Исаак Башевис Зингер. Враги. История любви
страница №6
... людьми иустанавливать контакты с научным миром. Из Америки часто приезжали
профессорши - здесь немалое количество образованных женщин - и они
интересовались мной. Моя теща, Шbфра Пуа, сказала мне, что если Маша все дни
и половину ночей проводит без меня - то я ничего не должен ей. Шифра Пуа и
сегодня еще любит меня. Однажды я встретил ее на улице, и она обняла и
поцеловала меня. Она все еще говорит мне "мой сын".
Когда я подучил американскую визу, Маша неожиданно помирилась со мной.
Виза была предоставлена мне не как беженцу, а как ученому. Я получил визу,
не она. Она должна была ехать в Палестину. Два известных американских
университета сражались за меня. Потом меня интригами вытеснили сначала из
одного, потом из другого. Я не хочу сейчас подробно рассказывать об этом,
потому что это не имеет отношения к нашей теме. Я разрабатывал теории и
делал открытия, которые были не по душе большим концернам. Ректор одного
университета совершенно откровенно сказал мне:"Второго краха на Уолл-стрите
мы себе позволить не можем". Я открыл не более и не менее как новые частицы
энергии. Атомная энергия? Не совсем атомная. Я бы назвал ее биологической
энергией. Атомная бомба тоже была бы готова на годы раньше, если бы
Рокфеллер не вставлял палки в колеса.
Американские миллионеры наняли воров, и они ограбили человека, который
сидит перед вами. Они охотились за одним аппаратом, который я
собственноручно собирал на протяжение многих лет. Если бы я создал этот
аппарат - а мне оставалось сделать всего только шаг - то американские
нефтяные концерны обанкротились бы. Но они не могли воспользоваться
аппаратом и химикалиями к нему без моей помощи. Концерны предлагали мне
отступные. У меня были трудности с получением гражданства, и я уверен, что
они ждали подходящего момента, чтобы нарушить мои гражданские права. Можно
десять раз на дню плевать в лицо дяде Сэму, и он будет ухмыляться в ответ на
все это пустяки. Но когда пытается пощупать его ценные бумаги, он
превращается в тигра.
О чем я? Ах, да, об Америке. Что Маша делала бы в Палестина?
Она оказалась бы в лагере для беженцев, который был бы немногим лучше,
чем немецкий. Ее мать больна, в том климате она не протянула бы долго. Я не
хочу строить из себя святого. Незадолго да того, как мы прибыли сюда, у меня
была связь с другой женщиной. Она хотела, чтобы я развелся с Машей. Она была
американка, вдова миллионера, и она была готова оборудовать для меня
лабораторию, чтобы я мог работать независимо от университетов. Но я как-то
еще не был готов к разводу. Все должно вызреть, даже рак. Конечно, я больше
не верил Маше, и действительно, едва здесь мы встали на ноги, как она снова
начала свои старые штуки. Но оказывается, можно жить вместе и без доверия.
Однажды я встретил старого школьного товарища, который признался мне, что
его жена спит с другими мужчинами. Когда, я спросил его, почему он терпит
это, он ответил: "Можно преодолеть и ревность". Можно преодолеть все, только
не смерть.
Как насчет еще одной чашки кофе? Нет? Да, преодолеть можно все. Я не
знаю точно, как она с вами познакомилась, да это мне и безразлично. Какое
это имеет значение? Я вас не упрекаю. Вы мне не обещали, что будете
лояльным, а кроме Того, мы берем в этом мире то, что можем взять. Я беру у
вас, а вы берете у меня. Я знаю наверняка, что здесь, в Америке, у нее до
вас был еще кто-то, потому что я встречался с ним, и он не делал из этого
тайны. Познакомившись с вами, она стала просить меня о разводе, но я не
чувствовал, что чем-то обязан ей, потому что она разрушила мою жизнь. Она
без проблем могла бы получить развод по гражданскому законодательству - мы
уже некоторое время не живом вместе. Но никто но заставит меня согласиться
на еврейский развод - даже величайший из раввинов. Это ее вина, что у меня
до сих пор нет работы. Когда наш брак рухнул, я пытался продолжать научную
работу, но я был в очень плохом состоянии и не мог сосредоточиться на
серьезной работе. Я начал ненавидеть ее, хотя ненависть мне не свойственна.
Я говорю с вами как друг и желаю вам только добра. Мысль моя очень проста:
не вы, так кто-то другой. Если бы я был настолько виноват, как это хотела бы
представить Маша, стала бы ее мать посылать мне поздравительную открытку на
Рош Гашана?
