!!! Это тоже
национальная особенность?! Единственное, чего я сумел добиться, — статьи
господина Булгарина. Так он, слава Богу, на поверку оказался не очень-то
русским...
В дверях показался молодой лакей Меншикова:
— Их сиятельство граф Бутурлин приехали-с...
Иван Иванович увидел молодого лакея, сделал ему пальчиками и незаметно послал
воздушный поцелуй. Лакей томно прикрыл глаза и вышел.
Впорхнул граф Бутурлин:
— Я, кажется, слегка опоздал, господа? Прошу прощения...
Меншиков указал ему на кресло, задумчиво произнес:
— Может быть, поменять тактику? Задержать строительство, сорвать сроки...
Создать компромат. Придать ему политический характер, и тогда государь сам...
— А стоит ли? — глядя в сторону, уронил Бутурлин.
Воронцов-Дашков все понял и тоже проговорил небрежно:
— А может, действительно, пусть их строют?..
— Дудки! — взъярился Потоцкий. — Террор так террор!.. За что деньги
плачены?!
— Затронута моя профессиональная честь, — печально улыбнулся Иван Иванович.
— Но видит Бог — не по моей вине! Естественно, я еще попытаюсь кое-что
сделать. Может быть, даже используя ваши пресловутые национальные
особенности...
Когда Родик подкатил на линейке к строительной площадке, перед его глазами
открылась ужасающая, леденящая кровь картина: на насыпи, под насыпью, в
придорожном кустарнике на целую версту недвижимо лежали сотни людей в
крестьянской одежде и солдатских мундирах... Валялись десятки лошадей,
запряженных в неразгруженные телеги... Брошены были опрокинутые тачки...
В ужасе Родик спрыгнул с линейки и кинулся в "бытовку" — карету без колес.
Первое, что он увидел, — неподвижно лежащую Фросю. И совершенно пьяных Зайцева
и Пиранделло!
— Родион Иваныч!.. — в тихом восторге прошептал Тихон.
— Родик... Мы и тебе взяли... — еле выговорил Федор.
— Где?! — яростно затряс Зайцева Родик.
— Рядом... Совсем рядом!.. — счастливо пробормотал Тихон. Родик рванул крышку
сундука, схватил два пистолета и выскочил из "бытовки". И почти тут же увидел
огромную очередь, тянущуюся к странной карете. По периметру крышки кареты 6ыли
укреплены четыре узких рекламных щита со словами:
VОТКА БЕSПЛАТNО
Очередь увидела Родика, почтительно завопила:
— Наше почтение, Родион Иваныч!.. Премного благодарны, Родион Иваныч!..
Мужики! Родион Иваныча пропустите без очереди!..
На запятках кареты был пристроен прилавочек, торчали два крана. Над кранами
окошечко, через которое было видно, как Иван Иванович, с привязной бородой и
накладными усами, изнутри открывал краны, наливал каждому столько, сколько тот
хотел. Приветственные крики мужиков всполошили Ивана Ивановича. Он выглянул и
увидел Родика с пистолетами.
— Назад!!! — страшным голосом закричал Родик, и очередь шарахнулась в ужасе
от кареты.
И тогда Родик выстрелил сразу из двух пистолетов по карете!
Пули прошили карету насквозь. Из дыр по обе стороны кареты сразу хлынули четыре
водочные струи. Толпа сокрушенно ахнула, бросилась было с котелками, с
кружками...
— Кому сказано — назад?!! — еще страшнее закричал Родик.
Толпа снова отхлынула от кареты, но тут прыгнул Иван Иванович с длинной шпагой
в руке. В мужестве ему было не отказать!
Родик вскинул пистолет. Курок сухо щелкнул — выстрела не последовало. Иван
Иванович улыбнулся и сказал:
— Мой дорогой, однозарядные пистолеты — архаика...
И сделал первый выпад шпагой. Родик увернулся, выхватил у кого-то из мужиков
грабли и бросился в бой.
Иван Иванович легко взмахнул шпагой и, как бритвой, срезал добрую половину
грабель Родика. С остатком Родик снова кинулся в атаку, но последовал еще один
элегантный взмах, и в руках Родика остался обрезок не более двух вершков. Тем
более что Родик уже был прижат спиной к карете. И тогда Иван Иванович, мило
улыбаясь, сделал последний смертельный выпад...
