Стивен Кинг. Призраки
страница №5
...ства христиан городасобственной версией веры в то, что зерно готово к посеву, к неудовольствию
мистера Хартли, главы методистской церкви Эллады и Трои, и мистера
Кроувелла, пастыря местных баптистов. Но их голоса не возымели действия.
Учение преподобного Кольсона поразило городок подобно эпидемии холеры.
Тогда-то и произошла следующая, на сей раз окончательная, смена названия.
В жаркий августовский вечер Кольсон выступил перед своими
прихожанами.
Шел 1900 год.
Проповедник произнес блистательную речь. Он назвал город
"благословленным местом", на котором лежит печать Господня. "Обладание
Господом", - он несколько раз повторил это [игра слов: haven (англ.) -
обладание]. Уже на следующий день жители Эллады стали поговаривать о
переименовании города в Хейвен. Преподобные мистер Кроувелл и мистер
Хартли категорически возражали против этого. Муниципалитет отнесся к идее
равнодушно. Единственное, что смутило чиновников, - необходимость изыскать
сорок долларов, чтобы переделать въездной знак.
Процедура переименования состоялась двадцать седьмого марта 1901
года. Общественный комитет устроил пышный праздник с танцами и
фейерверком. Кольсон стал героем дня.
И только преподобный Хартли переживал переименование как личную
драму. Зачем они сделали это? Зачем? - вопрошал он себя, стоя островком
отчаяния и одиночества в океане человеческого веселья.
Внезапно на его плечо легла чья-то сильная теплая рука. Оглянувшись,
он увидел своего старинного друга Фреда Перри. Лицо Фреда настолько
вытянулось от удивления, что Хартли помимо собственной воли улыбнулся.
- Харт, с тобой все в порядке? - встревожено спросил Фред Перри.
- Да. Просто на минутку закружилась голова.
- Пошли со всеми, Харт. Сейчас начнется фейерверк.
- Иди. А я еще побуду здесь и поразмышляю о сложностях человеческой
природы. - Он сделал паузу и с нажимом спросил: - Ты понимаешь, Фред?
Понимаешь, зачем они это сделали? Ты, который почти на десять лет старше
меня? Понимаешь?
И Фред Перри покачал головой: нет. Он не понимает. Он поддерживает
преподобного мистера Хартли. Он солидарен с преподобным мистером Хартли. А
этот пройдоха Кольсон...
Нет, Фред Перри не понимал человеческую природу. Совсем не понимал.
2. БЕККИ ПАУЛЬСОН
Ребекка Б.Паульсон была замужем за Джо Паульсоном, одним из трех
хейвенских почтальонов. Джо обманывал свою жену. Бекки Паульсон знала это.
Она узнала это три дня назад. Иисус сказал ей это. В последние три дня
Иисус рассказал ей множество ужасных вещей, из-за чего она потеряла
аппетит и совсем перестала спать... но как это было захватывающе! Она
просто не могла наслушаться Его, насмотреться на Него...
Иисус стоял на телевизоре в доме Паульсонов. Он находился там уже
шесть лет. Изображение Его подарила сестра Бекки, Карина, живущая в
Портсмуте. Джо попытался что-то сострить по поводу такого странного
подарка, но Бекки быстро заставила его заткнуться.
Джо не раз пытался переставить картинку, но Иисус неизменно
оказывался на прежнем месте. Джо пытался мотивировать свое желание тем,
что его партнеры по покеру, приходящие к нему играть по четвергам,
недовольны: никому не нравится, если кто-то, пусть даже сам Иисус Христос,
подсматривает в твои карты.
- Карты - дьявольская утеха, вот поэтому им и неуютно, - отрезала
Бекки.
Джо, прекрасный игрок в покер, счел разумным оставить без внимания
этот выпад, просто на время прихода друзей в дом он стал отворачивать
Иисуса лицом к стене, а потом вновь поворачивать обратно.
Но сейчас Бекки точно знала, почему он так не любит Его изображение.
Он не может не чувствовать, что картинка обладает магическими свойствами.
Иными словами, она чудотворная. Если бы не картинка, Бекки еще долго
пребывала бы в неведении...
О, ей казалось, что она всегда знала, что что-то происходит. Он
перестал спать с ней в одной постели, перестал настаивать на занятиях
сексом. Бекки к этому была совершенно равнодушна, но считала секс
неотъемлемой частью любого супружества. Его воротничок частенько попахивал
духами. Но она могла бы не заметить очевидного, если бы седьмого июля
изображение Иисуса на телевизоре не начало говорить. В противном случае
она не заметила бы даже такой важный фактор, как то, что коллегой Джо по
работе была некая Нэнси Восс, приехавшая в Хейвен из Августины. Бекки
казалось, что эта Восс (про себя наша героиня называла ее просто "Гусыня")
лет на пять старше Джо и ее самой, то есть ей около пятидесяти. Но для
своих лет она была в хорошей форме. Гусыня, судя по ее собственным словам,
была предрасположена к сексу от природы и даже принимала участие в
каком-то съезде таких же, как и она, поклонников постельных утех. И все
равно Бекки могла бы ничего не заметить, если бы изображение Иисуса не
заговорило.
В первый раз это произошло днем в четверг. Бекки с коктейлем в руках
вошла из кухни в гостиную. Она намеревалась включить телевизор и уже
протянула руку к выключателю, как Иисус вдруг сказал:
- Бекки, Джо и Гусыня каждый день мнут друг другу бока под одеялом во
время обеда. И это еще не все. - Иисус на картинке вдруг сдвинулся с места
и начал прохаживаться на фоне изображенного там пейзажа. Он с улыбкой
смотрел на нее. - В Хейвене вообще творится много интересного. Ты даже не
поверишь, когда узнаешь.
Бекки ойкнула и рухнула на колени.
- О мой Бог! - восклицала она. - О мой Бог! О мой Бог!
Испуганный странным поведением хозяйки, кот Оззи умчался на кухню,
где и пробыл до вечера, пожирая мясо, которое Бекки забыла спрятать.
- Что ж, никто из Паульсонов многого не заслуживает, - вздохнул
Иисус. - Дедушка Джо, как тебе, Бекки, должно быть известно, был убийцей.
Убил свою жену, своего сына, а напоследок - и себя самого. А когда его
душа попала на небо, то знаешь, что Мы сказали ей? Тебе нет здесь места, -
сказали Мы. Убирайся, - сказали Мы. И никогда не смей возвращаться, -
сказали Мы. - Иисус вдруг подмигнул Бекки... и это переполнило чашу: Бекки
с дикими воплями бросилась прочь из дома.