А теперь перехожу к делу. Несколько недель назад Маша позвонила мне и
попросила о встрече. "Что случилось?", - спросил я. Она ходила вокруг да
около, пока я на сказал, что жду ее. Она пришла на взводе, fit to kill, как
говорят здесь в Америке. Я уже знал о вас, но она начала рассказывать мне
все заново, так, как будто эта вчера случилось. Во всех подробностях. Она в
вас влюблена; она беременна. Она хочет ребенка. Она ищет рабби для
бракосочетания - ради своей матери. "С каких это пор ты стала заботиться о
своей матери?" - спросил я ее. Я был в отвратительном настроении. Она села и
забросила ногу на ногу, как актриса, позирующая для фотографа. Я сказал ей:
"Ты вела себя как проститутка, еще когда мы были вместе, теперь плати за
это". Она почти не возражала. "Мы все еще муж и жена", - сказала она. "Я
думаю, нам можно". Я до сих пор не знаю, почему сделал это. Из тщеславия.
наверное. Потом я встретил рабби Ламперта, и он рассказал мне о вас, о вашей
учености, о вашем многолетнем пребывании на том чердаке, и мне все стало
ясно, до боли ясно. Я понял, что она поймала вас в свои сети точно так же,
как меня. Почему ее тянет к интеллектуалам - это был бы неплохой вопрос.
Хотя она связывалась и с вышибалами.
Вот, коротко говоря, все. Я долго не решался рассказать это вам. Я
пришел к выводу, что обязан предупредить вас. Надеюсь со крайней мере, что
ребенок ваш. Похоже на то, что она вас действительно любит, но с таким
человеком, как она, никогда нельзя знать наверняка".
"Я не женюсь ней", - сказал Герман. Он говорил так тихо, что Леон
Тортшинер должен был приложить ладонь к уху.
"Что? Послушайте, об одном хочу сказать вам. Не говорите ей о нашей
встрече. Конечно, я должен был встретиться с вами еще раньше, но вы же
видите - я непрактичный, человек. Я сам на себя навлекаю неприятности. Если
она узнает, что я рассказал вам о том, что было - я не поручусь за
собственную жизнь".
"Я ничего ей не скажу".
"Вы вовсе не обязаны на ней жениться. Такой женщине как-раз неплохо
схлопотать внебрачного ребенка. Кто тут заслуживает сострадания - так это
вы. Ваша жена - она погибла?"
"Да, она погибла".
"Дети тоже?"
"Да".
"Рабби рассказал мне, что вы живете у друга и что у вас нет телефона,
но я вспомнил, что видел ваш телефон в машиной записной книжке. У важных
номеров она всегда делает кружочки и рисует цветы и зверей. Вокруг вашего
номера она нарисовала целый сад с деревьями и змеями".
"Как получилось, что вы сегодня в Бруклине, если живете в Манхэттене?",
- спросил Герман.
"У меня здесь друзья", - сказал Тортшинер очевидную ложь.
"Мне надо идти", - сказал Герман. "Большое спасибо".
"К чему такая сделка? Подождите. Я думаю только о вашем благополучии. В
Европе у людей была привычка, жить скрытно и для самих себя. Там в этом,
наверное, был свой смысл, но здесь-то свободная страна и нет нужды
прятаться. Здесь можно быть коммунистом, анархистом, кем угодно. Здесь есть
религиозные секты, которые, молясь, держат змею в руке - из-за того, что
что-то на эту тему сказано в каком-нибудь стихе книги псалмов. Другие ходят
голые. Маша волочит за собой целый тюк своих тайн. Самая большая глупость
людей, имеющих тайны, состоит в том, что они обманывают сами себя. Маша
рассказывала мне вещи, которые не должна была бы рассказывать. Если бы не
она, я бы этого никогда не узнал".
"Что она вам рассказывала?"
"Что она рассказывала мне, она расскажет и вам. Это только вопрос
времени. Люди охотно рассказывают обо всем, даже о грыже. Мне нет нужды
сообщать вам, что по ночам она не спит. Она курят и разговаривает. Я умолял
ее дать мае поспать. Но демон, сидящий в ней. не дает ей покоя. Если бы она
жила в средние века, то в субботнюю ночь наверняка летала бы на помеле на
свидание с чертом. Но Бронкс - это место, где черт помер бы от скуки. Ее
мать, на свой лад, тоже ведьма, но добрая ведьма: наполовину раввинша,
наполовину прорицательница. Каждое существо женского пола плетет сети, как
паук. Появится рядом муха - тут же попадет в сеть. Если не бежать от них,
они высосут последнюю каплю жизни".
"Я-то уж убежать смогу. Пока".