Родик молниеносно сдвинулся в сторону, и страшная шпага вонзилась в карету.
Иван Иванович попробовал ее выдернуть, но...
— Да чего ты смотришь на него, Родион Иваныч?!.. — закричали из толпы. — Да
дай ты ему леща!.. А то спаивают нас тут всякие!.. Знают, суки, нашу
слабинку!..
Родик размахнулся и влепил Ивану Ивановичу такую затрещину, что тот несколько
раз перекувырнулся и сел на землю. Борода съехала набок, усы отклеились. Он их
снял и безутешно заплакал...
Ночью в пустынной зале первого этажа особняка "Царскосельской железной дороги"
заседал "трибунал".
"Председатель" — Маша, "заседатели" — Герстнер и Родик. Они сидели за столом,
а за их спинами, словно Немезида, возвышалась уродливая фигура каменной бабы со
штангой Пиранделло.
На "скамье подсудимых" — сильно помятые после пьянки Тихон и Федор. В ногах у
них лежала виноватая Фрося.
— Завершение строительства насыпи задержалось на два дня! — возмущенно сказал
Герстнер и заглянул в свои записи. — Производительность работ упала на
девяносто семь с половиной процентов!..
Родик глянул в свою бумажку, прочитал:
— "Для восстановления резко пошатнувшегося здоровья трудящихся компания была
вынуждена потратить триста восемьдесят семь рублей пятьдесят шесть копеек". Это
надо же такое! На опохмелку — почти четыре сотни выложить...
— И это как раз в тот момент, когда у нас каждая копеечка на счету, — сурово
проговорила Маша. — А если Бог сподобит и нам с Антоном Францевичем и Родионом
Ивановичем придется уехать на закупки в заморские края? Как же на вас дело-то
оставлять, господа хорошие?!
— Бес попутал... — шмыгнул носом Тихон.
— Да чтоб еще когда-нибудь... — всхлипнул Федор.
Фрося посмотрела на "трибунал" и тоже жалобно заблеяла...
В Петергофе, на балконе Английского коттеджа, Николай утверждал проекты
воксалов, представляемые ему Бенкендорфом.
Через приоткрытые двери в холостяцкую спальню императора была видна полуодетая
молоденькая фрейлина, лежащая на кровати.
— Это еще что за республиканец?! — возмутился Николай и ткнул пальцем в
проект.
— Это, ваше величество, сравнительная фигурка для масштаба воксала...
— В жилете?! Панталонах?!.. Боливаре?.. Гадость! Впредь для масштабов
изображать солдат с полной выкладкой! Что еще?
— Для закупки паровых машин в Англии и колясок в Бельгии господин Герстнер
испрашивает разрешения на выезд с ним переводчицы Марии Богоявленской и
сокомпаньона — отставного корнета Кирюхина Родиона Ивановича.
Царь оглянулся на спальню, понизил голос:
— Кстати, что это за девица такая?
— В противоправных действиях не замечена. Родителей не существует. Находится
под наблюдением Академии наук...
— Не возражаю, — громко сказал царь и прошептал: — Но потом...
— Вас понял, ваше величество. А как с Кирюхиным? Он у нас проходил по делу
четырнадцатого декабря двадцать пятого года. С тех пор — невыездной.
В спальне фрейлина включила музыкальную шкатулку. Раздалась знакомая музыка,
зовущая к любовным утехам.
Император встал, торопливо подмахнул проект и сказал:
— Ну, Александр Христофорович! Ну, сейчас уже не то время... Ну, бог с ним, с
этим Кирюхиным, — пусть едет!..
Лондон был хрестоматийно затянут туманом.
На пристани стояли несколько джентльменов.
— Гостиницу забронивали? — спросил один.
— Так точно, мистер Стефенсон, — ответил другой.
— Не вздумайте показывать этим варварам наши последние модели.
— Так точно, мистер Стефенсон, — сказал третий.
— Презенты?
— Готовы, сэр, — поклонился четвертый.
— Внимание! — сказал мистер Стефенсон.
...Когда барка с нашими путешественниками причалила к пристани и Герстнер в
дорожном костюме, Родик в строгом сюртуке, а Маша в шляпке с искусственными
цветами сошли на берег, Стефенсон радушно улыбнулся:
— Дорогие коллеги! Я счастлив приветствовать вас на туманной земле Альбиона.
