страница №1
Владимир Кунин. Чокнутые
По повести снят х/ф Аллы Суриковой "Чокнутые"
киноповесть
В тридцатых годах прошлого столетия в Вене, рядом с собором Cвятого
Стефана, существовал польский кабачок "Корчма Краковска".
Было раннее-раннее утро. У входа в еще закрытый кабачок стоял снаряженный к
дальнему путешествию фиакр. На козлах дремал кучер.
Внутри кабачка, по обе стороны буфетной стойки, со стаканами в руках стояли
Адам Ципровски — шестидесятилетний хозяин "Корчмы Краковской" и сорокалетний
Отто Франц фон Герстнер в дорожном костюме. Он прихлебывал вино и говорил
Адаму:
— Я отказался от места профессора в Праге, Адам... Я объездил Англию,
Швейцарию, Францию, Бельгию и понял, что по-настоящему как инженер я смогу
реализовать себя только в России! В стране, где есть спасительное самодержавие,
а не наша слюнтяйская западная парламентская система... И если я представлю
русскому императору проект железных дорог, соединяющих Черное море с
Каспийским, а Балтийское с Белым, — у него голова закружится от счастья!
Только в России талантливый иностранец может добиться свободы творчества, славы
и денег! Прозит!
Герстнер приподнял стакан.
— Прозит, — Ципровски тоже поднял стакан. — Может быть, вы и правы. Но жить
в чужой стране... Я — поляк, проживающий в Австрии. Я десять лет прослужил во
французской армии. Я не погиб под Смоленском и умудрился остаться в живых при
Бородино. Я восемь лет прожил в русском плену! У меня до сих пор есть одно
маленькое дельце в России, с которого я по сей день имею небольшой дивиденд. За
тот год, что я занимался с вами русским языком, я очень привязался к вам, и мне
было бы жалко...
— Я тоже искренне полюбил вас, Адам. Но в Австрии меня ничто не удерживает. Я
ведь даже не австриец Отто Франц фон и так далее. Я чех. Антонин Франтишек.
— Господин Герстнер! По тому, как вы быстро усвоили русский язык, я это понял
еще полгода назад. Тем более что я тоже не очень-то Адам Ципровски. Уже если
говорить честно, то я скорее Арон Циперович. Но вы же понимаете, в какое время
и в какой стране мы живем...
Циперович посмотрел на часы:
— Идемте, мне скоро открывать заведение. И вам пора уже ехать, безумный вы
человек...
Хромая, Циперович повел Герстнера к выходу. У фиакра сказал:
— Учтите, Антонин, там вам будет очень нелегко. Россия — страна бесконечных и
бесполезных формальностей.
— Не пугайте меня, Арон. Эта поездка должна стать делом всей моей оставшейся
жизни. Прощайте!
— Да поможет вам бог, — печально проговорил Арон.
Как только запыленный фиакр Герстнера пересек русскую границу, он тут же
некрасиво и неловко заскакал по выбоинам и ухабам. Изящная конструкция экипажа
угрожающе трещала при каждом подскоке, и когда потрясенные австрийские лошади
встали, произошло маленькое чудо: что-то в фиакре лопнуло с томительным стоном
и он, уже стоявший без движения, развалился на мельчайшие части, погребая под
своими обломками Герстнера, его багаж и берейтора со щегольским шамберьером!
А из слухового чердачного окна постоялого двора за всем этим наблюдал в
подзорную трубу тайный агент Третьего жандармского отделения Тихон Зайцев...
В Петербурге, на Крестовском острове, в загородной резиденции князя Меншикова
шло экстренное совещание.
— Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное известие, --
сказал светлейший князь Меншиков собравшимся у него в кабинете князю
Воронцову-Дашкову и графам Бутурлину, Татищеву и Потоцкому. — Один из наших
компаньонов, тайно сотрудничающий с Третьим отделением...
Тут светлейший углядел, как Воронцов-Дашков поморщился.
Не извольте морщиться, князюшка! И почитайте за благо, что мы сегодня имеем
информацию, которая завтра бы могла свалиться нам как снег на голову!.. Так
вот, граф Бенкендорф получил шифровку из Вены: к нам едет австрийский инженер
Отто Франц фон Герстнер. Он же чех Антонин Франтишек. Без всякого "фон",
фамилия та же. Он намерен представить государю проект устройства в России
железных дорог и передвижения по оным при помощи паровых машин.
— Кошмар! — Все, кроме Потоцкого, были потрясены сообщением.
— Александр Христофорович, правда, распорядился установить за ним неусыпное
наблюдение, но, как вы понимаете, из соображений чисто политических. Мы же со
своей стороны...
— А нам-то что? — беззаботно удивился Потоцкий.
— Нам?! — возмутился Меншиков. — Да наше с вами акционерное общество
почтовых колясок и дилижансов имеет от извозного промысла более ста миллионов
рублей в год! И железные дороги Герстнера попросту лишат нас этого дохода! Это
вы можете понять, граф?!
— Если разорятся владельцы постоялых дворов — с кого вы будете получать
отчисления? — спросил Бутурлин.
— Боже мой... Погибнут мои конные заводы!.. Овес и сено катастрофически упадут
в цене... — вздохнул Воронцов-Дашков.
— Да что там овес! Вылетят в трубу все придорожные питейные заведения!
Трезвость станет нормой жизни, и мы только на этом потеряем миллионов
пятьдесят!.. — ужаснулся Татищев. — А его величество так падок до всяких
новшеств!
— Австрийца нельзя допускать до государя ни в коем случае! — вскричал
Татищев.
— Правильно! — сказал светлейший. — Мы должны купить Герстнера. Купить и
отправить его с полдороги обратно в Австрию с деньгами, ради которых он
наверняка и прибыл в Россию! Это единственный способ сохранить доходы нашего
акционерного общества. Так что придется раскошеливаться, господа!
— Я готов. — Потоцкий выложил на стол банкнот.
— Что это? — брезгливо спросил светлейший.
— Сто рублей!
— Щедрость графа не уступает его уму, — заметил Татищев.
— Сто тысяч надо собрать!!! — заорал Меншиков на Потоцкого. — И эти деньги
Герстнеру повезете вы, граф! Сегодня же! Сейчас же!.. Вы помчитесь ему
навстречу, вручите ему деньги и объявите наши условия! И проследите за его
возвращением!..
Застряла пролетка Герстнера в непролазной грязи. Да не одна, десятка полтора --
и телеги с грузами, и коляски, и дилижансы... Крики, ругань, ржание лошадей!
Где мужик? Где барин?..
По колено в грязи, Герстнеру помогает толкать пролетку молодой человек очень
даже приятной наружности.
— Эй, как тебя?!.. Погоняй, сукин кот! Заснул? — кричит он кучеру и командует
Герстнеру: — Поднавались!.. Не имею чести...
— Отто Франц Герстнер. Инженер... — задыхается Герстнер.
Молодой человек, по уши в грязи, хрипит от натуги:
— Отставной корнет Кирюхин Родион Иванович.
— Очень приятно... — любезно сипит грязный Герстнер.
Упрямо ползет пролетка по раскисшей колее. А внутри с босыми ногами сидят
Герстнер и Родион Иванович — отогреваются при помощи дорожного штофа.