Она остановилась на заднем дворе, тяжело дыша. Волосы свисали на
лицо, а сердце, казалось, так и хотело выскочить из груди. Спасибо
Господу, ее крики не привлекли ничьего внимания: они с Джо жили довольно
далеко от дороги, а их ближайшие соседи Бродские жили в миле от них в
старом вагончике. Это было хорошо. Любой, кто услышал бы эти крики, решил
бы, что она сошла с ума.
А разве нет? Если у тебя картинка начала разговаривать, то ты и
впрямь сумасшедшая. Перекрестись и запомни: картинки не разговаривают.
Другой внутренний голос перебил первый: Бекки, я не знаю, как тебе
это удается... откуда ты это умеешь... но это случилось. Ты сама, своей
волей заставила изображение Иисуса разговаривать с тобой.
Эта мысль еще больше испугала ее, чем возможность говорящей картинки.
Она, наверное, все-таки сходит с ума. Кажется, сумасшедшие часто слышит
разные голоса.
- Нет, - прошептала Бекки, отгоняя от себя кошмар, - я не слышу
никаких голосов.
Она стояла на заднем дворе собственного дома, глядя на темнеющий
вдалеке лес. Менее чем в четверти мили отсюда, там, в лесу, Бобби Андерсон
и Джим Гарднер подобно кротам терпеливо выкапывали гигантский корабль из
земли.
Идиотка, - раздался в ее голосе незабываемый голос покойного папаши.
- Кретинка. Да и что с тебя взять? Ты всегда была такой.
- Я не слышу никаких голосов, - простонала Бекки. - Эта картинка на
самом деле разговаривала со мной. Я это ясно слышала!
Пусть лучше картинка. Если картинки разговаривают, то это называется
мираж. Миражи скорее от бога, чем от дьявола. Но мираж еще не означает,
что человек начинает сходить с ума. А вот голоса в голове или уверенность,
что ты можешь читать чьи-то мысли...
Бекки оглядела себя. По колену струилась кровь. Она бросилась в дом,
чтобы позвонить доктору, медсестре, кому-нибудь, кому угодно... Влетев в
гостиную, она бросилась к телефону, и тут Иисус с картины произнес:
- Ты порезалась осколком от стакана, когда падала на колени.
Телефонная трубка глухо ударилась о крышку стола. Бекки уставилась на
телевизор. Иисус на картине сидел на камне. Удивительно, но он здорово был
похож на ее отца... только отец был готов в любой момент разозлиться, а Он
смотрел на нее спокойно и дружелюбно.
- Рассмотри порез, и ты убедишься, что я прав.
Она осторожно прикоснулась к колену, но ничего не нащупала. Тогда она
провела рукой по полу. О, да вот и осколок!
- Кстати, - продолжал Иисус, - ты что-то там придумала насчет голосов
в голове и сумасшествия. Это не голоса. Это Я. Иногда мне хочется с
кем-нибудь поговорить.
- Мой Господь! - прошептала восхищенно Бекки.
На следующий день, в воскресенье, Джо Паульсон спал днем в гамаке на
заднем дворе. На животе у него дремал Оззи. Бекки из гостиной сквозь
занавеску смотрела на мужа, спящего в гамаке. Ему, наверное, снится сейчас
его Гусыня, которую сегодня ему не удалось навестить.
Бекки придерживала занавеску левой рукой, потому что в кулаке правой
зажимала несколько девятивольтовых батареек. Батарейки она взяла на кухне,
где только что что-то мастерила. Ее научил этому Иисус. Она, правда,
говорила ему, что у нее никогда не поучались никакие поделки, сделанные
руками, но Иисус велел ей не глупить, если она точно выполнит все его
указания, то все получится. Она с удивлением обнаружила, что Он был
абсолютно прав. Все оказалось до смешного просто. И забавно. Гораздо
приятнее, чем готовить. Она начала мастерить эту маленькую штучку вчера.
Ей понадобились всякие вещи - топор, мотор от старого пылесоса, а также
множество деталей из дополнительного радиоприемника. Она решила, что до
пробуждения Джо успеет еще немало. Он собирался проснуться в два и
посмотреть по телевизору бейсбольный матч.
Бекки взяла факел и спичкой зажгла его. Если бы неделю назад
кто-нибудь сказал ей, что она будет возиться с факелом, она бы рассмеялась
говорящему в лицо. Но это было просто. Еще ей было нужно подвести, как
посоветовал Иисус, провода от старого приемника к электронной панели.
Последние три дня Иисус говорил ей не только об этом. Он рассказывал
ей ужасные вещи, и она слушала его, затаив дыхание. Она узнала много
интересного о хорошо знакомых ей жителях Хейвена.
В 1973 году Мосс Харлинген, один из партнеров Джо по покеру, убил
своего отца. Произошло это во время охоты, и случай мог бы быть истолкован
как случайная трагедия, но в убийстве Абеля Харлингена не было ничего
случайного. Сам Мосс считал, что убил отца из-за денег. Отец как-то
отказал ему в денежной помощи, когда Мосс в ней очень нуждался. На самом
же деле мотивы были совершенно иными. Когда-то давно, когда Моссу было
десять, а его младшему братишке Эмору семь лет, жена Абеля на всю зиму
уехала на Роуд Айленд, потому что ее брат внезапно умер и нужно было
поддержать его вдову. За время ее отсутствия произошло несколько
инцидентов, которые прекратились с ее возвращением и никогда больше не
повторялись. Дело в том, что отец, напившись, сдирал одного из мальчиков с
кровати и начинал зверски избивать. Конечно, дети легко забывают, и Мосс
почти все забыл, но затаенная ненависть к отцу осталась, вот и нашелся для
нее выход.
Элис Кимбэлл, местная учительница младших классов, была лесбиянкой.
Иисус рассказал это Бекки в пятницу, когда дама собственной персоной
прибыла поинтересоваться, нет ли для нее писем.
Дарли Гейнс, прелестная семнадцатилетняя девушка, купившая воскресную
газету, была настоящей проституткой и большую часть дня проводила в
постели. Она с парнями курила марихуану, а потом ее сразу же тянуло
"занять горизонтальное положение", как они это называли. Это происходило
почти каждый день, потому что родители Дарли работали на обувной фабрике и
возвращались домой не раньше пяти.
Хэнк Бак, еще один карточный партнер Джо, работал в большом
супермаркете в Бангоре. Он настолько ненавидел своего босса, что однажды
подложил ему в стол бомбу. Она взорвалась, но босс, слава Богу, в это
время обедал. Тем не менее, Хэнк, вспоминая об этом случае, всегда весело
смеялся.
Бекки все это казалось странной игрой воображения. И еще: Иисус
рассказывал ей что-нибудь плохое о каждом, с кем она общалась.
Она не могла жить с такой тяжестью на душе.
Но без этих новых знаний она тоже не могла жить.
Одно было ясно: она должна что-то делать со всем этим.