Как поживаете?
Маша синхронно перевела фразу Стефенсона. Герстнер снял кепи:
— Мистер Стефенсон! Джентльмены! Мы прибыли к вам, чтобы совершить
коммерческую сделку, которая по праву может быть названа — контрактом века! Я
глубоко убежден, что, несмотря на различие политических систем, торговля между
нашими странами может только укрепить наши добрососедские отношения!
— Леди и джентльмены! — провозгласил Стефенсон. — В знак нашего высочайшего
расположения мы хотели бы преподнести вам кое-какие пустячки...
По его знаку три джентльмена тут же шагнули вперед и один подал Герстнеру
золотую модель паровоза, сказав при этом: "Девяносто восьмая проба..."; второй
вручил Маше бриллиантовое колье, прошептав: "Все камни — голубой воды...";
третий протянул Родику роскошную музыкальную шкатулку, тут же продемонстрировал
ее звучание, не забыв сказать: "Чистое серебро..."
Стефенсон начал длинную речь. Герстнер негромко сказал Маше:
— Эту болтовню можете не переводить. Отдыхайте.
Родик показал ему на презенты, спросил на ухо:
— За что это нам?
— Во внешнеторговых отношениях так заведено. Когда одна иностранная фирма
что-нибудь покупает у другой...
— А мы-то тут при чем?
— Но мы же для них иностранцы!
— Ах, да... Верно. Как бы они под эти презенты нам какое-нибудь бракованное
старье не втюхали.
— Вы сошли с ума, Родик! Честь фирмы...
— Антон Францевич, наивный вы человек! Вы поглядите на его рожу — жулик в
седьмом колене!.. Машенька! Ты-то хоть ухо не заваливай — смотри в оба...
В Ньюкасле на заводе Стефенсона наши герои осматривали готовую продукцию.
Джентльмены давали объяснения.
— Ну, что? По-моему, прекрасный паровоз, — Герстнер посмотрел на Родика и
Машу. — Берем?
Родик подмигнул Маше, показал глазами на паровоз.
— Отодвиньтесь, Антон Францевич, — сказала Маша. — И ты, Родик. Мешаете.
Родик и Герстнер отступили на шаг. Маша сосредоточилась. И вдруг (а может быть,
это всем только показалось) над ее головой возникло некое странное свечение! И
тут же пропало.
Маша тяжело выдохнула и уверенно проговорила:
— Ну что ж... Втулка золотника с опасной внутренней раковиной. Очень большой
зазор в кривошипном механизме. И вообще — это устарелая модель. Фирма мистера
Стефенсона уже давно располагает гораздо более совершенной машиной...
В кабинете Стефенсона присутствовали все его джентльмены, а также Герстнер,
Родик и Маша в шляпке с цветами.
— Я не понимаю, каким образом произошла утечка информации, — Стефенсон грозно
посмотрел на своих служащих. — Но это не должно стать препятствием к
заключению контракта.
Герстнер, Родик и Маша радостно переглянулись.
— Однако цены на каждую такую машину будут на сорок процентов выше.
— Как?! — вскричал Герстнер. — Но мы же договаривались...
— Новая модель. Мир дорожает, — фарисейски вздохнул Стефенсон.
— У нас же было все точно рассчитано! — чуть не расплакалась Маша. — До
копеечки! Тютелька в тютельку!..
— У нас нет таких денег, — упавшим голосом сказал Герстнер.
— Это ваши проблемы, сэр.
— Правильно, сэр. Это наши проблемы, и мы их сами решим, — по-английски
сказал Родик, встал из-за стола и вышел.
Маша бросилась за ним. Она догнала Родика уже в коридоре:
— Родик, миленький... Где ты хочешь достать деньги?
Родик обнял ее, нежно поцеловал в кончик носа и совершенно честно сказал:
— Понятия не имею.
Ночью Родик во фраке сидел за карточным столом фешенебельного
аристократического клуба и играл с несколькими лордами в "очко".
— Девятнадцать! — торжествующе заявил Родик и открыл карты.
— У меня больше — двадцать, — сказал его партнер и смешал карты.
— Покажите! — потребовал Родик.
