Стивен Кинг. Кэрри
страница №2
...они скоро скроются из вида. Тоже очень жизненно.Я хотела сказать об этом матери и только открыла рот, как случилось то,
другое событие - то самое, видимо, которое вас и интересует. Снаружи что-то
бухнуло в землю, да так, что зазвенела посуда в буфете - не просто звук, а
еще и ощущение удара, словно кто-то спихнул с крыши тяжелый металлический
сейф.
Она закуривает новую сигарету и несколько раз быстро затягивается.
- Я подошла к окну и выглянула на улицу, но ничего особенного не
увидела. И только когда уже собралась вернуться к столу, с неба упало что-то
еще. Что-то блестящее. Я в первое мгновение подумала, что это большой
круглый кусок стекла. Он ударился о край крыши Уайтов и разлетелся на мелкие
осколки, только это было вовсе не стекло, а большая глыба льда. Я хотела
повернуться, сказать об этом маме, и тут они посыпались прямо как град.
Глыбы падали на крышу Уайтов, на задний двор, на лужайку перед домом,
на наружную дверь в погреб. Эта дверь была сделана из листового железа, и,
когда по ней ударила первая глыба, раздался такой низкий звон, словно звук
церковного колокола. Мы с мамой даже вскрикнули одновременно и прижались
друг к другу, словно две маленькие девчонки во время грозы.
А потом вдруг все кончилось. Из дома напротив не доносилось ни звука. Я
видел, как тают на солнце осколки льда и стекает по черепице вода. Огромный
кусок льда застрял там между скатом крыши и невысокой трубой. Солнце
блестело так ярко, отражаясь в этой глыбе льда, что больно было смотреть.
Мама хотела спросить, кончится ли этот кошмар, но тут дико закричала
Маргарет - мы очень хорошо расслышали ее крик, и на этот раз впечатление
было еще хуже, потому что в нем чувствовался неприкрытый ужас. А затем до
нас донесся звон и звуки ударов, как будто она швыряла в девочку всей
домашней утварью.
Дверь на заднем крыльце в доме Уайтов открылась, ударившись о стену, и
так же громко захлопнулась, но никто не вышел, только крику прибавилось.
Мама сказала, чтобы я позвонила в полицию, но я не могла сдвинуться с места.
Просто застыла. Потом вышла на свою лужайку поглядеть, что происходит.
Мистер Кирк и его жена Вирджиния тоже вышли. И Смиты. Вскоре выбрались на
улицу почти все, кто был в то время дома, даже старая миссис Уорвик, что
живет за квартал от нас, а она на одно ухо совсем глухая.
Тут начался жуткий звон бьющейся посуды. Бутылки, там, стаканы, не
знаю, что еще. А затем разлетелось боковое окно, и оттуда наполовину
вывалился кухонный стол. Богом клянусь! Большой ореховый стол - он, должно
быть, фунтов триста весил. Ну как, скажите, могла женщина - даже крупная
женщина - такое вытворить?
Я тут же спрашиваю ее, что она имеет в виду.
- Я ведь просто рассказываю вам, что произошло, - отвечает миссис Хоран
почему-то расстроенным тоном. - Никто не просит вас верить мне на слово...
Она немного переводит дух и продолжает уже спокойно:
- Потом минут пять все было тихо. С водостоков на крыше капала вода, а
по всему двору Уайтов валялись глыбы льда. Но они очень быстро таяли.
Миссис Хоран сдержанно смеется и гасит сигарету.
- Впрочем, почему бы и нет? Ведь на дворе был август.
Она подходит в задумчивости к софе, затем останавливается и
возвращается.
- А потом посыпались камни. Прямо с неба. Они падали с жутким воем -
как бомбы. Мама вскрикнула: "Боже, да что же это?" - и закрыла голову
руками. Но я даже не могла пошевельнуться. Все видели, и все не могли
сдвинуться с места. Впрочем, это не имело значения: камни падали только на
участок Уайтов.
Один камень ударил в водосток, и огромная железяка рухнула на лужайку.
Другие наделали дыр в крыше. При каждом попадании в черепицу раздавался
громкий сухой треск, и взлетали маленькие облачка пыли. А от тех, что падали
на землю, все вокруг вздрагивало. Я просто ногами чувствовала эти удары.
Посуда в буфете позвякивала, кухонный шкаф тоже дрожал, а мамина чайная
чашка свалилась со стола и разбилась.
Камни, когда падали на землю, оставляли большие ямы. Кратеры даже.
Миссис Уайт наняла потом старьевщика с другого конца города, чтобы тот вывез
камни, а Джерри Смит с нашей улицы дал ему доллар и отколол кусочек. Отвез
его в Бангорский университет, но они посмотрели и сказали, что это
обыкновенный гранит.
Один из последних булыжников попал в маленький садовый столик, что
стоял у них на заднем дворе, и разнес его в щепки.
Но что интересно, за пределами их участка совершенно ничего не
пострадало.
Миссис Хоран умолкает и, повернувшись от окна, глядит на меня. По ее
лицу видно, как сильно взволновали ее эти мучительные воспоминания. Одной
рукой она нервно теребит модную "взлохмаченную" прическу.
- В местной газете была совсем маленькая заметка об этом случае. К тому
времени, когда появился Билли Харрис - он освещал чемберленские новости, -
Маргарет Уайт уже наняла людей починить крышу. Ему говорили, что камни
пробивали крышу насквозь, но он, должно быть, решил, что мы все его
разыгрываем.
Никто не хочет верить в это, даже сейчас. И вы, и те люди, что будут
читать вашу статью, с огромным удовольствием посмеялись бы над описанным и
сказали бы, что я - просто еще одна истеричка, которая перегрелась на
солнце. Но это и в самом деле было. Множество людей с нашей улицы видели все
своими глазами, и события, о которых я говорила, так же реальны, как тот
алкоголик, что тащил за руку маленькую девочку с раскровавленным носом. А
теперь еще вот что случилось. И уже никто не смеется, потому что слишком
много погибло людей. Теперь это случилось не только на участке Уайтов.
Миссис Хоран улыбается, но в ее улыбке нет ни капли веселости.
- Ральф Уарт был застрахован, и, когда он погиб, Маргарет получила по
страховке кругленькую сумму. Дом он тоже в свое время застраховал, но тут
она не получила ни цента, поскольку повреждения были вызваны "волей
Господней". Не правда ли, в этом есть какая-то поэтическая справедливость?
Миссис Хоран смеется, но и в смехе ее тоже не чувствуется веселья...
Запись, повторяющаяся несколько раз в дневнике Кэрри Уайт:
Благословенье не придет, пока ребенок не поймет, что надо быть как все.