Герстнер распаковал баул, показывает Родиону Ивановичу изображения паровоза
Стефенсона, чертежи вагонов, профили железных шин, по которым все это должно
двигаться. Родион Иванович в восторге:
— Боже мой! Антон Францевич! Да я всю жизнь мечтал о таком деле! Да я из кожи
вылезу!.. Наизнанку вывернусь!.. Это же грандиозная идея!!!
Схватил двумя руками гравюру с паровозом, впился в Герстнера горящим глазом,
сказал торжественно, словно присягу принял:
— Вы без меня, Антон Францевич, здесь пропадете. А я клянусъ вам служить верой
и правдой во благо России-матушки, для ее процветания и прогресса.
Истово перекрестился и поцеловал гравюру будто икону...
Карета графа Потоцкого с лакеем на запятках катила по дороге.
В карете граф открыл ларец, оглядел толстую пачку ассигнаций в сто тысяч
рублей, вынул из ларца добрую треть и спрятал ее в задний карман камзола...
Уютно закопавшись в придорожный стог, Тихон Зайцев проследил за пролеткой
Герстнера и Кирюхина в подзорную трубу, вынул бумагу, чернильницу, гусиные
перья и стал писать донесение:
"Сикретно, Его сиятельству графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу. Сего
дни, апреля девятого числа в екипаж господина Герстнера поместился отставной
корнет Кирюхин Родион сын Иванов двадцати шести лет от роду. По части
благонадежности упомянутого Кирюхина..."
Герстнер и Родион Иванович обедали в придорожном трактире.
Неподалеку, за угловым столиком, Тихон хлебал щи, слушал.
— Шестнадцатилетний корнет... Мальчишеский восторг! Подъем чувств! — говорил
Родион Иванович. — "Души прекрасные порывы..." Долой! Ура!.. "Свобода нас
встретит радостно у входа..."
— 0, вы поэт, — вежливо заметил Герстнер.
— Это не я. А как начали вешать за эту "свободу", как погнали в тюрьмы да в
Сибирь... До смерти перепугался! Счастье, что меня тогда по малолетству не
сослали, не вздернули. И понял я — кого "долой"? Какая "свобода"'? Сиди и не
чирикай. Разве в этом государстве можно что-нибудь... Да она тебя, как клопа,
по стенке размажет!..
— Ах, Родион Иванович...
— Просто Родик.
— Ах, Родик! Как я вам сочувствую!
Но Родик успокоительно подмигнул ему:
— Отдышался, огляделся... Батюшки! А ведь государство тоже не без слабостей!..
И оказалось, что если эти слабости обратить в свою маленькую пользу — и у нас
можно жить очень припеваючи! — Чем же вы сейчас занимаетесь, Родик? — спросил
Герстнер. — Путешествую, как видите. Скупаю мертвые души, исключительно для
положения в обществе. Чтобы иметь достойное реноме. Изредка в провинции
принимают за ревизора... Время от времени представляюсь внебрачным сыном
великого полководца Голенищева-Кутузова... Сюжеты из собственной жизни за
умеренную плату уступаю многим литераторам. Посредничаю... Но все в пределах
правил. В рамках государственных законов, кои необходимо знать досконально!
К трактиру подкатила карета Потоцкого. Граф вышел из кареты, прижимая ларец к
толстенькому животику. Навстречу богатому господину выскочил трактирщик. Граф
что-то спросил у него. Трактирщик сразу провел его внутрь заведения и указал на
столик Герстнера и Родика.
Зайцев насторожился, вытянул шею...
Карета ждала Потоцкого у самых дверей трактира. Лакей услужливо держал дверцу
кареты распахнутой.
И тогда раздался голос секретного агента Тихона Зайцева:
— "Секретно. Его высокопревосходительству графу Александру Христофоровичу
Бенкендорфу. Настоящим имею сообщить, что в пути господина Герстнера посетили
их сиятельство граф Потоцкий. Имели непродолжительную беседу. В суть оной
беседы проникнуть не удалось, кроме как наблюдал проводы их сиятельства..."
С треском распахнулись трактирные двери, и Потоцкий, вместе с ларцом, по
воздуху влетел из трактира прямо в собственную карету с такой силой, что
пролетел ее насквозь и выпал на проезжий тракт через противоположную дверцу.
Встал, отряхнулся и, как ни в чем не бывало, светски раскланялся с проезжавшей
мимо дамой. Потом влез в карету и крикнул:
— Трогай!
В карете граф вытащил из заднего кармана заначку тысяч в тридцать и с великим
сожалением вернул ее в ларец...
Дорогу пересекала быстрая неширокая речушка. Через нее было перекинуто некое
строение, напоминающее мост. На берегу у моста стоял шалаш. У шалаша человек
могучего телосложения доил грязную козу диковатого вида. Рядом лежали два
мельничных жернова, соединенные длинным железным ломом.
Но вот гигант услышал скрип колес, чавканье лошадиных копыт, вскрикивание
ямщика и сказал козе:
— Вот, Фрося, и наш рупь едет. Надо размяться.
Он встал, присел пару раз, легко выжал над головой чудовищную штангу из
жерновов и отхлебнул козьего молока.
Из-за поворота показалась пролетка Герстнера и Родика. У моста ямщик осадил
лошадей.
— Что встали? — поинтересовался Родик.
— Дальше никак, барин. Дальше — рупь, — пояснил ямщик и крикнул: — Эй,
Федор!
— Чаво?
— Не видишь "чаво"? Это, ваши благородия, Федор. При мосте живет и при
[cedilla]м кормится. Потому как без его ни в жисть не проехать.
— Вот уж точно — кошелек или жизнь, — вздохнул Родик.
— Не, барин, ему только рупь нужон, — сказал ямщик.
Герстнер полез было за кошельком, но Родик остановил его:
— У меня для таких дел специально рубль припасен, Антон Францевич. — Вытащил
серебряный рубль: — Держи, Голиаф!
Федор поймал рубль, засунул его за щеку, сбросил портки, рубаху и в одних
подштанниках полез в воду.
Зашел под мост и принял его на свои могучие плечи.
— Ехай живее! Закочанеешь тут! — крикнул он из-под моста.
Лошади опасливо ступили на неверный настил. Когда пролетка достигла середины
моста, Федору пришло в голову проверить рубль на зуб. Он вытащил его изо рта,
прикусил и завопил возмущенно:
— Фальшивый!!!
Зашвырнул неправильный рубль далеко в воду и вышел из-под моста.
Мост рухнул, а вместе с ним в воду полетели лошади, повозка, багаж, Отто Франц
фон Герстнер, возница и отставной корнет Родион Иванович Кирюхин...
Деревянные обломки моста плыли по реке. Бились в воде лошади.
Герстнер уцепился за колесо перевернутой кибитки — колесо вертелось, и
Герстнер судорожно перебирал спицы.
Неподалеку вынырнул Родик, захлебываясь, восторженно прокричал:
— Антон Францыч!.. Я вот о чем подумал... Такой человек нам просто
необходим!..
Тайный и очень озябший агент Тихон Зайцев сидел за кустом и наблюдал в
подзорную трубу за колымагой, на запятках которой была приторочена штанга
силача Федора.