А ранним утром они втроем завтракали в маленьком уличном кафе на берегу Темзы,
и Родик, со следами бессонной ночи на лице, рассказывал Маше и Герстнеру:
— Я ему говорю: "Покажите!" А он мне отвечает: "В нашем клубе джентльменам
верят на слово". И тут мне так стало везти!.. Как ни прикуплю — "очко"!
Двадцать одно и не меньше! Даже карты смотреть не надо!..
И Родик выхлестнул на стол огромную пачку денег:
— Вот! Вместе с нашими — как раз на семь новых паровозов.
Герстнер потрясенно смотрел то на Родика, то на деньги...
— Родик... — тихо сказала Маша. — Родион Иванович... Ведь это же
нечестно...
— Да ты что, Машенька! Все в порядке, не бойся!..
— Это очень нечестно, Родик, — жестко произнесла Маша.
Родик стукнул кулаком по столу, заорал на всю Темзу:
— А!.. "Честно — нечестно"!.. Надоело!!! Я что, для себя?! Для своего
удовольствия?!.. Я для дела, для людей, для Отечества!.. Боже мой! Да за что же
это мне? За какие такие прегрешения я влюбился вот в такую дуру?!!
В кабинете князя Меншикова перед хозяевами русского извоза стоял Иван Иванович
с подбитым глазом и вспухшей щекой. В руке он держал указку. Рядом на мольберте
была укреплена схема улицы с особняком "Царскосельской железной дороги" и
шестиэтажным домом напротив, с чердака которого и был сделан исторический
выстрел из корабельного орудия.
— По накопленному опыту свержений, свергаемое лицо обычно легче всего
свергается во время отсутствия свергаемого. Итак, Герстнер с основными силами
(Иван Иванович осторожно потрогал синяк под глазом) находится в Англии. Этот
момент наиболее выгоден для захвата и разгрома его акционерной компании,
оставленной на попечении всего двух малозначительных особ. Чтобы придать акции
характер гневного народного бунта против железных дорог, мне потребуется...
Здоровенный молодой лакей принес ему стакан воды.
— Спасибо, дружочек мой... — Иван Иванович сразу изменил интонацию на
кокетливо-женскую, взволнованно оглядел лакея с ног до головы и на секунду
потерял мысль. — М-да... 0 чем же я?.. Ах, да! Так вот, мне потребуется
несколько решительных помощников...
"Несколько помощников" оказались уже знакомой нам бандой душ в сорок. Они
толпились во дворе шестиэтажного дома за закрытыми воротами.
Сам же Иван Иванович, в хорошенькой дамской маске с кружавчиками, с
шестиствольным пистолетом в одной руке и шпагой в другой, инструктировал двух
извозчиков. Те кивали головами — дескать, поняли.
Рядом стоял здоровенный молодой лакей светлейшего — Вася и преданно смотрел на
Ивана Ивановича.
Иван Иванович чуть приоткрыл ворота и выпустил извозчиков на улицу. Пригибаясь
и прижимаясь к стенам домов, они побежали в разные стороны — к прилегающим к
улице боковым переулкам.
Там в каждом из переулков ждали команды по полтора десятка извозчичьих пролеток
с кучерами-налетчиками...
В пустынном, наглухо запертом особняке Зайцев доил Фросю и радостно говорил
Федору:
— Вот знаешь, Федя... Я как нашу Манечку полюбил, так на меня сразу снизошло
какое-то веселое просветление! Я даже все вокруг ее полюбил!.. Мне теперь даже
смешно бывает! Радостно!..
— Я такого не понимаю и понимать не хочу, — отрезал Федор. — Не дергай так
Фросю. Нежней, нежней... Для меня любовь к Манечке — не хиханьки да хаханьки.
Для меня это... Одним словом... Вот.
Иван Иванович решительно поправил на лице кружевную масочку и, глядя снизу на
огромного Васю, закусил нижнюю губу и прошептал:
— Береги себя, мой птенчик...
Вася тоже закусил нижнюю губу, прикрыл глаза. Держа оружие наготове, Иван
Иванович выскользнул из ворот на спящую улицу.
Вышел на проезжую часть, огляделся, поднял шестиствольный пистолет и с криком
"Форвертс!!!" бухнул в воздух.
Со страшным лязганьем распахнулись ворота шестиэтажного дома, и на улицу с
криком и гиканьем выскочила вся банда и помчалась к особняку Пиранделло и
Зайцева.