Кэрри вошла в дом и закрыла за собой дверь. Яркий солнечный день исчез,
сменившись коричневыми тенями, прохладой и всепроникающим запахом талька.
Единственный звук в доме - тиканье старых часов с кукушкой в гостиной. Мама
купила их в свое время на благотворительные купоны. Как-то в шестом классе
Кэрри хотела спросить ее, не грех ли это, но так и не решилась.
Она прошла в прихожую и повесила пальто в шкаф. Над крючками для одежды
висела светящаяся картина, где изображался призрачный Христос, парящий над
семьей за кухонным столом. Надпись внизу (тоже светящаяся) гласила:
"Незримое присутствие".
В гостиной Кэрри остановилась в центре поблекшего, местами вытертого
почти до основы ковра и закрыла глаза, наблюдая за крохотными точками,
мелькающими в темноте. В висках так стучало, что Кэрри чуть не выворачивало
наизнанку.
Одна.
Мама работала на скоростной гладильной машине в прачечной "Голубая
лента", что располагалась в районе Чемберленцентр. Работала она там с тех
пор, как Кэрри исполнилось пять, потому что к тому времени деньги,
выплаченные по страховке за смерть мужа, подошли к концу. Смена ее
начиналась в семь тридцать и заканчивалась в четыре пополудни. Мама
постоянно повторяла, что прачечная - это безбожное место, а самый главный
безбожник там - управляющий Элтон Мотт. По словам мамы, для Элта, как его
называли в "Голубой ленте", Сатана приготовил в аду особый голубой угол.
Одна.
Кэрри открыла глаза. В гостиной стояли два кресла с прямыми спинками. У
стены, под лампой, притулился стол для шитья, где иногда вечерами Кэрри шила
платья, пока мама вязала салфетки и рассуждала о Втором Пришествии. На
противоположной стене висели часы с кукушкой.
В этой комнате тоже было много религиозных картин, но больше всего
Кэрри нравилась висевшая над ее креслом. На ней изображался Иисус, который
ведет агнцев по холму, такому же гладкому и зеленому как поле для гольфа в
Риверсайде. Другим картинам недоставало ощущения покоя: то Иисус изгоняет
торговцев из храма, то Моисей обрушивает на поклоняющихся золотому тельцу
каменные скрижали, то Фома Неверующий прикладывает руку к ране на боку
Христа (о, ужасное очарование этой картины и ночные кошмары, преследовавшие
ее в детстве), то Ноев ковчег над тонущими в волнах грешниками, то Лот со
своей семьей, спасающийся перед великим сожжением Содома и Гоморры.
На маленьком столике стояла лампа, под которой лежала стопка
религиозных брошюр. На обложке самой верхней изображался грешник (его
духовный статус не вызывал сомнений - лицо человека было искажено
мучительной гримасой), пытающийся залезть под огромный валун. Заголовок
гласил: "И не скроет его В ТОТ ДЕНЬ даже камень!"
Но самой главной чертой убранства комнаты, сразу притягивающей взгляд,
служило огромное гипсовое распятие высотой фута в четыре на дальней стене.
Мама заказала его по почте аж из самого Сан-Луиса. Приколотый к кресту Иисус
застыл со сведенными словно болезненной судорогой мышцами и раскрытым в
мучительном стопе ртом. Из-под тернового венца сбегали по вискам и лбу алые
ручейки крови. Глаза закатились вверх - типичная для всех средневековых
изображений маска агонии. Обе руки у него были в крови, а ноги приколочены к
маленькой гипсовой перекладине. В детстве это изображение Христа постоянно
вызывало у Кэрри кошмары, в которых искалеченный Иисус носился за ней по
коридорам сна с молотком и гвоздями в руках, умоляя принять свой крест и
последовать за Ним. Лишь совсем недавно эти сны трансформировались во что-то
менее понятное, но гораздо более зловещее. Казалось, он хочет не убить ее, а
сделать что-то более ужасное.
Одна.
Боль в низу живота чуть отпустила. Кэрри уже не думала, что умрет от
кровотечения. Слово "менструация" вдруг сделало все логичным и неизбежным.
Это просто ее "месячные". Кэрри испуганно хихикнула в настороженной тишине
комнаты. Слово почему-то ассоциировалось у нее с дурацкими телевикторинами:
"Ваш шанс! В этом месяце вы можете выиграть бесплатную поездку на Бермуды!"
Подобно воспоминанию о каменном граде, сведения о менструальном цикле,
похоже, давно хранились у нее в памяти, только притаились и ждали своего
часа.
Кэрри повернулась и, тяжело ступая, двинулась вверх по лестнице.
Деревянный пол в ванной комнате был выскоблен чуть не до белизны ("Чистота
сродни Святости"), а у стены стояла большая ванна на литых когтистых лапах.
Из-под хромированного крана капало, и на эмалированной поверхности ванны
давно уже образовался длинный ржавый потек. Душа у них не было: мама
говорила, что это грех.
Открыв шкафчик для полотенец, Кэрри принялась перебирать его содержимое
- целенаправленно, но аккуратно, возвращая все на свои места, чтобы мама
ничего не заметила.
Синяя коробка оказалась в самой глубине шкафа, между старыми
полотенцами, которыми они больше не пользовались. На коробке было размытое
изображение женщины в длинной, просвечивающейся ночной рубашке.
Кэрри достала салфетку и взглянула на нее с интересом. Она часто
вытирала такими же помаду, что носила с собой в сумочке - один раз даже на
улице. И теперь ей вспомнились (или показалось, что вспомнились) удивленные,
шокированные взгляды. Лицо ее запылало. И ведь они действительно говорили ей
что-то. Стыд тут же сменился раздражением и обидой, щеки побелели.
Она прошла в свою крохотную спальню. Тут было еще больше религиозных
картин, только в основном с ангелами, а не со сценами праведного гнева. Над
комодом висел вымпел Ювинской школы. На самом комоде - Библия и светящийся в
темноте пластиковый Христос.
Кэрри принялась раздеваться - сначала кофточку, затем ненавистную юбку
ниже колеи, комбинацию, пояс, чулки. Куча тяжелой одежды с пуговицами и
резинками вызывала у нее чувство отвращения. На палке в школьной библиотеке
лежала целая стопка старых номеров "Семнадцатилетней", и Кэрри часто
перелистывала эти журналы, старательно храня на лице выражение идиотского
спокойствия, Манекенщицы в своих коротеньких юбчонках, колготках и нижнем
белье с рисунками и кружевами выглядели так легко и естественно, но именно
этим словом - легкие, то есть доступные - мама называла их. И разумеется,
Кэрри знала, каков будет мамин ответ, если она когда-нибудь заикнется о
чем-либо подобном. Кроме того, она понимала, что в таком белье ей будет
далеко до естественности. Голая, греховноголая, очерненная грехом
эксгибиционизма, и каждое дуновение ветерка, ласкающего нога, вызывает
греховную похоть. Конечно же, им не составит труда догадаться, как она себя
чувствует. Они всегда понимали. И они опять что-нибудь придумают, унизят ее,
обсмеют грубо, бесчеловечно затолкают обратно в отведенную для нее, словно
для шута, нишу.