Иисус был с ней согласен. Он все больше напоминал отца.
Джо проснулся в без четверти два, потянулся, стряхнул кошачью шерсть
с рубашки и направился в дом. "Янки" и "Красные орлы". Замечательно.
Сейчас он включит телевизор...
Он подумал о Нэнси Восс. Завтра понедельник, и они смогут...
Ему всегда это нравилось, еще с восемнадцати лет, да и ей тоже. Тем
более, что у него для нее есть подарок. На прошлой неделе он выиграл у
одного растяпы почти пятьсот баксов, о которых Бекки ничего не знает. Они
с Нэнси прокутят их в свое удовольствие. Ох уж эта Нэнси! Если его жена
фригидна, как лягушка, то Нэнси - просто сгусток страсти. А какая
выдумщица!
Нет, жизнь положительно прекрасна, и глуп тот, кто этого не замечает!
Когда Джо вошел в гостиную, Бекки сидела в кресле со свежей газетой в
руках. За десять минут до прихода мужа она закончила делать
приспособление, которое Иисус велел ей прикрепить к задней стенке
телевизора. Она даже не поинтересовалась, что именно он научил ее сделать
и как оно должно действовать.
Телевизор был выключен, и Джо нетерпеливо сказал:
- Ну, включай же его поскорей, не тяни!
- Думаю, ты еще не разучился делать это сам, - холодно ответила
Бекки.
Джо удивленно взглянул на не, но ругаться ему сейчас не хотелось.
Поэтому он просто ответил:
- Думаю, что нет, - и это было последнее, что он смог сказать своей
жене.
Он нажал кнопку выключателя, и его внезапно пронизал ток силой не
менее двух тысяч вольт. В комнате запахло паленым.
- Ааааааааа, - закричала она. Его лицо почернело и обуглилось. От
волос и ушей поднимался сизый дым. Его палец все еще прижимал кнопку
выключателя.
Экран засветился, и перед глазами изумленной Бекки возникла картинка:
ее муж гладит бедро Нэнси Восс, а она увлекает его на пол. Их сменил Мосс
Харлинген, который держал в руке ружье и кричал:
- Ненавижу! Ненавижу!
Затем появились мужчина и женщина, что-то выкапывающие в лесу. Перед
ними на земле лежал странный предмет. Он напоминал тарелку, но почему-то
сверкал металлическим блеском в лучах солнца.
Одежду Джо Паульсона охватило пламя.
Гостиную заполнили запахи электричества и пива. Изображение Иисуса на
картинке внезапно исчезло.
Бекки вдруг поняла, что, нравится ей это или нет, это ее вина: она
убила собственного мужа.
Она подошла к нему, схватила за руку - и тут же вспыхнула сама.
Боже, спаси его, спаси меня, спаси нас обоих, - думала она, когда по
ее телу пробежал ток. Последнее, что она слышала, был голос ее отца,
звучавший в мозгу: Ну, разве не дура? Дуру учить - зря время тратить!
Телевизор загорелся синим пламенем. Бекки упала на пол, увлекая за
собой Джо, который был уже мертв.
Когда в комнате загорелись обои, Бекки Паульсон тоже была мертва.
3. ХИЛЛИ БРАУН
Карьера Хиллмена Брауна как самодеятельного фокусника достигла своего
апогея 17 июля, в воскресенье, ровно за неделю до того, как городской зал
Хейвена взлетел на воздух. Успех необычайно поразил и самого Хиллмена
Брауна. Ну, да ему ведь было только десять лет.
Его имя выбрала мать, Хиллмен была ее девичья фамилия. Муж не
возражал против этого выбора. Уже через неделю после рождения все называли
малыша Хилли.
Хилли рос нервным, впечатлительным ребенком. Его нужно было постоянно
укачивать в коляске, пока он был младенцем, да и потом, позже, взрослых
неизменно поражала его любовь к комфорту.
Впрочем, много других странностей встречалось в его поведении.
Когда ему исполнилось восемь лет - спустя два года после рождения
брата Давида - он принес из школы домой записку, приглашавшую родителей
посетить родительское собрание. Брауны шли на собрание не без внутреннего
трепета, зная, что незадолго до этого у школьников выявляли коэффициент
интеллектуальности - Ай Кью, и они боялись, что у сына он ниже нормы.
Каково же было их изумление, когда учительница, отозвав их в сторону,
сообщила, что уровень интеллекта Хилли приближается к гениальности и им
следовало бы повезти мальчика в научный институт, чтобы выяснить его
реальные способности.
Мэри и Брайен Браун обсудили это предложение... и решили пока ничего
не предпринимать. Им не хотелось знать наверняка, какими способностями
обладает их старший сын... Достаточно и того, что они сами знали о нем:
да, он странный, необычный ребенок.
Хилли отличался одной особенностью: он искренне любил младшего
братишку.
Все это продолжалось до семнадцатого июля, пока Хилли не показал свой
главный фокус.
Хилли Браун частенько чувствовал, что существует в воображаемом мире
чудес. Мир прекрасен и удивителен, как хрустальный шар, который его
родители каждый год вешают под потолок на Рождество. Мир занимателен, как
кубик Рубика, который ему подарили на девятилетие (кубик изучался
мальчиком две недели, после чего он мог моментально собрать его). Он
мечтал показывать фокусы. Фокусы были как бы придуманы для Хилли Брауна. К
несчастью, Хилли Браун не был создан для фокусов.
Выбирая подарок сыну к десятилетнему юбилею - первой в его жизни
"круглой" дате, - отец принес из магазина большой набор всяких
принадлежностей для фокусов, упакованный в красивую коробку. "Тридцать
новых фокусов!" - гласила надпись на коробке. "Для 8-12 лет" - было
написано ниже. Более удачного подарка, по собственному мнению, Брайен не
смог бы придумать.
Хилли тут же занялся изучением содержимого коробки. Давид, не
обладавший и малой частью способностей брата, как завороженный, молча
смотрел на то, что делает Хилли, забыв о прогулках и играх.
Хилли готовился к своему дню рождения. Он удивит всех гостей! Он
покажет им все возможные фокусы, и они скажут:
- Да, Хилли будет великим фокусником, может быть, равным Гудини!
Триумф состоялся. Гости были в восторге, родители тоже. Недоволен был
только Хилли Браун. С какого-то момента он начал понимать, что показать
фокус, пользуясь инструкцией и приготовленным кем-то набором атрибутов,
может каждый. Он хотел создавать свои собственные фокусы и свои
собственные атрибуты, но чувствовал, что для этого у него не хватает
способностей и сообразительности.
О, если бы взрослые подходили к себе с такими же строгими мерками,
как десятилетний Хилли Браун!