Одновременно, по пистолетному выстрелу, из боковых переулков с двух сторон
вылетели извозчики на пролетках...
— Батюшки светы! — выглянув в окно, воскликнул Федор. — Ну, Тишка,
держись!.. Сейчас нам мало не будет!.. Фросю береги!
— Чо? Чо такое?!.. — испугался Тихон и прижал к себе Фросю.
Федор метнулся ко входу как раз в тот момент, когда подбежавшие к дому
налетчики уже начали рвать на себя входные двери.
Федор тоже ухватился за ручки дверей с внутренней стороны, уперся ногами в
косяки и закричал Зайцеву:
— Тихон! Вынай свой пистолет сей минут!.. Следи за задними окнами, кабы кто не
влез!!! Эх, Родион Иваныча еще б сюда!..
— Ой-ой-ой!.. Ой-ой-ой! — запричитал Тихон, выглянув в окно. — Да что же это
за безобразие такое?! Куды это полиция смотрит?!
Его пистолет безнадежно запутался в веревках, которыми был привязан к телу, и
Тихон лихорадочно пытался его высвободить...
Извозчики атаковали особняк со всех сторон — они расшатывали решетки на окнах,
били стекла, пытались влезть в дом через крышу, мешали друг другу, суетились...
Иван Иванович квалифицированно руководил погромом, однако выполнение его
распоряжений оставляло желать лучшего...
Несчастный Федор один удерживал двери, которые со стороны улицы рвали на себя
человек двадцать!
— Помоги, Тишка!!! — обернулся Федор и вдруг увидел, как один извозчик уже
почти влез в окно над лестницей.
— Сзади, Тишка!.. Пуляй, Христа ради! — закричал Федор.
А по улице от ворот шестиэтажного дома уже разбегались двадцать налетчиков с
огромным бревном в руках. Казалось, что под ударом этого тарана дверь неминуемо
рухнет и банда ворвется в дом!
— Стреляй, Тихон!.. — из последних сил закричал Федор.
Но Тихон никак не мог выпростать пистолет из веревочной сбруи. Он крутил его у
себя подмышкой, и вдруг неожиданно пистолет выстрелил сам по себе!
Пуля перебила веревку, которой штанга Пиранделло была привязана к могучей шее
каменной богини, и штанга, сооруженная из чудовищных мельничных жерновов,
скатилась на лестничную площадку.
Продолжая свое неумолимое движение, она набрала ритм и поскакала вниз по
ступенькам прямо ко входным дверям, грозя раздавить своего хозяина... Скорость
штанги все возрастала и возрастала, и вот она уже, как снаряд, неслась прямо
через весь нижний зал...
— Федька! Берегись!!! — ужасно завопил Тихон.
Федор оглянулся. Не отпуская ручек дверей, он в панике перебрал ногами по
стене, и штанга со свистом пронеслась точно под ним...
На дикой скорости она вышибла в дверях и стене дома дыру, точно соответствующую
собственной форме, и... с грохотом смела с лица земли всех нападавших!
Она пронеслась через улицу и шарахнула по шестиэтажному дому, стоявшему
напротив особняка. Стремительность и сила удара были столь велики, что и в
большом доме тоже образовалась точно такая же дыра, как и в особняке
Герстнера.
Секунду, другую шестиэтажный дом с дырой в форме штанги Пиранделло еще стоял
как ни в чем не бывало, а потом вдруг медленно осел и рассыпался в прах...
— Господи... — сказал Пиранделло. — Я уж думал, что она больше никогда не
пригодится...
В кабинете Бенкендорфа стоял Иван Иванович. Голова перебинтована, левая рука в
лубке, правой он опирался на шпагу, чтобы не утруждать ушибленную ногу.
— ...Смею надеяться, ваше сиятельство, что мой международный и
профессиональный опыт окажется полезным вам и вашему ведомству, ибо сродство
наших занятий...
— Превосходно, сударь, — перебил его Бенкендорф. — Но мне хотелось бы узнать
истинную причину, прямо скажем, очень странной и редкой для иностранца
просьбы.
— Ну что ж, ваше сиятельство... — Лицо Ивана Ивановича озарилось мягкой и
нежной улыбкой. — Я прошу у вас политического убежища, потому что именно в
вашей стране я встретил существо, которое горячо полюбил и покинуть которое у
меня нет сил! Я люблю и любим, ваше сиятельство, и если вы дадите мне
возможность навсегда остаться в России — я буду счастлив до конца своих дней!