"Мы могли бы быть друзьями. Рабби - дикарь, но он любит людей. У него
огромные связи, и он может быть вам полезен. Он гневается на меня, потому
что я не хочу выискивать в Книге Бытия намеков на электронику и телевидение.
Но он найдет кого-нибудь, кто сделает это. Он до сути своей янки, хотя я
думаю, что он родился в Польше. Его настоящее имя не Милтон, а Мелех. Он по
любому доводу выписывает чек. Когда он явится в мир иной и должен будет
отчитаться, Он вытащит чековую книжку. Но, как всегда утверждала моя бабушка
Райце, у савана дет карманов".
3.
Зазвонил телефон, но Герман не подошел к нему. Он посчитал количество
звонков и снова обратился к Гемаре. Он сидел за столом, который был покрыт
праздничной скатертью, изучал текст и интонировал его, как это делал
когда-то в школе в Живкове.
Мишна:"И вот обязанности, которые жена выполняет для своего мужа. Она
мелет, печет, стирает, варит, кормит ребенка, убирает постель и прядет
шерсть. Если она привела с собой служанку, то она не мелет, не печет и не
стирает. Если она привела двух, то она не варит и не кормит ребенка; если
трех, она не убирает постель и не прядет шерсть; если четырех, то она сидит
в гостиной. Рабби Элизер говорит:"Даже если она привела ему полный дом
служанок, он должен заставить ее прясть шерсть, потому что ничегонеделание
приводит к болезни духа".
Гемара: "Она мелет? Но это делает вода - имеется в виду, что она
готовит зерно к помолу. Или речь может идти о ручной мельнице. Эта Мишна не
во всем согласуется с рабби Хийя, потому что рабби Хийя сказал: женщина, она
тут только для красоты, для детей. И дальше сказал рабби Хийя: Всякий, кто
желает, чтобы дочь его была прекрасна, должен кормить ее молодыми цыплятами
и заставлять ее пить молоко до тех пор, пока она не вступит в возраст
зрелости..."
Телефон снова зазвонил, и в этот раз Герман не считал звонков. Он
покончил с Машей. Он поклялся, что откажется от всякого мирского честолюбия,
преодолеет распущенность, в которой погряз, когда заплутал, оставив Бога,
Тору и иудаизм. Прошлой ночью он не ложился спать и пытался проанализировать
современного еврея и свой собственный образ жизни. Он снова и снова приходил
к одному я тому же выводу: если еврей хотя бы на шаг отступает от Шульхан
Арух, он попадает в область всего низменного - фашизма, большевизма,
убийств, супружеской неверности, пьянства. Что могло помешать Маше быть тем,
чем она была? Что могло изменить Леона Тортшинера? Что могло удержать от
отвратительных поступков евреев, работавших в ГПУ, капо в лагерях, воров,
спекулянтов и доносчиков? Что могло помешать Герману все глубже утопать в
его болоте? Не философия, не Беркли, Хьюм, Спиноза, не Лейбниц, Гегель,
Шопенгауэр, Ницше и Гуссерль. Все они проповедовали некую мораль, но она не
могла помочь противостоять искушению. Можно одновременно быть спинозистом и
нацистом; можно быть знатоком гегелевой феноменологии и все-таки
сталинистом; можно верить в монады, в дух времени, в слепую волю, в
европейскую культуру и все равно совершать преступления.
Ночью он провел в себе полную инвентаризацию. Он обманывал Машу, Маша
обманывала его. Оба имели одну и ту же цель: в те немногие годы, которые еще
оставались им до того момента, когда настудит тьма, взять от жизни
наслаждений как можно больше - а потом придет конец, окончательный конец,
вечность без вознаграждения, без наказания. без желаний. За этим
мировоззрением, как за ширмой, нарывом разрастался обман и набухал принцип
"сила прежде права". Этого можно было избежать, только обратившись
к Богу. И какая же вера могла дать ему убежище? Не та, которая во имя
Бога организовывала инквизицию, крестовые походы, кровавые войны? Для него
оставался только один выход: вернуться к Торе, к Гемаре, к еврейским книгам.
А что же его сомнения? Но даже если сомневаешься в существовании кислорода,
дышать-то все равно надо. Можно отрицать силу тяготения, но все равно
приходится ходить до земле. Раз он задыхался без Бога и Торы, он должен был
служить Богу и изучать Тору. Он раскачивался и говорил: "И она кормит своего
ребенка. Итак, я бы сказал, что Мишна не согласуется со школой Шамаи. "Если
она дала клятву не кормить ребенка грудью", - говорит школа Шамаи, "она
забирает у него грудь изо рта", а школа Гилеля говорит, "что муж заставляет
ее, и она должна кормить".