Она знала, что достойна
(чего)
другого места. Да, она немного полновата в талии, но иногда ей
становилось так паршиво, одиноко и тоскливо, что единственным способом
заполнить эту зияющую заунывную пустоту было есть, есть и есть. Впрочем, и
не настолько уж она полна. Организм сам не позволял ей перейти определенный
предел. А ноги даже красивые, ничуть не хуже, чем у Сью Снелл или Викки
Хэнском. Она могла бы
(что что что)
могла бы перестать есть шоколад, и тогда прыщи обязательно пропадут.
Непременно. А еще она могла бы сделать прическу. Купить колготки и зеленые
или синие обтягивающие рейтузы. Нашить себе коротеньких юбчонок и платьев.
Стоит-то это всего ничего. Она могла бы, могла бы...
Жить!
Кэрри расстегнула тяжелый хлопчатобумажный лифчик и уронила его на пол.
Гладкие, молочно-белые, твердые груди со светлокофейными сосками. Она
притронулась к ним ладонями, и ее охватила дрожь. Зло, грех. Мама не раз
говорила ей про Нечто. Опасное, древнее, невыразимо греховное Нечто. Нечто,
которое может сделать ее Слабой.
"Остерегайся, - говорила мама. - Оно является по ночам и заставляет
думать о грехах, творящихся на автостоянках и придорожных мотелях".
Но хотя времени было всего девять двадцать утра, Кэрри поняла, что к
ней пришло то самое Нечто. Она снова погладила руками груди.
(мерзостные подушки)
прохладные на ощупь, но соски горячие и, твердые, и сжав их пальцами,
Кэрри почувствовала, как слабеет и словно растворяется. Да, да, это то самое
Нечто.
Трусы оказались в пятнах крови.
Кэрри вдруг подумалось, что она должна расплакаться, закричать, вырвать
из себя это Нечто и раздавить, растоптать, убить его.
Салфетка, которую положила ей мисс Дежардин, уже промокла, и Кэрри
аккуратно пристроила на место новую - она знала, что поступает скверно, и
они все тоже поступают скверно, ив душе у нее закипала ненависть к ним и к
себе. Одна только мама - хорошая. Мама сражалась с Черным Человеком и
победила его. Кэрри видела это однажды во сне. Мама выгнала его шваброй
через дверь. Черный Человек бросился по Карлин-стрит, высекая искры из
мостовой своими раздаренными копытами, и скрылся в ночи.
Мама вырвала из себя Нечто и осталась чиста.
Но как же Кэрри ее ненавидела!
Она поймала свое отражение в крохотном зеркальце на двери - маленькое
зеркальце в дешевой зеленой оправе из. пластика, с ним только причесываться
и получалось.
Кэрри ненавидела свое лицо - блеклое, тупое, глуповатое; бесцветные
глаза, красные блестящие прыщи, россыпи угрей.
Ни с того ни с сего отражение вдруг раскололось надвое ломаной
серебристой трещиной. Зеркало упало на пол и разлетелось у ног Кэрри
вдребезги. На двери осталось только пластиковое кольцо оправы - словно
вперившийся в нее слепой глаз.
Из "Словаря психических явлений" под редакцией Огилви:
Телекинез - способность перемещать предметы либо вызывать изменения в
предметах усилием мысли. Феномен нередко проявляется в различных кризисных
или стрессовых ситуациях. Известны случаи, когда над придавленными телами
левитировали автомобили или поднимались в воздух обломки рухнувших зданий.
Явление часто путают с действием полтергейстов, что означает "игривые
духи". Надо заметить, что полтергейсты - это астральные создания,
существование которых по-прежнему не доказано, в то время как телекинез
считается проявлением деятельности мозга, имеющим, возможно,
электрохимическую природу.
Когда игры на заднем сиденье "Форда" модели 63 года, что принадлежал
Томми Россу, закончились, и Сио Снелл неторопливо приводила свою одежду в
порядок, ее мысли снова вернулись к Кэрри Уайт.
Наступил вечер пятницы, и Томми (сидя со спущенными штанами, он все еще
глядел задумчиво в заднее окно - картина одновременно и комичная, и как-то
странно умилительная) пригласил ее в боулинг. Разумеется, для них обоих это
было лишь предлогом; ни о чем другом, кроме секса, они и не думали.
Сью встречалась с Томми более менее постоянно еще с октября (шел май),
но близки они были всего две недели. Семь раз, поправила она себя. Сегодня -
седьмой. Пока еще не бог весть какой праздник, но что-то все-таки уже
получается.
В первый раз было ужасно больно. Ее самые близкие подружки, Элен Шайрс
и Джин Голт, уже делали Это, и обе уверяли, что больно будет лишь чуть-чуть
- как укол - а потом, мол, начнется сплошной рай. Однако в первый раз Сью
чувствовала себя так, словно ее пробивают рукояткой мотыги. Позже Томми
признался немного смущенно, что тоже неправильно надел резинку.
Сегодня она лишь во второй раз начала ощущать нечто похожее на
удовольствие, но тут все кончилось. Томми держался как мог, но потом вдруг
раз... и все кончилось. В общем, много суеты, а тепла всего ничего.
После ее охватила грусть, и в таком вот настроении вспомнилась Кэрри.
Волна стыда накрыла ее именно в тот момент, когда душа осталась без
привычной защиты, и, оторвавшись от вида на Брик-ярд-хилл, Томми обнаружил,
что она плачет.
- Эй, - произнес он встревоженно и неуклюже обнял. - Эй, ты что?
- Ничего, все в порядке, - сказала она, всхлипывая. - Это не из-за
тебя. Просто я сегодня сделала что-то не очень хорошее и вдруг об этом
вспомнила.
- Что такое? спросил он, нежно поглаживая ее шею.
Неожиданно для себя Сью пустилась рассказывать ему об утреннем
происшествии, и ей с трудом верилось, что это говорит она сама. Если уж
смотреть фактам в лицо, она позволила Томми сделать Это, потому что
(влюблена в него? увлечена? неважно - результат тот же самый)
и рассказывать ему о том, как она участвовала утром в гадком
издевательстве, едва ли лучший способ привязать к себе парня. А Томми,
помимо всего прочего, популярен. Она сама всю жизнь жила с этим
определением, и ей практически предначертано было влюбиться в кого-то столь
же популярного. Их почти наверняка выберут королем
и королевой выпускного бала, а старший класс уже назначил их "лучшей
парой" для школьного ежегодника. Они стали чем-то вроде неизменно светящейся
звезды на изменчивом небосклоне школьных взаимоотношений, общепризнанными
Ромео и Джульеттой. И почему-то ей вдруг подумалось в порыве горечи и
презрения, что в каждой средней школе каждого провинциального городка белой
Америки есть точно такая же пара, как они.