Колымага проехала. Тихон отвинтил окуляр у подзорной трубы, налил в него из
трубы порцию водки и выпил для согрева. Закусил близвисящим листочком и стал
писать донесение:
"Сикретно. Его сиятельству графу Бенкендорфу. Настоящим доношу, что в экипаж
господина Герстнера был взят вольноотпущенный крестьянин Федор. Служил в
батраках на мельнице. Из-за неуплаты ему заработанных денег побил мельнику
лицо, забрал в счет жалованья мельничные жернова и совместно с козой Ефросиньей
открыл собственное дело при разрушенном мосте..."
Теперь в колымаге ехали четверо — Герстнер, Родик, Федор и коза Фрося. Коза
злобно блеяла и пыталась кого-нибудь укусить.
— Не коза, а стерва какая-то! — в сердцах сказал Родик.
— Не, Родион Иваныч, она вообще-то животная добрая. — Федор мягко погладил
Фросю. — Только нервная очень. Шутка ли, два года мы с ей при этом мосте
состояли! Поневоле озвереешь. Таперича ей повеселее будет — как вашу железную
дорогу соорудим, я сразу же в цирк подамся — "Силовой аттракцион Джакомо
Пиранделло"...
— Как?! — поразился Герстнер.
— Джакомо Пиранделло. Это мне один проезжий барин такое звание сочинил. Так,
говорит, будет красивше. Я его за это без рубля через мост переправил.
— А коза тебе зачем, Пиранделло? — спросил Родик.
— Козье молоко силу дает, Родион Иваныч. И потом, с ей не скушно. Все-таки
живая тварь рядом...
— А Герстнер едет и едет в Петербург! — Князь Меншиков раздраженно передвинул
флажок на карте. — По нашим дорогам, в наших экипажах, на наших лошадях!
Фантастика!.. Вот и Потоцкий вернулся ни с чем. Спасибо, что деньги привез
обратно...
— За кого вы меня принимаете? — возмутился Потоцкий.
— Быть может, не давать Герстнеру лошадей? — спросил Татищев.
— Он иностранец, — возразил Бутурлин. — Или вы хотите, чтобы о нас там
говорили черт знает что?
— Боже мой! — вздохнул Воронцов-Дашков. — До каких же пор мы будем
вылизывать задницы итальянским тенорам и в пояс кланяться заезжим немецким
парикмахерам? Откуда же в нас это отвратительное, унизительное, отнюдь не
русское качество?! Все боимся, что про нас "там" кто-то что-то скажет! Ну
нельзя так, господа! Ну побольше к себе уважения...
— И в кнуты его!!! — закричал Потоцкий. — Да так, чтобы живого места не
осталось!..
— Вы, граф, в своем уме? — спросил его Бутурлин.
Но светлей ший отреагировал несколько иначе:
— А что? Не грех басурмана и попугать. А может быть, и поучить слегка. Для
острастки. И по всему пути его следования распорядиться — лошадей не давать.
Глядишь, безлошадный да пуганый — и повернет обратно! Неплохо, неплохо...
Катила наша колымага сквозь лес по проселку, и вдруг прямо перед лошадиными
мордами рухнуло огромное дерево и перегородило дорогу. С криком и улюлюканьем
выбежали десятка два мужиков с бандитскими мордами. У каждого за поясом
ямщицкий кнут, в руках вилы, колья...
— А ну, вылазь, сучье племя! — закричал главарь.
Из кареты вылезли Родик, Герстнер и Пиранделло с козой.
— Который? — спросил главарь у ямщика.
Тот предательски показал на Герстнера и усмехнулся.
Родик мгновенно выхватил из-под камзола два пистолета:
— Назад!!!
Толпа испуганно попятилась. Главарь сказал Родику:
— Мы тебя, барин, не тронем. Нам немец нужен.
— Я не немец, — возразил Герстнер. — Я австрийский чех...
Нам без разницы. Нам тебя велено поучить и попугать, чтобы ты у нас дороги из
железа не делал, а вертался бы к себе обратно.
— Один шаг — и стреляю!.. — звонко прокричал Родик.
— Как вам не стыдно, Родик! — строго сказал Герстнер. — Ни одну из самых
светлых идей нельзя утверждать силой оружия...
Он встал на подножку кареты и, широко улыбаясь, начал:
— Дорогие друзья! Железные дороги — это спасение от расстояний! Железные
дороги — это развитие торговли и рост благосостояния народа!.. А перевозка
пассажиров по железной дороге — есть самое демократическое учреждение, какое
только можно придумать для преобразования государства!..
Но тут главарь банды поднял большую лесную лягушку и запустил ее в физиономию
Герстнера. Инженер растерянно замолчал.
— Мерзавец!!! — Родик вскинул пистолет.
— Стой, стой, Родион Иваныч! — испугался Пиранделло. — Опусти пистолет,
Христом богом молю! Неровен час выстрелит. Грех на душу...
Он передал поводок Герстнеру и сказал:
— Держи Фросю крепче, Антон Францыч. А то она их всех порвет.
Подошел к главарю, за спиной которого теснилась вся банда.
— Чего балуешь?
— А те чо? — Главарь легонько пихнул Федора в грудь.
— А ничо. — Федор тоже его пихнул.
— А ты кто такой? — И главарь пихнул Федора посильнее.
— Я? — Федор на секунду задумался. — Я — Пиранделло!
Банда оскорбительно захохотала. Главарь усмехнулся:
— Кто-о-о?!.. — И снова пихнул Федора в грудь.
— Пиранделло я!!! — обиженно крикнул Федор и так пихнул главаря, что тот
отлетел на несколько метров, врезался в свою банду и свалил на землю всех до
единого.
Федор вышел на дорогу, легко поднял огромное дерево и понес его к обочине. Но в
это время банда уже очухалась и бросилась на него, вздымая колья и вилы.
Держа в руках пятисаженное дерево в обхват толщиной, Федор просто повернулся
вокруг своей оси и этим деревом шарахнул банду так, что вся она с воем улетела
в придорожный лесок. А главарь оказался висящим на ближайшей березе. И шапка
главаря упала с его головы на землю.
Тут Герстнер не сдержал Фросю, и та со злобным кобелиным лаем бросилась вслед
за бандой...
Со штангой на запятках колымага ехала вдоль берега небольшого озерца. Вместо
сбежавшего кучера лошадьми теперь правил Пиранделло. Рядом на облучке сидела
коза Фрося в трофейной шапке главаря.
С дерева, висящего прямо над озером, за колымагой следил Тихон Зайцев. Когда
колымага проехала под ним, Тихон засуетился, ветка, на которой он сидел,
обломилась, и тайный агент с воплем ужаса полетел в воду.
— Помогите!.. — услышал Пиранделло и резко осадил лошадей.
Родик и Герстнер тревожно выпрыгнули из колымаги...
В ожидании лошадей они сидели на постоялом дворе и отпаивали горячим козьим
молоком мокрого, дрожащего, закутанного в клетчатый плед Тихона Зайцева.
— Как же это ты, секретный агент тайной полиции, плавать не умеешь? — спросил
Родик.
— Да когда было плавать-то учиться, ваше благородие Родион Иванович? Ведь все
пишем да следим, следим да пишем... — шмыгал носом Тихон.
— Господи! — поразился Родион. — Я же всю жизнь считал, что тайный агент
Третьего жандармского отделения и плавает как рыба, и стреляет, как Робин Гуд!