Порукой тому — моя шпага, готовая служить вам всегда и везде!..
И он красивым жестом выложил свою шпагу на стол Бенкендорфа.
— М-да... — озадаченно проговорил Бенкендорф. — Случай столь необычный...
Однако думаю, после некоторых формальностей мы сумеем удовлетворить вашу
просьбу, господин Иванов.
— Ваше сиятельство!.. Ваше сиятельство!!! Моя благодарность не знает границ!..
— В душевном порыве Иван Иванович так по-женски взмахнул ресницами, что шеф
жандармов оторопел.
— Прошу в эту дверь... — опасливо проговорил Бенкендорф и указал Ивану
Ивановичу на потайную дверь в стене.
Когда Иван Иванович исчез, шеф жандармов взял со стола шпагу и с интересом
оглядел ее. Затем позвонил в колокольчик.
В кабинет просунулась голова адъютанта.
— Зовите! — резко приказал Бенкендорф.
Адъютант скрылся, и в кабинет вбежали насмерть перепуганные сиятельные
акционеры русского извоза.
— Зарваться изволили, господа! — рявкнул Бенкендорф и ударил шпагой Ивана
Ивановича по столу. — Я закрывал глаза, когда вы противились проекту
Герстнера, — вы отстаивали свои миллионные доходы. Эта суета меня не касалась,
пока она носила экономический характер. Но теперь, когда сам государь высочайше
одобрил железную дорогу, ваши фокусы я расцениваю как политический заговор
против императора! Видимо, мне придется серьезно усилить его охрану. А вам,
вероятно, не терпится разделить участь бунтовщиков с Сенатской площади?
Все пятеро, как подкошенные, рухнули на колени:
Ваше сиятельство... Алексан Христофорыч... Пощадите!..
— У вас единственный шанс, — не выпуская из руки шпаги, сказал Бенкендорф. --
Вы обязаны внести в фонд строительства...
— Мы готовы!.. — тут же сказал князь Воронцов-Дашков.
— Только не так, как это сделали вы с Бутурлиным! — прикрикнул на него
Бенкендорф. — Тайно купили акции Царскосельской дороги и приготовились
получать дивиденды!
Меншиков, Татищев и Потоцкий ошеломленно посмотрели на своих соратников.
Бенкендорф недобно ухмыльнулся:
— Нет, милейшие! Вы все сделаете безвозмездный взнос, покроете убытки компании
Герстнера и восстановите разрушенный по вашей милости дом! А иначе!..
Шеф жандармов презрительно оглядел всех пятерых и сказал, опершись на шпагу
Ивана Ивановича:
— Человек, который почувствовал ветер перемен, должен строить не щит от ветра,
а ветряную мельницу!
Английский пароход пришел в Петербург прямо к стрелке Васильевского острова. Он
уже был прикручен толстыми канатами к чугунным кнехтам, уже был спущен трап, по
которому поднимался таможенный чиновник, у трапа внизу уже стояли два
солдата-пограничника. Играл военный оркестр...
Пассажирам еще не разрешили сойти на берег, и они сбились у борта,
перекрикивались со встречавшими их на причале.
Герстнер, Маша и Родик радостно махали руками Пиранделло, Зайцеву и Фросе.
Федор и Тихон с цветами в руках были разодеты во все самое лучшее. Фрося, в
новом австрийском ошейнике, с веночком на рогах, восторженно блеяла, задрав
голову.
— Ой, у нас тут чего было!.. — кричал Тихон.
— У Фроси даже молоко пропало на нервной почве!..
— Мы там тоже не скучали!.. — крикнула им в ответ Маша.
— Помещение для сборки машин построили? — крикнул Герстнер.
— А как же? — ответили Пиранделло и Зайцев. — А вы привезли?
— А как же?! — крикнул Родик. — А на чем перевозить — вы подумали?
— А это вам что?.. — И Федор и Тихон показали на длиннющую вереницу телег с
лошадьми и возницами.
— Мо-лод-цы!!! Мо-лод-цы!!! — хором прокричали Герстнер, Маша и Родик. --
Завтра же начинаем сборку!..