Заполучив то, о чем она всегда мечтала, - ощущение принадлежности,
уверенности, статуса - Сью обнаружила, что вместе с ним, словно противная,
пугающая родственница приходит тревога. Она совсем не так все это себе
представляла. Оказывается, за их теплым, уютным кругом света топчутся
какие-то темные тени. Например, мысли о том, что она позволила ему вы... ее
(тебе непременно нужно сказать об этом такими словами да сейчас нужно)
просто потому что он популярен. Или тот факт, что им удобно ходить в
обнимку. Или то, что, глядя на их отражение в витрине, она может думать:
"Вот идет красивая пара". Сью была уверена
(или только надеялась?)
что у нее хватит сил не поддаться безвольно благодушным ожиданиям
родителей, друзей и даже своим собственным. Но вот случилась сегодня эта
чертовщина в душевой, и она участвовала наравне со всеми и вместе со всеми
кричала - визгливо, жестоко, радостно. Фраза, которой она старательно
избегала, - Быть Как Все, в инфинитиве - рождала в воображении множество
жалких картин: волосы в бигуди, или долгие часы за гладильной доской перед
бестолково мелькающей в телевизоре рекламой, пока муженек "надрывается" в
каком-то безликом офисе; вступление в Ассоциацию родителей и преподавателей,
а затем, когда доход вырастет до солидной пятизначной суммы, в загородный
клуб; бесконечные пилюли в желтых круглых оболочках, чтобы как можно дольше
сохранить прежние девичьи размеры и как можно дольше уберечься от вторжения
маленьких противных чужаков, которые гадят в ползунки и истошно зовут на
помощь в два часа ночи; отчаянная борьба за Чистый Город без ниггеров,
плечом к плечу с Терри Смит (Мисс-Картофельный-Цвет-75) и Викки Джонс
(Вице-президент Женской лиги) с плакатами, петициями и слегка усталыми
улыбками...
Кэрри, чертова Кэрри, все из-за нее. Может быть, раньше до Сью и
доносились далекие, слабые отзвуки шагов за их освещенным кругом, но
сегодня, прослушав свой собственный неуютный рассказ о подлости, она увидела
вдруг все эти тени и их желтые глаза, светящиеся как фонари в ночи.
Она уже купила себе платье для выпускного бала. Голубое. И очень
красивое.
- Ты права, - сказал Томми, когда Сью закончила рассказ. - Ничего
хорошего тут нет. Совсем на тебя не похоже. - Лицо его хранило суровое
выражение, и Сью почувствовала прикосновение холодного страха. Но тут он
улыбнулся - улыбался Томми всегда очень радостно, - и тьма чуть отступила.
- Я как-то врезал одному парню, когда он лежал без сознания. Я тебе
никогда об этом не рассказывал?
Сью покачала головой.
- Да, было такое дело, - Томми в задумчивости потер переносицу, и его
щека чуть дернулась - так же, как в тот раз, когда он признался, что
неправильно надел резинку. - Его звали Денни Патрик. Когда мы учились в
шестом классе, он меня здорово отлупил. Я его ненавидел, но и боялся тоже.
Поджидал удобного случая. Знаешь, как это?
Она не очень поняла, но все равно кивнула.
- Короче, год или два спустя он нарвался. Полез не на того парня. Был у
нас такой Пит Табер. Маленький, но здоровый как черт. Денни к нему из-за
чего-то прицепился -я уж не помню, может, из-за стеклянных шариков или еще
из-за чего-то. Тот терпел терпел, потом все-таки не выдержал и вздул его.
Прямо на игровой площадке в начальной школе. Денни упал, ударился головой и
отключился. Все убежали - мы подумали, что он, может, умер. Я тоже убежал,
но сначала двинул ему ногой по ребрам. Потом очень было стыдно... Ты
собираешься извиниться перед ней?
Вопрос застал Сью врасплох, и она лишь спросила слабым голосом:
- А ты извинился?
- А? Боже, нет конечно. Но тут другое дело, Сюзи.
- Ты так считаешь?
- Во-первых, мы уже не в седьмом классе. И у меня все-таки были
какие-то причины, пусть даже это паршивое оправдание. Но что тебе сделала
эта несчастная дура?
Сью не ответила, потому что сказать было нечего. За всю свою жизнь она
обменялась с Кэрри, дай бог, сотней слов, и десятка три из них произнесла
сегодня. После начальной школы физкультурные занятия был единственным
местом, где они встречались: Кэрри шла по курсу делопроизводства, а Сью,
разумеется, готовилась к колледжу.
Ни с того ни с сего она вдруг почувствовала к себе отвращение. Это было
невыносимо, и Сью накинулась на Томми.
- С каких это пор ты стал такой правильный? С тех пор как начал меня
трахать?
Улыбка на его лице медленно растаяла, и Сью тут же пожалела о своих
словах.
- Видимо, мне следовало промолчать, - сказал Томми и принялся
натягивать брюки.
- Извини, это мне не следовало ничего говорить. - Она погладила его по
руке. - Мне просто стыдно, понимаешь?
- Понимаю. Но лучше бы я оставил свои советы при себе. У меня это не
очень здорово получается.
- Томми, тебе никогда не бывает противна эта... эта твоя популярность?
- Мне? - Вопрос явно удивил его. - Ты имеешь в виду, что я в футбол
играю, и президент класса, и все такое?
- Да.
- Нет. Это просто не бог весть как для меня важно. Школа вообще не
самое важное в жизни. Пока ты учишься, кажется, что да, это здорово, но
потом никто даже не вспоминает о таких вещах, разве что когда соберутся
вместе и нальются пивом. Во всяком случае, я вижу, как это у моего старшего
брата и его приятелей.
Сью не стало легче. Наоборот, ее страх даже усилился. Вот она,
маленькая Сюзи из Ювинской школы, главный цветок из всего цветника. Платье
для выпускного бала навечно повешено в шкафу в полиэтиленовом чехле...
Ночь сгущала тьму за чуть запотевшими окнами машины.