Из пистолета — бац! И с сорока шагов — белке в глаз!..
Зайцев горестно махнул рукой:
— Да я с пяти шагов слону в задницу не попаду...
— Дай-ко я тебе еще молочка подолью горячего, — жалостливо сказал Пиранделло.
— Козье молоко от всех напастей!
Мимо пробежал станционный смотритель, покосился лукаво.
— Как с лошадьми, любезный? — спросил его Родик.
— Лошадей нет, извиняюсь, и не предвидится, ваше благородие.
— Черт знает что... — пробормотал Родик и спросил у Тихона: — А документ у
тебя какой-нибудь есть?
— А как же! — Тихон нашарил нагрудный кожаный мешочек, вытащил подмоченную
бумаженцию. — А то случись чего!..
Родик прочитал документ, на секунду задумался и сказал:
— Вот что, Тиша. Поедешь с нами. Харчи наши, жалованье казенное. Доносы тебе
поможем писать. А сейчас...
И крикнул станционному смотрителю:
— Эй, любезнейший! Быстро четверку лучших лошадей тайному агенту Третьего
отделения собственной его величества канцелярии! Покажи ему документ, Тихон.
Покажи, покажи!..
Запряженная четверкой лошадей, ехала вместительная карета с огромной штангой на
запятках.
Теперь в карете сидели пятеро — Герстнер, Родик, Пиранделло, коза и Тихон
Зайцев. Все работали: Герстнер делал пометки на грифельной доске, Родик отмечал
проезжаемые места на карте, Пиранделло вычесывал Фросю, Зайцев писал очередное
донесение Бенкендорфу.
— Дальше как, Родион Иванович?.. — спросил Тихон и показал уже написанное.
— Не "сикретно", а "секретно", грамотей. А дальше так: "С величайшими
опасностями и риском для жизни мне удалось внедриться в наблюдаемую группу".
Написал? Точка. Теперь проси жалованье за истекшие полгода и подписывайся:
"Агент ноль, ноль, ноль, семь". Или "восемь"? А, Тихон? Как там у вас это
делается?
— Нет. Я обычно пишу: "Преданный Отечеству и вашему высокопревосходительству
Тихон Зайцев".
— Очень хорошо! Вот так и пиши. Не меняй стиль.
Перед самым Петербургом карета наших героев попала в плотный туман. Тревожно
блеяла Фрося, бестолково суетились вокруг кареты путешественники, отчаянно
причитал возница:
— Ой, беда-то... Помоги, сохрани и выведи, Господи!..
И вдруг совсем рядом в тумане возникло некое странное свечение в человеческий
рост с неясными очертаниями. И насмешливый девичий голос проговорил:
— По таким пустякам — и сразу к самому Господу?
Все замерли. Свечение растаяло, и на его месте возникла прелестная девушка лет
восемнадцати!
— Что это вы так приуныли? — улыбнулась она.
— Заблудились... — хрипло сказал Пиранделло.
— Эка важность! — Девушка что-го пошептала лошадям, погладила их и крикнула
путникам: — Садитесь!
Она сразу же уютно устроилась в карете и приказала вознице:
— Погоняй!..
Лошади легко понесли карету в сплошной белой мгле. Фрося положила голову
девушке на колени и блаженно прикрыла глаза.
— Батюшки!.. Она же никого к себе не подпускала! — перекрестился
Пиранделло.
— Ура! — заорал возница. — На большак вылезли!!!
Герстнер церемонно снял шляпу. Девушка предупредила вопрос:
— Меня зовут Мария.
— Местная? — сразу попытался уточнить Зайцев.
— Это как посмотреть, — рассмеялась Мария.
Родион Иванович увидел, как Мария зябко передернула плечами.
— Озябла, Машенька?
— Ага. Ждала вас долго.
Пиранделло тут же сбросил с плеч кафтан, набросил его на девушку... Зайцев
поспешно вытащил свою подзорную трубу, отвинтил окуляр, налил в него из трубы
водки, проворковал:
— На-ко хлебни, Манечка...
Не чинясь, Маша выпила и пустила трубу по кругу. Когда очередь дошла до
Герстнера, тот с инженерным интересом осмотрел трубу:
— Как же вы смотрите через водку, Тихон?
— А через ее завсегда лучше видно, Антон Францыч.
— Какой талантливый народ! — Герстнер выпил, передал трубу Родику. Тот налил
себе в окуляр:
— Твое здоровье, Машенька. Тебя нам словно Бог послал...
— Вообще-то так оно и было, — весела ответила Маша.
Родик выпил и, потрясенно глядя на Машу, проговорил:
— Да, есть еще женщины в русских селеньях...
В Петербурге у отеля "Кулон" Родик руководил разгрузкой экипажа. Зайцев стоял
на крыше кареты, сверху подавал багаж. Фрося охраняла поклажу — бросалась на
каждого проходящего.
— Жить будем здесь — каждому по комнатке. Штаб назначаю в апартаментах Антона
Францевича. До утверждения проекта — никаких увольнений!
— Родик, я готов поверить в то, что вы действительно внук фельдмаршала
Кутузова! — восхитился Герстнер.
— Нет, Антон Францевич, это легенда для провинциалов.
— А ежели мне отлучиться потребуется? — сверху спросил Зайцев.
— Считай себя мобилизованным, а посему на казарменном положении, — жестко
отрезал Родик.
— Исхитряйся как-нибудь. На то ты и тайный агент, — усмехнулся Пиранделло.
— Ты еще мне будешь указывать!.. — обиделся Тихон.
— Не ссорьтесь, друзья мои, — сказал Герстнер. — Мы с вами начинаем
грандиозное дело. И жить должны в мире и согласии.
— И в любви к ближнему, — добавила Маша и каждого одарила таким ласковым
взглядом, что Пиранделло, не рассчитав собственных сил, резко рванул свою
штангу с запяток.
Освободившись от гигантской тяжести, задние рессоры кареты мгновенно
выпрямились, и карета скатапультировала тайного агента на балкон второго этажа,
где Тихон и повис на руках в пяти метрах от земли.
— Вы куда, Тихон? — удивился Герстнер.
— Не балуй, — сказал Пиранделло.
Тихон в тоске смотрел вниз и скулил от ужаса.
— Отпусти руки, Тиша, не бойся, — ласково сказала ему Маша. — Отпусти. Я жду
тебя...
Тихон разжал пальцы и под напряженным взглядом Маши опустился на землю. У всех
рты раскрылись от изумления!
— Что надо сказать, Тихон? — спросила Маша.
— Слава те Господи... — еле выдавил из себя Зайцев.
— Правильно, — похвалила его Маша и спросила у Родика: — Что дальше делать,
Родион Иванович?
На Крестовском острове у Меншикова рядом с дворцом была устроена
купальня-бассейн с подогревом воды. Рядом — стол с самоваром, два кресла и
лакей с полотенцами.
Светлейший плавал на спине, граф Потоцкий — по-собачьи. Потоцкий тихо
информировал светлейшего:
— ...Уйма рекомендательных писем и, конечно, последние донесения внедрившегося
к ним агента сделали свое дело...
— То, что он добился приема у Бенкендорфа — полбеды. Беда, если Александр
Христофорович представит его государю, — сказал Меншиков.