Дело было четвертого июля. Давид вошел в комнату Хилли и увидел, что
тот опять занят набором для фокусов. Он разложил перед собой множество
различных атрибутов и кое-что еще... кажется, батарейки. Ну конечно же,
батарейки. Батарейки из большого папиного приемника, - подумал Давид.
- Что ты делаешь, Хилли?
Лицо брата потемнело. Он вскочил на ноги и вытолкал Давида из комнаты
с такой силой, что малыш упал на ковер. Это было настолько необычно, что
Давид заплакал.
- Вон! - кричал Хилли. - Не смей подсматривать! В семействе Медичи
людей убивали, если они подсматривали за подготовкой фокусника к
выступлению!
С этими словами Хилли захлопнул дверь перед самым носом Давида. Давид
поплакал еще немного, но безрезультатно. Поведение брата было очень
странным. Давид спустился вниз, включил телевизор и плакал, пока не уснул
прямо на полу гостиной.
Интерес Хилли к фокусам проснулся почти тогда же, когда изображение
Иисуса Христа заговорило с Бекки Паульсон.
Теперь мальчик решил, что займется механическими фокусами. Это
интереснее, чем манипулировать платочками, шляпами и шариками.
Вскоре он почувствовал, что способен что-то изобретать.
И у него появились различные идеи.
Методы создания новых фокусов стали ясными, как стекло.
Великие фокусы, - думал он, пробуя по-разному комбинировать различные
предметы. Но кое-чего ему явно не хватало, и он попросил мать, которая
собиралась поехать в большой магазин в Августу, купить ему кое-что из
радиодеталей. Он дал ей список и собственные сэкономленные восемь
долларов. Мари выполнила его просьбу, немного удивленная таким странным, с
ее точки зрения, поручением.
Она даже попыталась выяснить у Давида, известно ли ему, чем занят
сейчас его старший брат.
- Он готовит много новых фокусов, - глядя под ноги, сказал Давид.
- И как тебе кажется, они будут хорошими?
- Не знаю.
Давид вспомнил, как грубо выгнал его из комнаты Хилли, и решил
воздержаться от комментариев.
Он выглянул в окно и увидел Джастина Харда, распахивающего свое поле
на тракторе. Распахивать в середине июля? На мгновение мысли
сорокадвухлетнего Джастина Харда стали открытой книгой для четырехлетнего
Давида Брауна, и Давид понял, что Джастин собирается вскопать весь сад,
разбить его на квадраты и посадить горох. Джастин Хард считал, что сейчас
май. Май 1951 года. Джастин Хард сошел с ума.
- Не думаю, что эти фокусы будут хороши, - подытожил Давид.
На показе новых фокусов присутствовали семь человек: мать и отец
Хилли, дедушка по материнской линии, Давид, Барни Аппельгейт (которому,
как и Хилли, было десять лет), миссис Креншоу из деревни (приятельница его
матери) и сам Хилли.
Аудитория разговаривала о чем-то постороннем. Аудитория смеялась и
перешептывалась. Аудитория не ждала ничего выдающегося.
Погода начала меняться. Небо потемнело, и на нем зловеще сверкало
почти скрытое за тучами солнце. Мисс Креншоу с тревогой посматривала
вверх, опасаясь града. Этот мальчик на сцене... в черном костюме...
готовящийся к выступлению... Миссис Креншоу на мгновение захотелось убить
его.
Хилли показывал фокусы. Он показывал их лучше, чем в прошлый раз, но
зрителей, казалось, это совсем не трогало. Его отец сидел с видом человека
готового уйти в любую минуту. Это огорчило Хилли, который больше всего
мечтал поразить отца.
Чего им нужно? - раздраженно думал он. - Я все делаю прекрасно, даже
лучше, чем Гудини, но они не смеются, не поражаются, не восхищаются.
Почему? Что же я сделал не так?
В центре импровизированной сцены стоял небольшой помост, под которым
Хилли спрятал свое изобретение, работающее на батарейках. Это изобретение
делало так, что вещи исчезали, а потом опять появлялись.
Хилли находил это чрезвычайно интересным. Зрители тоже стали смотреть
на него с все усиливающимся вниманием, когда он начал проделывать штучки с
исчезновением предметов.
- Первый фокус - Исчезновение Помидора! - провозглашал Хилли,
показывал зрителям помидор, прятал его в коробочку, предварительно дав
всем удостовериться, что коробочка пуста, затем взмахивал рукой,
произносил какое-то заклинание вроде "Престо-маджесто!" и потихоньку
нажимал на старую велосипедную педаль. Помидор исчезал. Он демонстрировал
зрителям коробочку - та было пуста. В этом месте должны были звучать
бурные овации.
Вежливые хлопки, не более того.
Хилли разозлился еще больше. Он успел уловить, что миссис Креншоу
думает о том, как бы поскорее улизнуть в дом и не видеть "этих глупостей"
с помидором.
- Второй фокус - Возвращение Помидора!
Вновь взмах рукой, заклинание, осторожное надавливание на педаль - и
помидор вновь лежит в коробочке.
Более громкие хлопки.
Барни Аппельгейт зевнул.
Хилли захотелось хорошенько стукнуть его.
Вообще-то фокус с помидором он планировал на финал: ему казалось, что
представление необходимо эффектно закончить. Он сам считал свое
изобретение достаточно значительным (его даже можно было бы предложить
Пентагону или еще кому-нибудь, и тогда вся страна узнала бы, кто самый
великий фокусник!).
За исчезающим помидором последовал радиоприемник, затем табуретка...
Вежливые аплодисменты.
Ты должен сделать что-то из ряда вон выходящее, - подумал Хилли.
Он колебался между исчезновением книги, мотоцикла (для этого мотоцикл
нужно было просто поставить на помост), швейной машинки...
Нет, не годится. Он должен сделать Грандиозный Финал.
- Исчезновение Младшего Брата!
- Хилли, извини, но... - начал отец.
- Мой последний фокус, - быстро перебил его Хилли. - Должен же
фокусник чем-то поразить зрителей!
Давид вышел на сцену; на лице его был написан страх смешанный с
удовлетворением. Дело в том, что он-то отлично знал, чем закончится
финальный фокус.
- Я не хочу, - сказал он Хилли.
- Ты должен, - сердито отрезал Хилли.
- Хилли, я боюсь. Что если я не вернусь назад?
- Вернешься, - воскликнул Хилли. - Ведь все остальное вернулось!
- Да, но ты не заставлял исчезать ничего, что было бы живым! - сказал
Давид, и по его щекам побежали слезы.
Глядя на плачущего брата, которого Хилли всегда так любил, юный
фокусник почувствовал некоторые угрызения и сомнения. Ты ведь не
собираешься делать этого, верно? Ты ведь даже не знаешь, что происходит с
теми предметами, которые попадают туда?