- Наверно, все кончится тем, что я стану работать у отца в
авторемонтной мастерской, - сказал Томми. - По вечерам в пятницу и в субботу
буду наливаться пивом в "Дяде Билли" или в "Кавальере" и вспоминать, как я
перехватил передачу от Сандерса и мы победили Дорчестер. Женюсь на
какой-нибудь зануде, буду вечно голосовать за демократов, и всю жизнь у меня
будет прошлогодняя модель...
- Не надо, - остановила его Сью, почувствовав вдруг во рту привкус
темного сладковатого ужаса, и потянула Томми к себе. - Люби меня. Я сама не
знаю, что со мной сегодня. Люби меня. Люби меня.
Что он и сделал, и на этот раз все вышло по-другому. На этот раз
казалось, что ничего им не мешает, не было бестолковой возни, и ровный
восхитительный ритм уносил их все выше и выше. Томми дважды, тяжело дыша,
останавливался, чтобы сдержаться, затем продолжал
(до меня у него никого не было и он признался в этом, хотя я бы
поверила, если бы он солгал)
и продолжал в полную силу; ее дыхание стало неровным, судорожным, затем
она начала вскрикивать, крепко обнимая его за спину и не в силах
остановиться; накатил жар, и все дурные предчувствия исчезли; каждая ее
клеточка словно достигла своего оргазма, и все тело заполнил яркий солнечный
свет, в мозгу зазвучала музыка и замельтешили разноцветные бабочки... -
Позже, по дороге домой, он спросил, не согласится ли она пойти с ним на
выпускной бал. Сью сказала, что пойдет. Потом он спросил, решила ли она, как
поступить с Кэрри. Нет, не решила. Томми сказал, что это не важно, но Сью
так не думала. Ей вдруг начало казаться, что это предельно важно.
Из статьи "Телекинез: анализ и последствия" (Научный ежегодник, 1982),
Дин К. Л. Макгаффин:
Разумеется, даже сейчас есть ученые - и, к сожалению, сотрудники
Дьюкского университета тут в первых рядах, которые отрицают невероятные
заключения, вытекающие из истории Кэрри Уайт. Подобно приверженцам теории
"плоской Земли", розенкрейцерам или последователям Корли в Аризоне, которые
убеждены, что атомная бомба просто не может сработать, эти несчастные
смотрят в лицо фактам, уткнув голову в песок - и я прошу прощения за столь
необычную метафору.
Конечно же, можно понять оцепенение, охватившее научные круги, гневные
голоса, рассерженные письма и споры на научных конференциях. Научное
сообщество даже саму идею телекинеза проглотило с трудом - еще бы, тут вам и
спириты, и медиумы, и столоверчение, и парящие над головой диадемы - все
словно из фильмов ужасов. Но понимание не извиняет безответственности в
науке.
Исход дела Кэрри Уайт вызывает к жизни сложные и пугающие вопросы. Наши
представления о том, как должен вести себя реальный мир, словно встряхнуло
землетрясением. И можно ли судить, скажем, такого прославленного физика, как
Джеральд Люпоне, который, даже ознакомившись с массой убедительных
доказательств, представленных комиссией по делу Кариетты Уайт, по-прежнему
считает все происшедшее мистификацией? Ибо, если Кэрри Уайт истина, то что
сказать о Ньютоне?..
Кэрри и мама слушали в гостиной, как Теннесси Эрни Форд поет "Пусть
горит нижний свет". Пластинка крутилась на старом фонографе, который мама
называла "виктролой" (или в особенно хорошем настроении "викки"). Кэрри
сидела за швейной машинкой и, нажимая ногами педаль, пришивала рукава к
новому платью. Мама, устроившись под гипсовым распятьем, вязала салфетки и
постукивала в такт музыке ногой - звучала одна из ее любимых песен. Мистер
П. П. Блисс, написавший и этот гимн, и еще великое множество других, служил
для нее одним из блестящих примеров
трудов Божьих на земле. Раньше он был моряком и грешником (что в ее
лексиконе означало одно и то же), богохульникоц и насмешником над величием
Всемогущего. Но как-то раз на море разразился шторм. Когда лодка уже вот-вот
должна была перевернуться и затонуть, мистер Блисс узрел видение ада,
разверзшегося под морским дном, чтобы поглотить его в одно мгновение, и
опустившись на грешные колени, принялся молиться Господу. Мистер Бяисс
пообещал, что, если Бог спасет его, он посвятит ему всю свою оставшуюся
жизнь, и шторм, разумеется тут же прекратился.
Сияет ярко Божья милость,
Его маяк неугасим
А мы, как завещал Господь,
Огонь на берегу храним...
Во всех гимнах мистера П. П. Блисса отчетливо проступала морская тема.
На этот раз Кэрри шила очень красивое платье - цвета темного вина
(Красное мама не разрешила) и с пышными буфами на рукавах. Она старалась не
отвлекаться от дела, но сами собой вспоминались разные другие вещи.
Свет под потолком горел сильный, резкий, желтый, на маленьком пыльном
плюшевом диванчике никого не было (к Кэрри никогда не заходили мальчики,
даже просто "посидеть"), а на дальней стене отпечаталась двойная тень:
распятый Христос, а под ним - мама.
Ей позвонили в прачечную из школы, и она вернулась домой в полдень.
Кэрри еще в окно увидела, как она приближается, и внутри у нее все
задрожало.
Мама была очень крупной женщиной, и она всегда носила шляпу. Последнее
время у нее стали опухать ноги, и иногда казалось, что ступни выливаются
через края туфель. На улице она носила тонкое черное пальто с черным меховым
воротником. Голубые глаза выглядели за стеклами двухфокусных очков без
оправы просто огромными. Она всегда брала с собой черную сумку, где лежали
обычно кошелек для мелочи, бумажник (оба черные), большая Библия (тоже в
черном переплете) с ее именем, отштампованным на обложке золотом, и пачка
религиозных буклетов, стянутых резинкой. Буклеты были, как правило, в
оранжевых обложках и с очень плохой печатью.
Кэрри смутно понимала, что мама и папа Ральф состояли когда-то в
баптистах, но оставили церковь, когда убедились, что баптисты служат
Антихристу. С тех пор все богослужения проходили дома. Мама занималась этим
по вторникам, пятницам и воскресеньям, которые она называла "святыми днями".
Мама выполняла роль священника, Кэрри - конгрегации. Служба длилась
каждый раз два три часа.
Когда мама открыла дверь и твердо вошла в дом, Кэрри встретила ее в
маленькой прихожей, и их взгляды на мгновение пересеклись, словно у героев
вестерна перед заключительной перестрелкой - одно из тех мгновений
(страх неужели в маминых глазах действительно страх),
которые позже кажутся значительно дольше.
Мама закрыла за собой дверь.
- Ты - женщина... - сказала она тихо.
Кэрри чувствовала, как дрожат у нее губы, как меняется лицо, но ничего
не могла с собой сделать.