В огромном, наспех сколоченном помещении наши герои и несколько английских
механиков с завода Стефенсона собирали паровозы.
Было очень жарко. Все работали по пояс голыми. Тела лоснились от пота и мазута
черными блестящими пятнами, руки по локоть выпачканы, лиц от грязи не узнать.
Один Пиранделло выделялся ростом и мощью.
Маша переводила не умолкая. Тесное общение с иноземцами уже давало свои
неожиданные плоды. То и дело было слышно, как Тихон кому-нибудь говорил:
— Гив ми, плиз, вот эту хреновину...
Или Федор перед кем-то извинялся:
— Айм сори... Ну вери сори, тебе же говорят! Нечаянно я...
— Кип райт! — кричал Родик. — А теперь немножко лафт!.. 0'кэй!
Англичане тоже оказались способными ребятами.
— Доунт тач ит, мать твою, Тихон! — кричал один, а второй переводил: — Не
трогай это, гоод дем, ай фак ю, Тихон!
Вокруг собралась огромная толпа зевак — слушала нерусские выкрики, глазела на
заморские диковинные штуки...
Прискакал блестящий офицер на коне, заорал:
— Господин Герстнер!!! Господин Герстнер!..
Все во главе с Герстнером выскочили из помещения. Офицер растерянно оглядел
полтора десятка грязных полуголых человек с инструментами в руках и приказал:
— Немедленно позовите мне господина Герстнера!
— Я — Герстнер!
— Боже мой! В каком вы виде?!.. Через полчаса здесь будет государь император!
Его величество пожелали лично проверить ход работ!.. Немедленно приведите все в
порядок! У вас всего полчаса! Немедленно!.. — и ускакал.
Через полчаса все огромное помещение снаружи было выкрашено в чудовищный
розовый цвет. Над входом висел большой белый транспарант:
Из-за угла показалось множество черных карет с черными лошадьми. Первая карета
сильно опередила остальные и остановилась напротив помещения для сборки
паровозов.
Дверцы кареты распахнулись, и оттуда стали выскакивать люди, одинаково одетые в
штатское. Выскочило их оттуда человек сто!..
Они быстро и умело потеснили толпу, оцепили розовое помещение и встали лицом к
народу, спиной — к очищенной площади.
— Наши ребята!.. — гордо улыбнулся Тихон и даже кому-то помахал рукой. --
Спецслужба охраны двора.
Подоспели и остальные черные экипажи. Из кареты с царским гербом вышел Николай
в сопровождении Бенкендорфа. Из остальных карет — министры, особы,
приближенные к императору, генералы...
Четверо молодцов из спецслужбы сразу же взяли царя в охранительное кольцо и
направились вместе с ним к Герстнеру, стоявшему во главе толпы мастеровых.
Царь осматривал полусобранный паровоз, улыбался народу, что-то говорил.
Придворные подхватывали каждую улыбку царя смехом, преувеличенно вслушивались в
каждое его слово.
Герстнер, Родик, Пиранделло и кучка русских и английских механиков мрачно и
настороженно следили за царем и его свитой. И только Тихон Зайцев смотрел
восхищенно на Бенкендорфа и Николая, и в голове его рождались строки
донесения:
"Совершенно секретно! Его превосходительству графу Александру Христофоровичу
Бенкендорфу. Сегодня мастерские для собирания паровых машин изволили посетить
их величество в сопровождении Вашего сиятельства, чему впечатлением были слезы
восторженных русских чувств. Их величество произнесли речь, в коей особенно
отметили двусмысленные и извилистые действия Соединенных Штатов. Далее государь
милостиво расспрашивал мастеровых, на что ответы были самые благоприятные..."
— А ты что делаешь, братец? — спросил Николай.
— Колеса ставлю, ваше величество.
— Превосходно! — обрадовался царь. — Я вижу, они круглые?
— Так точно, ваше величество.
— И железные?
— Какие дают, такие и ставлю...
— Но деревянных колес ты не ставишь?
— Никак нет, ваше величество.
— Очень интересно!.. — По этому поводу Николай решил поделиться уже
государственными соображениями: — Давно, давно пора переходить на железные
колеса! Я бы только посоветовал делать их как можно круглее! Но железные.
На помощь царю поспешил Бенкендорф:
— Господин Герстнер, соблаговолите дать пояснения.