— А что, если... — и Потоцкий осекся.
— Говори, говори. Ум хорошо, а полтора лучше.
— А что, если преподнести Бенкендорфу ту шкатулочку...
Светлейший едва не утонул. Отплевался и заорал на Потоцкого:
— В Сибирь захотел?!.. В рудники? И нас всех в кандалы!.. Кому "шкатулочку"?!
Второму человеку после царя?!.. Неподкупному Бенкендорфу?!.. Надо же
додуматься!!!
Шеф корпуса жандармов граф Бенкендорф принимал у себя господина Герстнера и
светски болтал с ним по-немецки:
— Я слышал, что за короткое время пребывания в России вы сумели даже создать
круг единомышленников?
— Это прекрасные люди, ваше сиятельство! Истинные патриоты своего отечества.
Моя благодарность им просто не знает границ! И мне очень хотелось бы...
Лучезарно улыбаясь, Бенкендорф встал. Вскочил и Герстнер.
— Превосходно! — вежливо перебил его Бенкендорф. — Всегда приятно услышать о
соотечественниках добрые слова. Благоволите оставить мне вашу записку о выгодах
построения железных дорог в России, и коль скоро я сочту это дело полезным --
сразу же представлю его на высочайшее рассмотрение.
— Ваше сиятельство, я пребываю в неведении еще многих законов государства
Российского и поэтому позволю себе спросить: почему сугубо гражданский
инженерный проект вызывает такой интерес именно вашего ведомства?
Бенкендорф широко и светски улыбнулся:
— Ах, господин Герстнер! Кому еще, как не корпусу жандармов, помочь
осуществлению ваших грандиозных замыслов? Ведь тайная полиция всегда была, есть
и будет самым прогрессивным институтом в России!
У дверей в царские покои Бенкендорф ждал выхода государя. Из покоев доносились
страстные вздохи и стоны, сопровождаемые маршевой мелодией музыкальной
шкатулки.
Бенкендорф посмотрел на часы. И в ту же секунду оборвались все звуки, замолкла
музыкальная шкатулка, дверь распахнулась и в приемную вышел самодержец всея
Руси Николай Первый.
— Доброе утро, ваше величество, — поклонился Бенкендорф.
— Доброе утро, Александр Христофорович. Я очень занят. Уйма дел... Потрудитесь
изложить все кратчайшим образом.
— Слушаюсь, ваше величество. Австрийский инженер Герстнер предлагает соединить
железными дорогами на паровой силе ряд городов Российской империи...
— Но он же сумасшедший!.. Ну почему ко мне?!.. Направьте его во врачебную
управу!
— Осмелюсь заметить, ваше величество, Герстнер представил вполне убедительные
резоны для полезности введения железных дорог на благо процветания России...
— Россия и так процветает! — нетерпеливо перебил царь.
В эту секунду из-за двери послышался нежный женский голос:
— Ну, где же вы, Николя?..
Оглядываясь на дверь, Николай торопливо проговорил:
— Александр Христофорович, голубчик... Обсудите проекты этого... Ну, как
его?!..
— Герстнера, — подсказал Бенкендорф.
— ...проекты этого Герстнера в соответствующих инстанциях, создайте
необходимые комиссии, сделайте организационные выводы — и только потом ко мне!
И не в такое раннее время, Александр Христофорович!
— Николя!.. — послышалось из-за двери.
Николай ринулся в покои, на ходу расстегивая мундир. Когда он распахнул двери,
Бенкендорф увидел кровать под балдахином, в которой томилась обнаженная
фрейлина...
На Крестовском острове, в тщательно сокрытой от посторонних глаз беседке,
собрались акционеры русского извоза.
— Мы для него — инкогнито! Мы оплачиваем его работу, а остальное его не
касается. Кто мы, что мы — он никогда не узнает, — жестко проговорил князь
Меншиков.
— Неужели нельзя было найти специалиста из своих? — пожал плечами граф
Татищев.
— Нет! Как выяснилось — нельзя! Потому что у нас все делается тяп-ляп! А он
— ювелир!.. Послужной список его интриг превосходит всякое воображение:
дворцовый переворот в Абиссинии, беспорядки в Ирландии, расстройство военного
союза Люксембурга с Китаем против Англии, загадочная гибель короля Саудовской
Аравии...
— Ну, хорошо, хорошо... Достаточно. Когда он будет здесь?
— Я здесь уже. — В дверном проеме появился маленький, худенький человечек с
ангельским лицом, белокурыми волосиками и широко распахнутыми доверчивыми
голубыми глазами. За ним волочилась непомерно длинная шпага.
— Ага... — несколько растерялся князь Меншиков. — Господа! Позвольте
представить вам... э-э-э...
— Иван Иванович, — помог ему вооруженный ангел. — В России я натурализовался
как Иван Иванович Иванов.
— Дорогой Иван Иванович, мне не хотелось бы называть имен...
— И не надо, — мило улыбнулся Иван Иванович. — Вы — князь Меншиков, вы --
князь Воронцов-Дашков, вы — графы Бутурлин, Татищев и Потоцкий. Ваш негласный
доход от извозного промысла — более ста миллионов рублей в год. И железные
дороги Герстнера могут лишить вас этих денег. Так?
Ошеломленное молчание было ему ответом.
— А вот вам и последняя информация: ваш государь благосклонно разрешил
создание комиссий по обсуждению проекта Герстнера.
— Кошмар!.. — Все схватились за головы.
— Итак — цареубийство? — деловито спросил вооруженный ангел.
— Нет! Нет!.. Только не это!.. — испуганно закричали все.
— Жаль... — сразу погрустнел Иван Иванович. — Время политических свобод...
Император гуляет без охраны... Ах, как эффектно можно было бы обставить эту
акцию!.. И недорого.
— Ни в коем случае! — категорично прервал его Воронцов-Дашков. — Россия
достаточно натерпелась от смены правителей!
— Очень, очень жаль, — мягко и печально повторил ангел со шпагой. — А ведь
скоро даже ничтожные государственные деятели, болтая о равенстве и демократии,
начнут окружать себя такой толпой телохранителей, что исполнение самого
примитивного политического убийства станет буквально непосильной задачей.
Естественно, и цена... — Ангел присвистнул и ввинтил палец куда-то вверх.
Вошел здоровенный молодой лакей — принес самовар, чашки, блюдца, сахар. Иван
Иванович тут же стал прихорашиваться, не отводя от лакея томного взора. Лакей
перехватил его взгляд, смутился...
— Может быть... Герстнера? — осторожно спросил граф Потоцкий.
Иван Иванович обиделся, как виртуоз-скрипач, которому предложили сыграть на
балалайке "Светит месяц".
— Ну, пожалуйста... Хотя это не та фигура, господа, ради которой стоило
приглашать меня! Тем более что сегодня в России уже немало сторонников железных
дорог...
Ангел со шпагой помолчал и с надеждой спросил:
— А может быть, вообще террор?
— Что-о-о?.. — Все впервые услышали это слово.
— Террор. Новая, очень прогрессивная форма насильственного убеждения, при
которой клиент сам отказывается от ранее намеченных планов. Мы, профессионалы,
считаем, что за этой формой большое и светлое 6удущее, — пояснил Иван
Иванович.