- Почему ты ничего не сказала мне? - расплакалась она. - Я так
испугалась, мама... А девчонки смеялись надо мной и бросали в меня всякие...
Пока она говорила, мама приближалась, и вдруг ее рука - твердая,
мозолистая, мускулистая - мелькнула в воздухе, словно гибкая лоза, и
наотмашь хлестнула Кэрри по щеке. Зарыдав вголос, Кэрри упала на пол в
дверях гостиной.
- ...а Бог создал Еву из ребра Адама, - закончила мама, гладя на нее
из-за стекол очков своими огромными, словно очищенные яйца вкрутую, глазами,
и ударила ее ногой.
Кэрри закричала.
- Вставай, женщина, и будем молиться. Будем молиться Господу за наши
слабые, грешные женские души!
- Мама...
Кэрри рыдала, давясь слезами. Давно дремавшая истерика прорвалась
наконец наружу, ухмыляясь и бормоча что-то невнятное. Она даже не могла
подняться на ноги и только ползла в гостиную, судорожно, хрипло всхлипывая и
подметая пол свесившимися на лицо волосами, а мама время от времени
поддавала ей ногой. Так они и добрались через гостиную к алтарю,
установленному в бывшей спальне.
- А Ева была слаба и... Что дальше? Продолжай, женщина!
- Нет, мама, пожалуйста, не надо, помоги мне...
Еще один удар ногой. Кэрри закричала.
- А Ева была слаба и выпустила в мир черного ворона, продолжала мама, -
и этот ворон звался Грех, а первый Грех звался Сношение. За что Господь
наложил на Еву проклятье, и это проклятье есть Проклятье Крови. Адам и Ева
были изгнаны из райского сада на землю, и Ева узнала, что живот ее растет от
ребенка.
Снова удар ногой в зад, и Кэрри пропахала носом по деревянному полу.
Они были уже в комнате с алтарем. Здесь на столе, покрытом шелком с
вышивкой, лежал крест. По обеим сторонам от него стояли белые свечи. За ними
раскрашенные изображения Христа и его апостолов. А справа - самое ужасное
место, темная пещера, где гасла любая надежда, любое противление Божьей - и
маминой - воле. Дверь с чулана словно в насмешку стояла открытой. Внутри,
под жуткой синей лампой, которая никогда не выключалась, висела репродукция
Дерро по впечатлениям знаменитой проповеди Джонатана Эдвардса "Грешники в
руках разгневанного Бога".
- И было второе проклятье. Проклятье Деторождения, и Ева родила Каина в
муках и крови.
Даже не дав Кэрри подняться, она волоком подтащила ее к алтарю, где они
обе упали на колени, и мама крепко схватила дочь за руку.
- А за Каином Ева родила Авеля, поскольку не очистилась еще от Греха
Сношения, и потому Господь наложил на нее третье проклятье, Проклятье
Убийства. Каин поразил Авеля камнем. И все-таки ни Ева, ни дочери ее не
очистились от греха, и на их грехах основал Хитрый Змей свое царство
разврата и мерзости.
- Мамочка! - кричала Кэрри. - Мама, ну послушай, пожалуйста. Я не
виновата.
- Приклони голову! - твердила мама. - И будем молиться.
- Ты должна была мне сказать!
Мама с силой опустила тяжелую руку на затылок Кэрри - за этим движением
чувствовались все одиннадцать лет, что она провела, таская тяжелые тюки с
бельем и двигая тележки с мокрыми простынями. Голова Кэрри мотнулась вперед
и ударилась об алтарь так, что задрожали свечи, а на лбу осталась красная
отметина.
- Помолимся же - сказала мама мягко, но непреклонно.
Плача и хлюпая носом, Кэрри склонила голову. Под носом словно маятник
раскачивалась длинная сопля, и она
(боже если бы у меня был пятицентовик за каждый раз когда она
заставляла меня здесь плакать)
стерла ее рукавом.
- Боже милостивый, - затрубила мама, откинув назад голову, - помоги
этой грешной женщине рядом со мной узреть греховность ее возраста и ее
жизни. Покажи ей, что, будь она безгрешна, на нее никогда не пало бы
Проклятье Крови! Возможно, она совершила Грех Похотливых Мыслей. Возможно,
она слушала по радио рок-н-ролл. Возможно, ее искушал Антихрист. Покажи ей,
что это твоих мстительных, но добрых рук работа и...
- Нет! Пусти меня!
Кэрри попыталась встать, но мамина рука, крепкая и безжалостная, как
стальные кандалы, вернула ее на колени.
- ..и что это твое знамение, и что отныне она должна идти прямой
дорогой, иначе не миновать ей мук в геенне огненной. Амен. - Она взглянула
на дочь своими блестящими, огромными из-за очков глазами и добавила: - А
теперь иди в чулан.
- Нет! - Кэрри почувствовала, как от страха у нее сперло дыхание.
- Иди в чулан. И молись. Моли Господа о прощении за твои грехи.
- Я не грешила, мама. Это ты согрешила. Ты не предупредила меня, и все
надо мной смеялись.
Ей снова показалось, что в маминых глазах мелькнул страх, но он исчез
так же быстро и беззвучно, как зарница. Мама принялась силой заталкивать
Кэрри в чулан, залитый мертвенным голубым светом.
- Молись Господу, и грехи твои будут прощены.
- Мама, пусти меня сейчас же.
- Молись, женщина.
- Я опять вызову камни с неба!
Мама замерла.
Казалось, на мгновение она даже перестала дышать. А затем ее рука
сдавила шею Кэрри и продолжала давить до тех пор, пока у нее перед глазами
не поплыли красные огненные шары. Мысли смешались и затерялись где-то вдали.
Одни только огромные мамины глаза маячили перед лицом Кэрри.
- Дьявольское отродье! - прошептала мама. - И за что только мне такое
проклятье?
В смятении Кэрри пыталась отыскать у себя в памяти что-нибудь
достаточно сильное, обидное, чтобы выразить свою ненависть и муку, свой стыд
и страх. Ей казалось, будто вся ее жизнь сошлась в одно это жалкое забитое
мгновение протеста. Глаза безумно таращились на мать, заполненный слюной рот
широко открылся...
- СТЕРВА! - выкрикнула она.
Мама зашипела, как ошпаренная кошка.
- Грех! Великий грех! - произнесла она к принялась колотить Кэрри по
спине, по шее, по голове, заталкивая ее в чулан.
- Е... СТЕРВА! - снова выкрикнула Кэрри.
(вот так ей вот так ведь конечно она делала это а как иначе у нее
появилась я)
Она влетела головой вперед в чулан, ударилась о стену и в
полубеспамятстве упала на пол. Дверь за ней захлопнулась, повернулся ключ.