Потом он взглянул на остальных зрителей, которые откровенно скучали,
и раздражение опять поднялось в нем волной. Он перестал замечать, что
Давид плачет.
- Полезай на помост! - приказал он.
Давид, все еще плача, неуклюже забрался на сцену и стал в указанном
месте.
- И улыбайся, черт тебя побери, - прошипел Хилли.
Давид попытался выдавить из себя улыбку. Зрители так ничего странного
и не заметили.
- А сейчас! - Хилли торжествующе обратился к собравшимся. -
Величайший секрет восточной магии! Исчезновение Человека! Смотрите
внимательно!
Он тихонько нажал педаль. Раздался жалобный возглас Давида:
- Хилли, пожалуйста, пожалуйста... я боюсь...
Хилли заколебался. И внезапно подумал: Наверное, этому фокусу я
научился у призраков!
Это было почти перед тем, как он окончательно лишился рассудка.
Давид исчез. Хилли выдержал паузу и с торжествующим видом вновь нажал
на педаль.
Ничего.
Давид исчез.
Когда охватившее всех оцепенение спало, все поражено уставились на
Хилли.
Ах, - подумал с восторгом Хилли. - Успех!
Но триумф продолжался недолго. Зрители опять явно скучали, и только
дедушка смотрел на Хилли.
- Хватит шутить, Хилли, - сказал он наконец. - Где Давид?
Не знаю, - подумал Хилли, и перед глазами его возник братишка,
улыбающийся сквозь слезы.
- Он, он здесь, с нами, - вслух сказал Хилли. Он сел на корточки и
уткнулся лицом в колени. - Он здесь... Все могут разгадать мои фокусы, но
они никому не нравятся... Я ненавижу фокусы...
- Хилли... - дедушка всем телом подался к нему. - Что случилось?
- Уходите отсюда! - заорал Хилли. - Все! Убирайтесь! Я ненавижу всех
вас! НЕНАВИЖУ!
И зрители, как по команде, поднялись и, переговариваясь, отправились
по своим делам. Дедушка еще некоторое время смотрел на внука но потом
решил, что благоразумнее оставить его в таком состоянии одного, чтобы тот
успокоился. Лучше пойти поискать, куда же запропастился Давид.
Дождавшись, пока все уйдут, Хилли подошел к помосту. Он поставил ногу
на педаль и сильно нажал ее.
Хмммммммммммммммммммммммммм.
Он ждал. Вот сейчас появится Давид, и он скажет ему: Привет, малыш!
Вот видишь, ничего не случилось! Он даже щелкнет братишку по носу за
трусость...
Ничего не произошло.
Страх комком встал в горле Хилли. Встал... или был там все время? Все
время, - подумал он. Только сейчас страх выполз наружу.
- Давид? - прошептал он вновь и нажал посильнее педаль.
Хммммммммммммммммммм...
Все еще ничего не произошло.
Он исчез! Навсегда! Но почему? Ведь все остальные предметы
возвращались!
- Хилли! Мойте с Давидом руки и идите обедать! - раздался голос его
матери.
- Сейчас, мама!
И подумал: Боже, пожалуйста, пусть он вернется! Верни его! Я виноват,
Господи! Я искуплю свою вину. ТОЛЬКО ВЕРНИ ЕГО, ГОСПОДИ!
Он вновь нажал на педаль.
Хммммммммммммммммммммм.
Только ветер в саду шумел листвой деревьев.
Две мысли заметались у Хилли в мозгу.
Первая: Я никогда не заставлял исчезать ничего, что было бы живым.
Даже помидор, сорванный помидор, нельзя считать живым.
И вторая: Что если там, где находится Давид, он не может дышать? Что,
если он не может ДЫШАТЬ?
Он на секунду задумался о том, где же оказываются предметы, когда они
исчезают...
Внезапно в его мозгу возникла картинка, парализовавшая все его
конечности. Он увидел Давида, лежащего на фоне какого-то жуткого, неживого
пейзажа. Земля казалась холодной и мокрой. Над Давидом чернело небо,
усыпанное звездами, миллионами звезд, сияющих ярче, чем те, которые он
видел каждый вечер. Место, где лежал Давид, казалось полностью лишенным
воздушного пространства.
Давид сжимал рукой горло, пытаясь вдохнуть то, что заменяло воздух в
этом страшном месте, удаленном от дома на триллион световых лет, никак не
меньше. Лицо его покраснело от напряжения. Пальцы рук и ног коченели.
Он...
Хилли бросился к своему изобретению. Он вновь и вновь нажимал на
педаль и что-то выкрикивал. В таком состоянии и застала его мать. Сквозь
шум она сумела разобрать слова:
- Вернись, Давид! Вернись, Давид! Вернись!
- Боже, что он имеет в виду? - в отчаянии закричала она.
Привлеченный шумом отец взял Хилли за плечи и развернул к себе лицом:
- Где Давид? Куда он ушел?
Но сознание оставило Хилли и уже не вернулось к нему.
Пройдет не слишком много времени - и сотня мужчин и женщин, среди
которых будут Бобби и Гард, будут вырубать кустарник вдоль дороги в
поисках Давида, брата Хилли.
Если бы Хилли можно было о чем-нибудь спросить, он сказал бы им, что,
по его мнению, они занимаются этим слишком близко от дома.
Ведь далекое одновременно может быть и близким.
4. БЕНТ И ДЖИНГЛС
Вечером двадцать четвертого июля, через неделю после исчезновения
Давида Брауна, Трупер Бентон Роудс выезжал из Хейвена около восьми часов
вечера на полицейской машине. Рядом с ним сидел Питер Габбонс, известный
друзьям-офицерам как Джинглс. Сгущались сумерки. Не метафорические
сумерки, а вполне реальные. Бент Роудс вел машину, а перед глазами его все
стояла только что увиденная картина: множество лежащих вперемешку
оторванных рук и ног, хотя от отлично знал, кому они принадлежат.
Прекрати думать об этом, - приказал он себе.
Хорошо, согласился его мозг, но думать не прекратил.
- Попытайся все же связаться по рации с Троей, - попросил Бент
напарника.
Джинглс нажал на кнопку и попытался вызвать участок, но, кроме
легкого потрескивания, ничего не было слышно.
Бент вел машину со включенными фарами на скорости семьдесят миль в
час. Странно, почему в районе этого чертова Хейвена не работает рация.
Впрочем, разве только это странно сегодня вечером?
Верно, - согласился с ним его мозг. - И кстати, ты узнал кольцо?
Узнал руку, которую оно украшало? А как тебе понравилось это месиво? Не
хуже, чем в лавке мясника. Ее рука...
Прекрати, я сказал. НЕМЕДЛЕННО!