Герстнер незаметно пожал плечами и нарисовал мелом на стене круг:
— Ваше величество, существует формула пи эр квадрат, где число "пи" можно
приближенно принять за...
И Герстнер начал писать на стене "3,145926536..."
— Безумно, безумно интересно! — восхищенно прервал его Николай. — Просто
замечательно!..
Тут он, к счастью своему, заметил Машу:
— Мари!.. Здравствуйте, дитя мое! Куда вы пропали? Что же вы не заходите?
Посидели бы, музыку послушали...
Герстнер, Родик, Пиранделло и Тихон раздули ноздри, заиграли желваками.
— Все некогда, ваше величество, — мягко сказала Маша. — Вот откроем
дорогу...
— А, кстати! — встрепенулся царь. — Господин Герстнер! Когда же вы намерены
открыть мою дорогу?
— Тридцатого числа, ваше величество. Через пять дней...
Был уже поздний вечер, когда наши измученные герои садились в линейку, чтобы
ехать домой. Ждали только Родика.
Он вышел из "бытовки" — старой кареты без колес, которая служила им верой и
правдой еще с начала строительства, и устало сказал:
— Поезжайте без меня. Я переночую здесь.
— Почему? — удивился Герстнер. — Завтра же...
— Тебе нужно отдохнуть, Родик, — сказала Маша. — Завтра открытие и...
— Именно потому, что завтра открытие, — я останусь здесь. Я к пяти утра
вызвал декораторов из Александринского театра... К шести прибудут будочники и
лоточники... К семи — кассиры и кондукторы. Оркестр Преображенского полка...
За всем нужно проследить, проинструктировать, расставить по местам. Поезжайте,
отоспитесь, отдохните, и к девяти я жду вас здесь. Ладно?
— Ну что ж... — неуверенно пожал плечами Герстнер.
Линейка тронулась. Маша обернулась, долго смотрела на Родика у кареты без
колес...
Ночью небо было ясным и чистым. Лунный свет струился в окна бывшей кареты.
Забывшись в тяжелом сне, разметался Родион Иванович Кирюхин — отставной корнет
двадцати семи лет от роду...
Тихо скрипнула дверца кареты. Родик всхрапнул, почмокал губами, перевернулся на
другой бок. Дверца заскрипела громче и стала открываться сама по себе.
Откуда-то подул ветер...
Родик приподнял взлохмаченную голову, с трудом открыл сонные глаза. В проеме
дверей вдруг возникло дивное свечение!..
— Кто?.. Что?.. — ошеломленный Родик затряс головой, стараясь стряхнуть с
себя это наваждение.
— Родик... — прошелестел голос Маши.
— Машенька! — Родик приподнялся на локте.
Свечение стало угасать, и в проеме дверцы кареты возник силуэт Маши. Где-то
далеко полыхнули зарницы...
— Родик... — сказала Маша и опустилась перед ним на колени. — Сегодня
последняя ночь. Завтра меня уже не будет.
— Что ты, Машенька?!.. Что ты?!.. — зашептал Родик. — Родная моя,
любимая...
Маша закрыла за собой дверцу кареты и стала раздеваться:
— Родик, сегодня последняя ночь в нашей жизни... Я хочу, чтобы у нас с тобой
было все как у людей...
И тут грянул страшный гром!!! Сверкали молнии, хлестал ливень, небо
раскалывалось диким грохотом! Казалось, что возмутились все силы небесные и в
ярости своей хотят раздавить, утопить, уничтожить эту нелепую, беззащитную
старую карету без колес, стоящую на голой земле...
Обнаженные и счастливые, они лежали, слегка прикрытые старой лошадиной попоной,
и Маша нежно говорила Родику:
— Если бы ты знал, как я благодарна Господу, что встретила таких людей, как
Антон Францевич, как Федя, Тихон... Как ты — любимый мой, жулик мой
ненаглядный...
— Ну почему жулик, Машенька? Я же не для себя — для дела, для людей... — у
Родика уже закрывались глаза.
— Да разве я виню тебя, солнышко? Я же понимаю, что ты просто живешь в такой
системе, где без этого еще долго будет не обойтись. Спи. Спи, мой родной...
Спасибо тебе и прости меня, Господи!..
30 октября 1837 года митрополит благословлял паровоз, к которому были
прицеплены семь вагонов и шарабанов, украшенных фла