Князь Меншиков сразу оценил преимущества прогресса:
— Прекрасно! Мы примем самое живое участие в работе всех комиссий по
обсуждению проекта Герстнера, а господин Иванов параллельно с нами займется
осуществлением своего прогрессивного метода. Пусть расцветают все цветы! Итак
террор!!!
Герстнер, Родик, Пиранделло с козой, Зайцев и Маша торопливо сбегали вниз по
лестнице отеля "Кулон" к выходу на улицу, где их ожидала карета.
— Скорей, скорей! — торопил всех Герстнер. — Мы уже десять минут назад
должны были уехать...
— Антон Францыч! Не волнуйтесь... В России вы никуда не опоздаете, --
успокаивает его Родик. — Назначено заседание комиссий в десять, хорошо, если к
двенадцати соберутся...
— Я не хочу этого слышать!!! Это разгильдяйство!
Герстнер рывком открыл дверь на улицу, и тут же перед его носом раздался
страшный взрыв. Стоявшая у отеля карета взлетела в воздух...
Когда дым рассеялся и обломки кареты вернулись из поднебесья, выяснилось, что
от всего экипажа невредимыми остались только кучер на облучке и две запряженные
непонятно во что лошади.
— Ну вот, — удовлетворенно сказала Маша. — А если бы мы вышли на десять
минут раньше?..
По коридорам Сената сновали чиновники с папками. Один из них проскользнул в
дверь с табличкой: "Специальная междуведомственная комиссия", где с трибуны
князь Воронцов-Дашков говорил:
— Устроение железных дорог в России совершенно невозможно, бесполезно и крайне
невыгодно. А если кому-то приходит в голову, что две полосы железа смогу
оживить наши русские равнины, — тот глубоко и опасно заблуждается!
Все это выглядело как суд над Герстнером. Он сидел в стороне ото всех, и его
лицо выражало искреннее недоумение.
Чиновник положил перед князем бумагу, зашептал:
— Записка графа Бобринского и военного инженера по ведомству путей сообщения
Мельникова в защиту проекта господина Герстнера.
— Нам-то это зачем?! — возмутился князь. — Отнесите в Комитет по устройству
железных дорог.
Глядя на освещенные окна Сената, Маша, Тихон и Родик томились на набережной.
Двумя полукружьями сбегали вниз гранитные ступеньки к невской воде. Там
Пиранделло готовился доить Фросю.
— Подслушать бы, как там, чего... — тосковал Тихон. — Придумали же для глаз
подзорную трубу... Неуж нельзя и для ушей чего выдумать? Насколько легче
работать было бы!..
Родик сказал:
— Протянуть такую проволочку... на одном конце коробочка, на другом --
трубочка. В коробочку говоришь, в трубочку слушаешь...
— Нет, — возразил снизу Пиранделло. — Проловочку всегда заметно. Каждый
дурак подойдет и оборвет. И все.
— Правильно! Уж если мечтать — так ни в чем себе не отказывать! — сказал
Родик. — Никакой проволочки! Все исключительно через атмосферу, по воздуху...
Я в Москве говорю: "Маша!" А Маша мне из Петербурга: "Слушаю!"...
— Ох, чует мое сердце, неладно там... — тревожно произнесла Маша и показала
на окна Сената.
И снова коридоры Сената. Снова табличка: "Комиссия по устройству железных
дорог".
В зале, тоже смахивающем на зал суда, чуть поодаль от трибуны страдал Отто
Франц фон Герстнер, а с трибуны вещал граф Татищев:
— Климатические условия нашей страны послужат сильным препятствием к этому
разорительному для населения России нововведению! И потому устройство железных
дорог считаю на несколько веков преждевременным!..
Чиновник пробрался к Татищеву, положил перед ним бумагу:
— Письмо графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту проекта
Герстнера...
— Отнесите это в "Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера", --
обозлился граф. — Пусть там и решают!..
А на набережной томительное ожидание короталось болтовней:
— Надо было и мне туда, с Антоном Францевичем! Представился бы кем-нибудь
пофигуристее, наврал бы с три короба, и пропустили бы как миленького, --
вздохнул Родик.
— Что же вы, Родион Иванович, думаете, что тама наших людей нет? — усмехнулся
Тихон. — У нас, в Третьем жандармском, вас все знают как облупленного.
— Это еще откуда?
— Из донесений моих.
— А про меня знают? — крикнул снизу Пиранделло.
— Неужто нет.
— И чо?
— А ничо. Смеются с тебя.
— И про меня, Тихон? — улыбнулась Маша.
— Про тебя, Манечка, даже в Академию наук запрос посылали. Ты для их --
явление!
— Так уж и в академию... — усомнился Пиранделло.
— Ну ничего, окромя гирь и козы! — рассердился Тихон. — Да на нашу тайную
службу такие люди работают!.. И ученые, и литераторы, и торговый народ, и даже
несколько графьев!.. И все без денег — исключительно из соображений ума и
патриотизьма!..
Чиновник приоткрыл дверь с табличкой: "Особый комитет по рассмотрению заявления
Герстнера" и прошмыгнул к светлейшему:
— Ваша светлость... От графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту
железных дорог Герстнера...
— Спасибо, братец. Иди с Богом. — Меншиков неторопливо стал разрывать
документ на мелкие кусочки.
Эта зала больше всего напоминала судилище.
— Продолжайте, граф, — махнул рукой светлейший.
Потоцкий воздел руки к небу и со страстью провинциального трагика закричал с
трибуны:
— Железные дороги помешают коровам пастись, а курам нести яйца!.. Отравленный
паровозом воздух будет убивать пролетаюших над ним птиц... Сохранение фазанов и
лисиц станет более невозможным! Дома по краям дороги погорят, лошади потеряют
всякое значение! Сей способ передвижения вызовет у путешественников появление
болезни мозга... Эту же болезнь получат и зрители, взирающие на такое
передвижение со стороны!.. И вообще, путешествие будет страшно опасным, так как
в случае разрыва паровоза вместе с ним будут разорваны и путешественники!..
Тут Герстнер поднялся и стал снимать развешанные чертежи, диаграммы, эскизы.
Когда он сворачивал их в трубку, руки у него тряслись. Но он спокойно пересек
зал, открыл дверь и, обернувшись к светлейшему, сказал всего лишь одну фразу:
— А все-таки она вертится...
И так захлопнул за собой дверь, что мелко изорванные клочки письма в защиту его
железных дорог, подхваченные порывом сквозняка, поднялись в воздух словно стая
снежинок...
Так же спокойно Герстнер пересек набережную и с окаменевшим лицом стал
раздавать свои личные вещи: Родику — брегет, Маше — медальон, Тихону — тощий
бумажник...
Скользнув по их лицам отсутствующим взглядом, Герстнер влез на парапет, прижал
к груди проект и рулон чертежей, вздохнул и сказал хрипло:
— Прощайте. Мне незачем больше жить.
И бросился в темные воды Невы.
— Федя!!! — резко крикнула Маша.
Доивший козу Федор снизу увидел летящего над собой Отто Франца фон Герстнера и
мгновенно поймал его в свои могучие объятия, не дав ему достигнуть губительных
невских вод.