Ладно-ладно. И все же давай на секунду забудем, что ты не хочешь об
этом думать. Как тебе понравилась вся эта кровь?
Прекрати, пожалуйста, хватит!
Сейчас прекращу. Я понимаю, что сойду с ума, если буду все время
представлять себе это. Но ее руки, ее ноги... Несколько голов... глаза.
- Где же подкрепление? - растерянно спросил Джинглс.
- Не знаю.
Он тряпкой укрыл эту руку... Это было незачем делать, понимал он, и
все же укрыл руку Руфи.
Он сделал это, а начальник пожарной службы, кретин Элисо, ухмылялся,
глядя на него как будто перед ним аппетитно дымился ужин, а не лежала
убитая милая женщина. Все это было безумием.
- Что же там произошло? - задумчиво проговорил Бент.
- То, что никак не могло произойти. Городской зал взлетел на воздух,
как ракета.
- Та веришь, что это возможно?
- Нет. Но нельзя не верить собственным глазам.
- А если даже взлетел... - Бент неотрывно смотрел на дорогу. - Что ты
чувствуешь, Джинглс? Что ты почувствовал там? У тебя не было чувства, что
там случилось что-то ужасное?
- Может быть... - задумчиво протянул Джинглс. - Может быть. Я
безусловно что-то почувствовал.
- Что же?
- Не знаю. - Голос Джинглса задрожал. - Но я так рад, что мы уезжаем
оттуда...
И Джинглс, весельчак и задира Джинглс, вдруг заплакал.
Они ехали по шоссе. Сумерки окутали землю. Наступила ночь. Бент был
рад этому обстоятельству. Ему не хотелось смотреть на Джинглса... и не
хотелось, чтобы Джинглс смотрел на него.
Валяющиеся кругом части человеческих тел... Это было ужасно. Но самым
ужасным было видеть руку Руфи с кольцом на среднем пальце, потому что эта
рука была настоящей.
Оторванные руки, ноги и туловища в первый момент повергли его в шок,
пока он не сообразил, что оторванных рук и ног без крови не бывает. Он
оглянулся на Джинглса, чтобы поделиться с ним своей догадкой, и увидел,
что тот держит в одной руке дымящуюся голову, а в другой - оторванную
ногу.
- Куклы, - удивленно определил Джинглс. - Чертовы куклы. Откуда они
здесь взялись, Бент?
Он хотел сказать, что не знает, но передумал и ничего не ответил. И
только сейчас, в машине, он вдруг сказал то, что лежало глубоко в памяти и
вдруг всплыло на поверхность:
- У нее были куклы. У мисс Мак-Косленд. - И подумал: У Руфи. Думаю,
мы были достаточно хорошо с ней знакомы, чтобы я мог называть ее Руфь, как
называл ее Страшила. Мог. Ее любили все, кто был с ней знаком. Именно
поэтому так нелепо выглядит ее смерть...
- Да, мне кажется, я тоже слышал об этом, - сказал Джинглс. - Ее
хобби, верно? Я слышал об этом, но не помню где.
- Верно, хобби. Ее куклы. Я разговаривал как-то о ней со Страшилой...
- Со Страшилой? - переспросил Джинглс. - Страшила Дуган был знаком с
миссис Мак-Косленд?
- Да, и очень близко. Страшила был компаньоном ее мужа, пока тот не
умер. Так вот, он сказал мне, что у нее около сотни кукол, а может, две
сотни. Они, сказал он, ее хобби, хотя однажды она выставляла их в Августе.
Он говорил, что она была страшно горда этой выставкой и считала, что это -
самое большое дело, которое ей удалось сделать в жизни. А сделала она, как
мне известно, немало. Страшила так хорошо отзывался о ней, что мне
кажется... ну, что они были близки.
- Куклы... - повторил Джинглс. - А с первого взгляда и не подумаешь.
Если бы не отсутствие крови, я бы не...
- Но мы с тобой так и не знаем, зачем они были там. И что она там
делала.
Джинглс со страдальческим видом произнес:
- Странно, кому понадобилось ее убивать? Она был такой милой леди!
- Тебе не показалось, что это был несчастный случай?
- Нет. Взрыв не может произойти без причин. А вокруг все пахло
паленым маслом. Заметил?
Бент кивнул. Да, он еще никогда не слышал подобного запаха.
- Странная, ненормальная история. Странное место. Мне казалось
минутами, что я сам схожу с ума. А ты?
- Похоже... Эти обрывки...
- К черту обрывки! Я имею в виду саму улицу.
- Ее куклы, Бент. Что делали там ее куклы?
- Не знаю.
- У меня есть одна версия: может быть, кто-то ненавидел не только ее,
но и ее кукол, поэтому и взорвал их вместе с нею. И не смотри на меня как
на кретина. Так бывает иногда.
Вместо ответа Бент попросил Джинглса опять попробовать включить
рацию. В эфире царил сплошной шум, напомнивший Бенту старую микроволновую
печь своей бабушки.
Взрыв произошел в 15:05. Башенные часы, как всегда, пробили три,
отставая на полминуты, а через пять минут - БА-БАХ!..
Внезапно руль в его руках задымился, а фары вспыхнули. От
неожиданности Бент чуть не потерял возможность управлять машиной.
Автомобиль развернуло, и он оказался поперек дороги.
Мотор заглох, и некоторое время они ошарашенно смотрели друг на
друга, сжимая в руках автоматы.
В воздухе царил запах паленой резины.
- Что за чертовщина? - взревел Джинглс, а Бент подумал: Он тоже это
почувствовал. Это - часть всего того, что происходит в Хейвене. И он тоже
это почувствовал!
Ветер усиливался, напряжение нарастало. Странно, - думал Бент, -
ничего страшного не происходит. Но ему страшно. Он напуган до смерти.
Мимо них на бешеной скорости пронесся старенький грузовичок-"пикап",
обдав их облаком пыли. Когда гудение мотора перестало быть слышным, Бенту
показалось, что Джинглс сказал:
- Я видел этот грузовик в Хейвене, Бент. Он был припаркован перед
рестораном.
- Что-что?
Никакого ответа.
Он взглянул на Джинглса. Джинглс с расширенными от изумления глазами
на побелевшем лице смотрел на него.
Бент вдруг подумал: Микроволновая связь? Телепатия?
Оттуда, куда умчался грузовик, на них надвигалось облако пыли.
- О Боже! Мне это не нравится! - прошептал Джинглс.
Бент шагнул вперед, держа палец на спуске автомата, и тут мир
внезапно осветился ярко-зеленым светом.