Кэрри осталась наедине с маминым разгневанным Богом.
На залитой голубым светом картине огромный бородатый Иегова швырял
истошно кричащих людей сквозь облачную бездну в пучину огня. Под ним
пробирались сквозь адское пламя мерзкие черные фигурки, а на пылающем троне
восседал с трезубцем в руках сам Черный Человек. Тело у него было
человеческое, но с заостренным хвостом и головой шакала.
На этот раз я не сломлюсь.
Но конечно же, она не выдержала. Прошло шесть часов, но в конце концов
Кэрри расплакалась и стала звать маму, чтобы та открыла дверь и выпустила ее
из чулана. В туалет хотелось ужасно. А Черный Человек ухмылялся своей
шакальей пастью,' и в его красных глазах светилось полное понимание всех
тайн женской крови.
Через час после того, как Кэрри начала звать маму, та выпустила ее из
чулана, и Кэрри опрометью бросилась в туалет.
Но только теперь, спустя три часа, склонившись, словно в покаянии, над
швейной машинкой, Кэрри вспомнила замеченный тогда в глазах матери испуг и,
кажется, поняла, в чем дело.
Мама не раз запирала ее в чулане, случалось даже, на целый день -
например, когда Кэрри украла колечко за сорок девять центов в магазинчике
Шубера, или когда она нашла у нее спрятанную фотографию Бобби Пикетта.
Однажды Кэрри даже потеряла сознание от голода и запаха мочи. Она никогда,
никогда даже не спорила с мамой. А сегодня сказала Грязное Слово. И тем не
менее мама выпустила ее почти что сразу...
Вот. Платье готово. Кэрри убрала ногу с педали и, подняв платье на
руках, окинула его взглядом. Длинное. Отвратительное. Она тут же его
возненавидела.
И она знала, почему мама ее выпустила.
- Можно я пойду спать, мама?
- Да. - Она даже не подняла голову от салфетки.
Кэрри повесила платье на руку и посмотрела на швейную машинку. Педаль
сама пошла вниз. Иголка запрыгала туда-сюда, замелькали крохотные стальные
отблески. Шпулька зажужжала, потом рывком пошла. Колесо сбоку тоже начало
вращаться.
Мама вскинула голову, широко раскрыв глаза. Плетеный рисунок по краю
салфетки, удивительно сложный и в то же время строгий и точный, вдруг
распался.
- Просто убираю нитку, - тихо сказала Кэрри.
- Иди спать, - коротко сказала мама, и в глазах ее снова промелькнул
страх.
- Да
(она боялась что я сорву дверь чулана с петель)
мама.
(и я думаю что смогла бы да думаю смогла бы)
Из книги "Взорванная тень" (стр. 58):
Маргарет Уайт родилась и выросла в Моттоне, в маленьком городке, что
граничит с Чемберленом и не имеет ни начальной ни средней школы. Родители ее
жили вполне обеспеченно: им принадлежало заведение сразу за чертой города,
называвшееся "Развеселый кабачок". Отца Маргарет, Джона Бригхема, убили во
время перестрелки в баре летом 1959 года. К тому времени Маргарет Бригхем
исполнилось почти тридцать, и она стала посещать молебные собрания
фундаменталистов. Ее мать связала свою судьбу с новым человеком (с Гарольдом
Элисоном, за которого она впоследствии вышла замуж), и Маргарет,
остававшаяся в доме, им просто мешала: она считала, что ее мать, Джудит, и
Гарольд Элисон живут в грехе, и нередко позволяла себе высказывания на эту
тему. Джудит Бригаем полагала, что ее дочь останется старой девой до конца
своей жизни. В более резкой форме, словами ее будущего отчима, это выглядело
так: "Лицо у Маргарет было как зад у бензовоза, и такая же была фигура".
Кроме того, он неоднократно называл ее "маленьким исусиком".
Маргарет отказывалась уйти из дома до 1960 года, пока не встретила на
религиозном собрании Ральфа Уайта. В сентябре того года она ушла из дома
Бригхемов в Моттоне и переселилась в маленькую квартирку в районе
Чемберленцентр.
23 марта 1962 года Маргарет Бригхем и Ральф Уайт поженились. 3 апреля
1962 года Маргарет Уайт оказалась на несколько дней в больнице города
Вестоувера.
"Нет, она не сказала нам, в чем дело, - свидетельствовал Гарольд
Элисон. - Мы навещали ее один раз, но она заявила, что мы живем в грехе,
хотя мы к тому времени уже оформили наши отношения, и что мы, мол, будем
гореть в аду. Сказала, что Бог, мол, отметил нас незримым клеймом, но она
его видит. В общем, совсем рехнулась. Ее мать пыталась поговорить с ней
ласково, узнать, что случилось, но она впала в истерику и начала кричать про
ангела с мечом, который пойдет по автостоянкам и сокрушит всех мерзостных
грешников. Короче, мы ушли".
Однако Джудит Элисон по крайней мере догадывалась, что произошло с
дочерью: она считала, что у нее случился выкидыш. Если так, значит, ребенок
был зачат еще до заключения брака. Подтверждение этого факта пролило бы свет
на весьма неожиданную сторону характера матери Кэрри.
В длинном и довольно бессвязном письме матери от 19 августа 1962 года
Маргарет утверждала, что они с Ральфом живут безгрешно, вне "Греха
Сношений", и убеждала Джудит и Гарольда Элисона "закрыть источник мерзости"
и последовать их примеру. "Это единственный путь, - заявляет она в конце
письма, - который позволит тебе и Этому Человеку избежать грядущего
Кровавого Дождя. Мы с Ральфом, как Мария с Иосифом, никогда не познаем и не
оскверним (так и написано) плоть друг друга. Если нам суждено иметь
потомство, пусть будет на то Божья воля".
Календарь, однако, свидетельствует, что Кэрри была зачата в том же
году...
В понедельник девочки переодевались к физкультурным занятиям почти
спокойно, без обычной возни и криков, и никто из них особенно не удивился,
когда в раздевалку, резко распахнув дверь, вошла мисс Дежардин. На груди у
нее болтался серебряный свисток, и если спортивные трусы на ней были те же
самые, что и в пятницу, никаких кровавых отпечатков ладоней Кэрри там не
осталось.
Не глядя на нее, девочки продолжали молча переодеваться.
- Хороши выпускницы, - спокойным тоном произнесла мисс Дежардин. -
Сколько вам осталось? Месяц? А до весеннего бала и того меньше. Надо
полагать, большинство из вас уже приглашены и приготовили платья. Ты, Сью,
видимо, идешь с Томми Россом. Элен - с Роем Эвартсом. А тебе, Крис, я думаю,
тоже есть из кого выбирать. Кто же этот счастливчик?