Наверное, Герстнер истратил слишком много душевных сил, чтобы умереть достойно,
и теперь, будучи лишенным возможности отойти в мир иной, рыдал, кричал и бился
в истерике:
— Не хочу жить... Не хочу! Варвары!.. Варвары!..
Пиранделло прижимал его к широкой груди, шептал по-бабьи:
— Ну, будя... Ну, уймись, Антон Францыч... Будя...
— Антон Францевич! Миленький, родненький!.. — причитала Маша. — Жизни себя
решить — грех-то какой!.. Все будет хорошо! Вот увидите.
— Манечка знает, что говорит... — лепетал испуганный Тихон.
— Успокойтесь, Антон Францевич! — кричал Родик. — Немедленно
успокойтесь!..
— Хорошо, — вдруг сказал Герстнер, лежа в руках Пиранделло. — Я останусь
жить. Но пусть погибнет мой проект. Он никому не нужен.
Герстнер дрыгнул ногами и швырнул в воду чертежи и проект.
— Пиранделло! Держи Антона!!! — завопил Родик.
Одновременно в воздух взвились четыре тела, одновременно в воду шлепнулись
Родик, Маша, Тихон и коза Фрося...
В апартаментах Герстнера на протянутых веревках сушилась мокрая одежда
спасателей, чертежи, эскизы.
Завернувшись в скатерть, как в тунику, Маша проглаживала утюгом чью-то мокрую
рубаху.
У жарко натопленной печи сушилась обувь, грелся голый Тихон в одной набедренной
повязке. Его кремневый пистолет пеньковыми веревками был приторочен под левой
подмышкой точно так же, как через полтораста лет станут носить оружие тайные
агенты всего мира...
Коза Фрося, укутанная в армяк Пиранделло, лежала на узкой софе, что-то жевала,
трясла мокрой бородой...
Босоногий Родик в халате на голое тело нервно расхаживал:
— Стыдно, Антон Францевич, и недостойно интеллигентного человека!.. Сегодня
ваша жизнь и ваш проект уже принадлежат...
— Российской империи, — вставил дрожащий Зайцев.
— А ты вообще молчи! Не умеешь плавать — нечего в воду прыгать! — разозлился
Родик.
— Все прыгнули — и я прыгнул, — виновато пробормотал Тихон.
— Вы талантливый инженер, Антон Францевич!..
— Очень плохо в России жить инженеру, — простонал Герстнер.
— Эх, Антон Францыч, — вздохнул Пиранделло. — А кому на Руси жить хорошо?
— Как ты сказал, Пиранделло? — удивился Родик.
— А чего я такого сказал?!.. Чуть что — сразу Пиранделло!..
— Я здесь совсем недавно, а уже заметил, что существование в России окружено
такими стеснениями... — слабым голосом проговорил Герстнер.
— Что каждый лелеет тайную мечту уехать отсюда куда глаза глядят, — подхватил
Родик. — И заметьте, Антон Францевич, дело вовсе не в политической свободе. а
просто в личной независимости, в возможности свободного передвижения, в обычном
выражении естественных человеческих чувств...
Зайцев в панике заткнул уши, закричал тоненько:
— Я этого не слышал, господа! Вы этого не говорили!..
— Ой, да не верещи ты, инакомыслящий! — поморщился Родик. — Будто на облаке
живешь...
Маша поплевала на утюг:
— Родион Иваныч! Тихон!.. Золотце вы мое! Чем друг с дружкой собачиться --
подумали бы, что дальше делать.
Тихон неуверенно почесал в затылке:
— Есть, конечно, один человек. Он и по нашему департаменту проходит, и с
Алексан Христофорычем на короткой ноге. Он слово скажет — на всю Россию
слышно. Но... Очень любит это самое... Тут не грех и сброситься...
Тихон подошел к столу, развязал нагрудный кожаный мешочек и вынул оттуда
несколько смятых ассигнаций.
Герстнер пораженно приподнялся на постели. Тихон сказал:
— Вот. Все, что есть.
— Откуда это у тебя? — насторженно спросил Пиранделло.
— Премия, — с милой гордостью ответил Тихон.
— За что?! — вскричал Родик.
— За вас, — скромно улыбнулся тайный агент.
Герстнер потерял сознание и упал на подушки.
Следующим утром Родион Иванович вел под руку редактора и издателя "Северной
пчелы" Фаддея Венедиктовича Булгарина.
— Ах, Фаддей Венедиктович! Вы же не только светоч российской словесности, но и
рупор передовой общественной мысли...
— Вы мне льстите... Однако чем могу служить?
— Вы, конечно, наслышаны о проекте Герстнера?
— В общих чертах, — осторожно сказал Булгарин.
Родик достал из кармана конверт, протянул его Булгарину:
— Вот здесь письмо, объясняющее выгоды устроения железных дорог. Мы льстим
себя надеждой, что если к этому наброску вы приложите хоть частицу своего
тонкого ума и высокого таланта — эта штука станет посильнее, чем "Фауст"
Гете!
— Вы, уважаемый Родион Иванович, не очень ясно представляете себе все тонкости
издательского дела...
И тут Родик вложил в руку Феддея Венедиктовича пачечку денег:
— На нужды отечественной литературы, дорогой Фаддей Венедиктович. — Родик
смотрел на Булгарина ясными, безгрешными глазами.
Они остановились у входа в редакцию "Северной пчелы".
— Надеюсь, завтра вы сможете уже прочесть статью, любезный Родион Иванович, --
поклонился Булгарин и вошел в подъезд редакции.
Оставшись один, Родик в восторге от самого себя вдруг по-мальчишески
подпрыгнул, сотворил в воздухе этакое коленце и умчался.
Войдя в свой кабинет, Булгарин увидел следующую картину: в кресле для
посетителей, не по-русски раскованно, сидел чрезвычайно симпатичный, худенький
и элегантный человечек с длинными вьющимися волосиками и ангельским лицом с
большими голубыми глазами. Это был Иван Иванович.
В левой руке Иван Иванович держал дамскую дымящуюся пахитоску, а в правой --
длинную сверкающую шпагу. Острие клинка упиралось в горло огромного швейцара
Семена, пригвожденного к стене. Руки Семен держал на затылке.
— Что?.. Что такое?!.. — ошеломленно спросил Булгарин.
— Ну, что же ты, Семен? — очаровательно улыбнулся Иван Иванович. --
Докладывай, шалун. Докладывай...
— К вам пришли, Фаддей Венедиктович... — сдавленно произнес Семен, боясь
шелохнуться.
— Кто пришел? — игриво спросил Иван Иванович и пощекотал горло Семена клинком
шпаги. — Проказник!..
— Господин Иванов... — в ужасе прохрипел Семен.
— Умница, — похвалил его Иван Иванович. — А теперь ступай на место, и пока я
не выйду отсюда, к Фаддею Венедиктовичу никого не впускай. И убегать не вздумай
— зарежу, как кролика.
Он убрал шпагу от горла Семена и сообщил ему начальную скорость легким уколом в
зад. Семен пулей вылетел за дверь.
Иван Иванович положил на стол толстую пачку ассигнаций и вежливо указал клинком
шпаги на редакторское кресло:
— Присаживайтесь, Фаддей Венедиктович. Садитесь, садитесь. У меня тут возникло
к вам одно маленькое, ну буквально крохотное дельце...