5. РУФЬ МАК-КОСЛЕНД
Руфи Арлене Меррил Мак-Косленд исполнилось пятьдесят, но она
выглядела лет на десять, а в хороший день и на пятнадцать моложе. Каждый в
Хейвене сказал бы, что она была самым лучшим констеблем за все время
существования города. Наверное потому, что ее муж командовал городской
гвардией. А может, просто потому, что Руфь была Руфью. Так или иначе,
Хейвену повезло, что она жила там. Она была строга, но справедлива. Она
умела держать себя в руках. И она была совершенно бесстрашной.
Руфь родилась и выросла в Хейвене; она была правнучкой преподобного
мистера Дональда Хартли, которому так не нравилось, что город
переименовали. В 1955 году она окончила исторический факультет Мэнского
университета, став третьей женщиной, обучавшейся на этом факультете за все
время его существования, и сразу же после этого вышла замуж за Ральфа
Мак-Косленда, закончившего факультет права. Это был высокий, сильный и
по-настоящему хороший человек. Он мечтал командовать городской гвардией,
потому что до этого ею командовал его отец. Руфь и Ральф любили друг
друга.
Она легла в супружескую постель девственницей. Ее немного беспокоило
это, но он был нежен, и она не ощутила почти никакого дискомфорта.
Они жили в огромном доме в старовикторианском стиле, состоящем из
множества огромных комнат, образующих анфилады. Материально их брак был
прекрасно обеспечен любящими родителями Руфи и Ральфа, и, казалось, не
было никаких проблем для беспокойства.
Ральф ходил на службу, а Руфь некоторое время наслаждалась созданием
семейного гнездышка, а потом увлеклась общественной деятельностью. Она
упорядочила фонды местной библиотеки, активно участвовала в самых разных
комитетах и фондах и даже возглавила хейвенское общество защиты животных.
Она без страха подходила к любой собаке или кошке, независимо от
того, бродячие они или нет. Она не боялась заразиться никакими болезнями,
а ее искреннее желание помочь почти всегда располагало к ней животных.
И лишь один раз ее укусила собака. Руфь пришла в дом человека по
фамилии Моран. Хозяев дома не было. Собака бегала вокруг дома. Она
завиляла хвостом, увидев входящую во двор Руфь, но, когда та протянула к
собаке руку, внезапно вцепилась в нее зубами и отскочила, нацеливаясь на
ногу. Руфь поторопилась покинуть двор Морана, на ходу перевязывая
кровоточащую руку носовым платком. А потом...
Что бы вы сделали, если бы чья-то собака укусила вас? Пристрелили бы
ее? Потребовали бы денежную компенсацию? Руфь поступила иначе. На
следующий день она позвонила Морану, представилась, описала ситуацию и
предложила ему... сделать добровольное пожертвование в фонд защиты
животных. Мистер Моран начал возражать. Мистер Моран кричал. Мистер Моран
осыпал Руфь всеми возможными оскорблениями, какие только мог изобрести.
Руфь терпеливо выслушала его и спокойно сказала:
- Мистер Моран, как вы думаете, если мой адвокат передаст дело в суд,
сумеет ли он доказать, что ваша собака кусала меня и раньше?
Тишина на противоположном конце линии.
- Кусала не менее двух раз?
Тишина.
- Или трех...
- Грязная сука, - с тоской в голосе выругался Моран.
- Что ж, - так же спокойно ответила Руфь, - не могу сказать, что
беседа с вами доставила мне удовольствие, но все же надеюсь, что вы
сделаете правильные выводы и последуете моему совету.
Мистер Моран сделал правильные выводы. Спустя неделю Руфь получила от
него конверт в адрес фонда защиты животных. Внутри лежала записка и
однодолларовая банкнота с большим пятном посредине, природу которого она
не смогла определить. Записка гласила: "Этим я подтираю мою задницу,
сука!"
Руфь взяла банкноту за уголок и отнесла в ванную. Там она окунула
доллар в стиральный порошок, включила машину - и через две минуты достала
из нее чистую, почти новую купюру. Прогладив ее утюгом, она положила ее в
сейф, где лежали все средства фонда, и записала в канцелярскую книгу:
"Б.Моран, добровольный взнос: 1 доллар".
Единственным, что омрачало ее жизнь, было отсутствие детей. После
пяти лет бездетного супружества они с Ральфом обратились к специалистам.
Их обследовали и сделали заключение, что они оба совершенно здоровы,
посоветовав при этом не оставлять надежду.
Но Руфь так и не смогла забеременеть. Может быть, отсутствие детей и
объясняло ее страсть к коллекционированию кукол. Может быть, таким образом
в ней реализовывались материнские инстинкты, кто знает?
Местные дети очень любили, когда она разрешала им приходить и
рассматривать коллекцию. Там были всевозможные куклы, и дети нередко
уходили от Руфи в слезах, потому что нельзя было не хотеть обладать
подобным сокровищем.
Девятнадцатого июля изображение Иисуса начало разговаривать с Бекки
Паульсон. Девятнадцатого июля куклы Руфи Мак-Косленд в первый раз
заговорили с ней.
Горожане были приятно удивлены, когда в 1974 году, через два года
после смерти Ральфа Мак-Косленда, его вдова выдвинула свою кандидатуру на
пост городского констебля. Вторым соискателем был парень по фамилии
Мамфри, глупый и беспомощный, вызывавший у всех, кто знал его, скорее
жалость, нежели раздражение. В городе он был новичком. Но он надеялся, что
его шансы гораздо выше шансов Руфи уже хотя бы потому, что жители города
вряд ли рискнут назначить констеблем женщину, пусть даже и с высшим
образованием.
Именно это они и сделали. Руфь выиграла четыреста семью голосами
против девяти. Через три недели Мамфри с женой покинули Хейвен, а Руфь
приступила к исполнению своих новых обязанностей. Ей понравилась эта
работа. На посту констебля она могла быть полезной своему городу,
поддерживая в нем порядок. И добрые ее сограждане, сами от себя не
ожидавшие, что в городе появится женщина-констебль, через два года с
удивлением отметили, что порядка действительно стало больше, потому что
Руфь сумела укротить даже таких отъявленных пьяниц и дебоширов, как Дел
Каллам и Джо Паульсон. Иногда ей приходилось прибегать к помощи Страшилы -
Батча Дугана, готового на все ради вдовы Ральфа.
Да, про нее действительно можно было сказать, что ее сердце бьется в
такт ритму города, и поэтому, наверное, она одна из первых почувствовала
неладное.
Все началось с головной боли и плохих снов.
Головная боль пришла с наступлением июля. Иногда она была слабой и
почти незаметной, а потом в висках начинало стучать так, будто кто-то без
перерыва бьет молотом по наковальне. Ночью четвертого июля ей стало
настолько плохо, что она была вынуждена позвонить Кристине Мак-Кин и
попросить ее заглянуть утром, чтобы в случае необходимости привести врача.