- Билли Нолан, - угрюмо ответила Крис Харгенсен.
- Вот повезло-то ему, а? - прокомментировала мисс Дежардин. - Что ты
собираешься подарить ему на торжественном вечере? Салфетку с пятнами крови?
Или может, кусок использованной туалетной бумаги? Я так понимаю, это в
последнее время по твоей части.
Крис покраснела.
- Ну, хватит, я пошла. Я вовсе не обязана все это выслушивать.
Случившееся в пятницу не давало молодой преподавательнице покоя все
выходные. Перед глазами так и стоял образ Кэрри - она плакала навзрыд и
пыталась что-то сказать, а между ног у нее прилепился мокрый тампон. Это - и
ее собственная озлобленная, бесчувственная реакция.
Когда Крис хотела пройти мимо нее в дверь, мисс Дежардин протянула руку
и, схватив Крис за плечо, толкнула к ряду металлических шкафчиков. Та с
грохотом врезалась в побитую дверцу оливкового цвета. Глаза ее стали
круглыми от удивления и неожиданности, а затем черты лица исказила бешеная
ярость.
- Ты не имеешь права - закричала она. - Тебе это так не пройдет! Вот
увидишь... сука!
Кто-то вздрогнул, кто-то судорожно втянул в себя воздух, но все
продолжали смотреть в пол. Ситуация пошла вразнос. Краем глаза Сью заметила,
что Ферн и Донна Трибодо стоят, держась за руки.
- А меня это не волнует, Харгенсен, - сказала мисс Дежардин. - Если ты
- или кто-то из вас - думает, что я сейчас выступаю в роли преподавателя, то
вы здорово заблуждаетесь. Мне просто хотелось дать вам понять, что в пятницу
вы совершили отвратительный поступок. Дерьмовый.
Крис Харгенсен с насмешливой улыбкой на губах глядела в пол. Остальные,
пряча глаза, тоже смотрели кто куда, только не на преподавательницу. Сью
поймала себя на том, что уставилась на душевую кабинку - место преступления
- и рывком отвела взгляд в сторону. Никому из них не доводилось еще слышать,
чтобы учитель характеризовал чей-то поступок словом "дерьмовый".
- Кому-нибудь из вас пришло в голову остановиться и подумать, что
чувствует при этом Кэрри Уайт? Вы хоть когда-нибудь вообще думаете? Сью?
Ферн? Элен? Джессика? Вы, все? Вы считаете ее уродливой. Так вот большего
уродства, чем вы продемонстрировали в пятницу утром, я еще в жизни не
видела.
Крис Харгенсен пробормотала что-то про своего отца адвоката.
- Заткнись! - крикнула мисс Дежардин ей в лицо.
Крис отшатнулась так резко, что ударилась затылком о металлический шкаф
за спиной. Она вскрикнула и принялась тереть затылок.
- Еще одна реплика, - мягко произнесла преподавательница, - и я тебя
отделан?. Хочешь убедиться, что я говорю правду?
Решив, видимо, что она имеет дело с ненормальной, Крис промолчала.
Мисс Дежардин уперла руки в бока и объявила:
- Дирекция определила вам всем наказание. К сожалению, это не мой
вариант наказания. Я бы выгнала вас на три дня и не позволила участвовать в
выпускном вечере.
Несколько человек переглянулись, послышался обиженный ропот.
- Это бы вас точно проняло. К сожалению, администрация школы состоит
целиком из мужчин, и я подозреваю, они не до конца поняли, насколько
отвратителен был ваш поступок. Поэтому - только неделя дополнительных
занятий.
Все облегченно вздохнули.
- Но это будет неделя моих занятий. В - спортивном зале. И я из вас
соки выжму.
- Меня там не будет, - сказала Крис, презрительно сжав губы.
- Твое дело, Крис. Вы все вольны поступать по своему усмотрению. Но
наказанием за пропуск дополнительных занятий будет отстранение от школы на
три дня и недопуск на выпускной бал. Ясно?
Никто не проронил ни слова.
- Отлично. Переодевайтесь. И подумайте хорошенько о том, что я сказала,
- закончила мисс Дежардин и вышла.
Какое-то время все ошарашенно молчали. Затем Крис Харгенсен истерично
выкрикнула
- Ей это так не пройдет! - Она открыла наугад чей-то шкафчик, схватила
чужие кроссовки и швырнула их через всю раздевалку. - Я - ей еще припомню!
Черт бы ее побрал! Зараза! Я ей устрою! Если мы все откажемся...
- Заткнись, Крис, - сказала Сью и с удивлением услышала в своем голосе
тяжелые, безжизненные нотки взрослости. - Заткнись, рада Бога.
- Ладно, но у этой истории будет другой конец, - произнесла Крис,
рывком расстегивая юбку, и потянулась за зелеными спортивными трусами с
модной бахромой понизу - Совсем другой!
Она оказалась права.
Из книги "Взорванная тень" (стр. 60- 61):
Изучая данный случай, я пришел к выводу, что многие из тех, кто
занимался подобными исследованиями - как для научных публикаций, так и для
популярных изданий, уделяют слишком большое внимание бесплодным поискам
проявлений телекинетических способностей Кэрри Уайт в детские года. Если
провести грубую аналогию, то это все равно что годами исследовать ранние
случаи мастурбации в детстве насильника.
В свете этого случай с камнями служит своего рода аномалией. Многие
исследователи ошибочно полагают, что, раз один такой случай обнаружен,
должны быть и еще. Если воспользоваться другой аналогией, это похоже на
решение оградить в Национальный парк Кратер группу наблюдателей за
метеоритами, только потому что два миллиона лет назад туда упал огромный
астероид.
Насколько мне известно, других случаев проявления телекинетических
способностей в детские годы Кэрри не зарегистрировано. Если бы она не была
единственным ребенком в семье, тогда, возможно, в поле зрения исследователей
попали бы по крайней мере слухи о каких-то мелких происшествиях. В случае
Андреи Колинц (более подробное описание см. в Приложении II), сообщалось:
когда ее отшлепали за то, что она залезла на крышу, "сами распахнулись
створки шкафчика для лекарств, откуда посыпались на под склянки, причем
часть из них перелетала через всю ванную комнату, в доме захлопали двери, и
в довершение, опрокинулась на пол стойка со стереоаппаратурой весом около
300 фунтов, а пластинки разлетелись по всей гостиной, попадая в домочадцев и
разбиваясь о стены".
Надо заметить, что это сообщение записано со слов братьев Андреи и
цитируется в журнале "Лайф" от 4 сентября 1955 года. Разумеется, "Лайф" едва
л...