В пригостиничном трактире Герстнер потрясал свежим номером "Северной пчелы" и
кричал:
— Я его на дуэль вызову!..
— Нет! Это я его вызову на дуэль... — Родик вырвал газету у Герстнера. --
"Светоч российской словесности..." Мать его за ногу! Извини, Машенька...
— Как же это он?.. — Пиранделло смял оловянную кружку в комок.
— "Как, как"! Взял деньги, чтобы написать статью за железные дороги, а написал
против! — Родик бросил газету под стол.
— Не ожидал я от Фаддея Венедиктовича, — вздохнул Зайцев. — С ним сам
Алесандр Христофорович на короткой ноге...
— Я б им обоим ноги из задницы выдернул... Извини, Манечка, — сказал
Пиранделло.
— Федор! — вскричал Зайцев. — Я этого не слышал! Наш Александр
Христофорыч...
— Ваш Александр Христофорович еще две недели тому назад обещал устроить мне
аудиенцию у царя, — желчно проговорил Герстнер. — Где эта аудиенция?! --
Герстнер выругался по-немецки и тут же галантно извинился: — Простите меня,
Мария.
— Нужен прямой выход на самого царя! — решительно сказал Родик, но тут же
сник и честно признался: — А как это сделать — ума не приложу...
— Но это-то проще всего! — воскликнула Маша и поднялась из-за стола. — Чего
же вы раньше-то молчали?! Эх, вы...
В Летнем саду на берегу пруда Николай в окружении фрейлин кормил лебедей.
Каждая держала в руках кулек с кормом, и государь вот уже несколько раз подряд
воспользовался услугами одной и той же фрейлины. Это было тут же замечено
стоявшими наверху придворными:
— Поздравляю. Сегодня государь особенно благосклонен к вашей дочери... Я
искренне рад за вас.
— Спасибо, мой друг! Ваше последнее повышение в чине благодаря очарованию
вашей жены меня тоже очень радует!..
Вдруг все лебеди, как по команде, повернулись и поплыли к другому берегу. Царь
растерянно посмотрел им вослед и увидел на противоположному берегу Машу. Лебеди
подплыли к Маше, вытянули к ней шеи, что-то залопотали. Маша рассмеялась.
Лебеди тоже...
Николай грозно крикнул Маше:
— Сударыня! Благоволите подойти ко мне!
— С удовольствием, ваше величество, — ответила Маша и легкой, грациозной
походкой направилась к царю.
Лебеди поплыли за ней. Царь невольно залюбовался Машей, расправил усы, придал
лицу томность и спросил:
— Кто вы, дитя мое?
— Меня зовут Мария, ваше величество, — улыбнулась Маша.
Фрейлины презрительно разглядывали Машу. Одна достаточно громко сказала
по-французски:
— Она даже реверанс не может сделать!..
— А что такое "реверанс"? — тут же спросила по-французски Маша, чем привела
царя в неслыханное удивление!
— И одета как чучело!.. — сказала другая фрейлина по-немецки.
— Что вы говорите? — огорчилась Маша на немецком языке. — А мне казалось,
что вполне прилично... Очень жаль.
— Она вообще выглядит отвратительно! — по-английски сказала третья
фрейлина.
Маша совсем было расстроилась, но посмотрела на царя и спросила его
по-русски:
— Это действительно так, ваше величество?
Николай оправился от изумления и поспешил успокоить Машу:
— Что вы! Что вы, дитя мое!.. Это шутки... — Николай гневно повернулся к
фрейлинам: — Это недобрые и недостойные шутки!
Он любезно взял Машу под руку и повел по аллее Летнего сада.
— Откуда вы знаете языки, дорогая Мари? — спросил Николай.
— Я их не знаю, ваше величество... Я просто слышу и стараюсь понять... А уж
отвечается как-то само по себе.
— Но это невозможно!
— Возможно, ваше величество. Нужно быть только очень внимательной к людям. Вы
никогда не пробовали?
— М-м-м... Прелестница!.. — Николай прильнул губами к руке Маши. — Поедемте
ко мне, Мари! Поговорим... Послушаем музыку...
— С удовольствием, ваше величество, — просто ответила Маша.
Притаившийся за кустом Зайцев всхлипнул и в ужасе закусил себе руку...
Объединенные любовью к Маше Герстнер, Родик, Тихон и Пиранделло в панике
мчались по Петербургу.
— Если бы я не знал, как у вас подозрительно относятся к браку с иностранцем,
— я бы тут же сделал ей предложение!.. — на бегу кричал задыхающийся
Герстнер.
— Да я его сейчас своими руками с престола свергну! — орал Пиранделло,
громыхая сапогами. — Не посмотрю, что царь.. Я ее, нашу Манечку, раньше всех
полюбил и в обиду не дам!..
Тихон чуть не плакал на бегу:
— Боженька милостивый!.. Сохрани рабу божью Марию от его величества!.. Нешто
нам неведомо, как он с девицами обращается?!.. В кои-то веки промеж
государственных дел по безопасности Отечества пришла ко мне моя личная
любовь!..
— Прекрати причитать! — рявкнул на него Родик. — Вспомни точно, что он ей
сказал? Какими словами?..
— Поедем, говорит, ко мне... Музычку послушаем... И она, рыбка наша...
— Быстрей!!! — скомандовал Родик и вырвался вперед. — "Музычку послушаем"...
Мало ему придворных потаскух!.. "Музычку послушаем"! Прием-то еще какой
гнусный, затасканный! Пошляк!..
В тех же покоях, где Николай обычно развлекался с фрейлинами, музыкальная
шкатулка играла уже знакомую нам мелодию.
На широкой кровати под балдахином Маша, как могла, отбивалась от откровенных
притязаний монарха в уже расстегнутом мундире.
— Мари!.. Я влюблен... Запах вашего тела... Хотите быть первой фрейлиной
двора? Сольемся в едином экстазе!.. — бормотал царь.
— Ваше величество, нужно принять господина Герстнера... — уворачиваласъ Маша
от царских объятий. — И как можно скорей. Это необходимо всей России...
— Да, да!.. Конечно!.. Завтра же я приму его!.. Я сделаю для тебя все! А
сейчас!.. Божественная!!!
Николай на секунду замешкался. Маша вырвалась и вскочила на ноги. Прижавшись
спиной к стене, она рассмеялась и сказала царю:
— Хорошо, хорошо... Успокойся, миленький! Но завтра же господин Герстнер
должен 6ыть здесь. Ладно?
— Завтра же! Завтра же!.. — в восторге закричал царь и бросился к Маше,
срывая с себя мундир.
— Ну, а теперь помоги и мне, Господи, — устало вздохнула Маша и просто
растворилась в глухой стене.
С раскрытыми объятиями Николай так и влип в то место, где только что была Маша.
Он потрясенно оглянулся, потом схватил колокольчик и яростно затрезвонил.
Дверь отворилась, показалась физиономия лакея.
— Фрейлину сюда немедленно! — в нетерпении закричал царь.
— Какую, ваше величество?
— Любую! И как можно быстрей!..
Гонимые жаждой мести за поруганную честь своей любимой, Герстнер, Пиранделло,
Тихон и Родик ворвались через арку Главного штаба на Дворцовую площадь так,...