В тот же вечер она засветло легла в постель, но уже стемнело, а она
все не могла уснуть. Жаркое лето. Духота. Такого жаркого лета давно не
бывало, - вяло думала она.
Ей приснился фейерверк.
Только он был не красно-бело-оранжевый, он был ядовито-зеленого
цвета. Он осветил все небо, и отсветы ложились на стоящие вокруг здания.
Оглянувшись по сторонам, она увидела хорошо знакомых ей людей, с
которыми прожила всю свою жизнь, - Харди и Креншоу, Браунов и Дюплесси,
Андерсонов и Кларендонов, - стоящих глядя в небо. Из их глаз струился
зеленый свет, а рты были полуоткрыты, и она увидела, что у всех у них
повыпадали зубы.
К ней повернулся Джастин Хард, обнажив в приветственной улыбке голые
десны, из уголка его рта стекала слюна. Уходите, - подумала вдруг она. -
Сейчас же уходите! Иначе вы все умрете!
Джастин направился к ней, и она увидела, что его лицо изменяется и
становится похожим на лицо Лампкин, ее старой куклы. И все остальные люди
начали превращаться в кукол. Мабел Нойес уставилась на нее фарфоровыми
голубыми глазами, растянув губы в загадочной улыбке китайской куклы.
- Призраки, - прошептала Мабел... И Руфь проснулась.
Она лежала с открытыми глазами, а вокруг была темнота. Головная боль
наконец-то прошла. В мозгу крутилась одна и та же мысль: Руфь, ты должна
уехать отсюда прямо сейчас Не трать времени на сборы, одевайся и уезжай!
Но она не могла сделать этого.
Вместо этого она вновь закрыла глаза и через некоторое время уснула.
Когда пришло сообщение, что в доме Паульсонов произошел пожар, Руфь
примчалась туда на десять минут раньше пожарной команды и размышляла о
том, что начальник пожарной команды Аллисон достоин хорошей взбучки.
Потом мысли ее перескочили на другой интересующий ее момент. Дело в
том, что с некоторых пор ей стали известны вещи, о которых еще неделю
назад она не имела права знать. Это знание стало как бы частью ее.
И она думала об этом, потому что Хейвен изменялся и перемены не
предвещали ничего хорошего.
За несколько дней до исчезновения Давида Брауна Руфь поняла, что
город отстраняется от нее. Никто не плевал ей вслед, не бил окна в ее
доме... но она замечала, что все чаще люди провожают ее взглядом.
Они смотрели ей вслед... смотрели и ждали..
Чего?
Она отлично знала чего: они ждали, когда она начнет "превращаться".
Между пожаром в доме Паульсонов и исчезновением Давида Брауна прошла
неделя. Именно тогда с Руфью и стали происходить всякие странные вещи.
Например почта.
Она получала каталоги, проспекты и циркуляры, но к ней не приходили
письма. Никаких личных посланий. Так прошло три дня, и наконец она
отправилась на почту. Там находилась только Ненси Восс. Руфь объяснила ей,
зачем пришла, и вдруг услышала странные щелкающие звуки. Она не имела
представления, что
(кроме почты для нее)
может производить такие звуки. И еще ей не нравилась эта женщина,
из-за которой так много слез пролила Бекки Паульсон, и...
На улице было жарко, в помещении почты - еще жарче. Руфь обливалась
потом.
- Я прослежу за твоей корреспонденцией, Руфь, - улыбнулась ей Нэнси
Восс, и Руфь заметила, что половины ее зубов во рту нет.
Руфь присела к столу, чтобы заполнить бланк перевода, думая при этом:
Я схожу с ума. И что это за звуки? Может, они мне мерещатся?
Вжик-вжик, вжик-вжик.
- Что это за шум? - спросила она, боясь поднять на Нэнси глаза.
- Машина, сортирующая корреспонденцию, - ответила та, помолчала и
добавила:
- Но ведь ты и так знала это, верно, Руфь?
- Откуда я могла знать это, если ты ничего мне не сказала? - спросила
Руфь, сделав над собой усилие, чтобы не нагрубить Нэнси. Карандаш в ее
руке задрожал. Она не получает писем, потому что Нэнси Восс просто
выбрасывает их. Это было частью пришедшего к ней знания. Но Руфь умела
держать себя в руках и прямо и открыто встретилась с Нэнси взглядом.
Можешь жаловаться кому угодно, - говорил взгляд Руфи. - Я не боюсь
таких, как ты. Можешь обсуждать меня с кем угодно, но будь готова к тому,
что получишь отпор.
Нэнси моргнула и отвернулась, что-то пробормотав про большое
количество работы. Она еще раз улыбнулась Руфи
(УБИРАЙСЯ ИЗ ГОРОДА, СУКА, УБИРАЙСЯ, ПОКА МЫ НЕ ЗАСТАВИЛИ ТЕБЯ
УБРАТЬСЯ)
и почти вышла, когда Руфь язвительно спросила ее:
- Вы так думаете?
Нэнси не ответила на вопрос. Она дернула плечом и выскочила из зала.
Вжик-вжик-вжик.
Позади нее открылась дверь. Руфь обернулась и увидела входящую Бобби
Андерсон.
- Привет, Бобби, - сказала она.
- Привет, Руфь.
(уходи отсюда, она права, уходи, пока еще можно, пока тебе еще
позволяют уйти, Руфь, большинство из нас уже больны, ты здорова, уходи)
- Ты работаешь над новым романом, Бобби? - Руфь едва сумела сдержать
дрожь в голосе. Слышать чужие мысли - это нехорошо, это очень плохо. Но
еще хуже услышать такое от Бобби Андерсон.
(пока тебе еще позволяют уйти)
Среди всех людей она была самым добрым существом.
Я ничего не слышу, - подумала она и с радостью ухватилась за эту
мысль. - Я ошиблась, вот и все.
Бобби открыла свой почтовый ящик и достала оттуда почту. Она
улыбнулась, и Руфь увидела, что у нее нет одного из передних зубов.
- Лучше уезжай, Руфь, - сказала она ласково. - Садись в машину и
уезжай. Разве ты не понимаешь?
Руфь выпрямилась:
- Никогда, - резко ответила она. - Это мой город. И, если ты знаешь,
что здесь происходит, можешь сказать остальным, что я так просто не
сдамся. У меня есть достаточно влиятельные друзья за пределами Хейвена,
которые прислушаются к моим словам, если я обращусь к ним, даже если то, о
чем я их попрошу, будет звучать как бред. А вот тебе должно быть стыдно.
Ведь это и твой город.
Ей показалось, что Бобби на мгновение смутилась. Потом она лучезарно
улыбнулась, и в этой мальчишеской озорной улыбке было что-то, что больше
всего остального испугало Руфь. У этой женщины, стоящей перед ней, были
глаза Бобби, она прочитала ее мысли, ...