Снова зазвонил телефон. Ядвига вышла из кухни, держа утюг в одной руке
и кастрюлю с водой в другой.
"Почему ты не подходишь к телефону?"
"Я больше никогда не буду в праздничные дни подходить к телефону. А
если ты хочешь быть еврейкой, больше никогда не гладь в день Шмини Азерес".
"Но это ты пишешь по субботам, не я".
"Я больше не буду писать по субботам. Если мы не хотим быть такими, как
нацисты. - мы должны быть евреями".
"Ты дойдешь сегодня со мной на куфот?"
"Говори хакафот[7], а не куфот. Да, я дойду с тобой. Если ты
хочешь быть еврейкой, .ты должна совершить ритуальные омовения".
"Когда я стану еврейкой?"
"Я поговорю с рабби. Я научу тебя, как произносить молитвы".
"У нас будет ребенок?"
"Если есть на то воля Божья, то будет".
Ядвига покраснела. Она была вне себя от радости.
"Что мне сделать с утюгом?"
"Отложи его до конца праздничных дней".
Ядвига постояла еще немного, потом пошла в кухню. Герман потрогал
подбородок. Он не брился, у него росла борода. Он решил, .что больше не
будет работать для рабби, потому что эта работа - обман. Он подыщет себе
место учителя иди что-нибудь в этом роде. Он разведется с Тамарой. Он будет
делать то, что делали до него сотни поколений евреев. Раскаяние? Маша
никогда не раскается. Она современная женщина до мозга костей, с тщеславием
и всеми заблуждениями современной женщины.
Самое умное было бы - покинуть Нью-Йорк и начать заново в каком-нибудь
отдаленном штате. Иначе он все время будет стремиться к Маше. Одна мысль о
ней возбуждала его. Беспрерывные звонки телефона говорили ему, какие мучения
она испытывала, как она желала его, как была связана с ним. Он читал
замечания Раши к Талмуду. Он не мог помешать тому, что ее язвительные слова
проникали в него - ее колкие замечания, ее презрение к тем, кто хотел ее и
бегал за ней, как кобель за сучкой в период течки. Она, без сомнения,
найдет, как объяснить свое поведение. Она была способна объявить свинью
кошерной пищей тут же создать основательную теорию, доказывающую это.
Он сидел над Гемарой и пялился на буквы и слова. В этих книгах он был
дома, Его родители склонялись над этими страницами, его деды и бабки, все
его предки. Эти слова никогда не имели адекватного перевода, их можно было
только интерпретировать. Даже фраза за "женщина здесь ради своей красоты"
имела в контексте глубокое религиозное значение. В этом месте он думал о
школе, о женской части синагоги, о покаянных молитвах, о плаче по мученикам,
о жизнях, пожертвованных во имя Божье - но не о косметике и фривольных
развлечениях.
Возможно ли объяснить это постороннему? Еврей брал слова с рыночной
площади, из мастерской, из спальни и освящал их. В Гемаре у слов "вор" и
"разбойник" иные оттенки, они вызывают иные ассоциации, чем в польском и
английском. Грешники в Гемаре воруют и обманывают только для того, чтобы
евреи могли извлечь из этого урок - чтобы Раши мог написать свой
комментарий, чтобы Тозафот мог создать свой великолепный комментарий к
комментарию Раши; чтобы ученые раввины вроде реба Самуэлд Идлиша, реба Меира
Люблинского и реба Шломо Дурие продолжали искать ясные ответы и чтобы оня
могли почувствовать новые тонкости и осознать новые взгляды. Даже язычники,
упоминавшиеся в Гемаре, молились своим богам лишь затем, чтобы талмудический
трактат мог поведать об опасностях языческих богослужений.
Телефон снова зазвонил, и Герману показалось, что сквозь звон он слышит
машин голос: "Выслушай но крайней мере, что я хочу сказать тебе!" По всем
законам судопроизводства обе стороны имеют право высказаться. Герман знал,
что снова нарушает свое слово - но не смог удержаться от того, чтобы встать
и поднять трубку.
"Алло".
На другое конце провода было тихо. Маша не могла выговорить ни слова.
"Кто это?", - спросил Герман.
Никто не ответил.
"Ты шлюха!"
Герман услышал шорох быстрого вздоха.
"Ты жив еще??", - спросила Маша.
"Да, я еще жив".
Снова долго было тихо.
"Что случилось?"
"Случилось то, что я понял, что ты дрянь". Герман кричал. Слова рвались
из него.
"Ты рехнулся!", - возразила Маша.
"Я проклинаю день, когда встретил тебя! Отродье!"
"Боже мой! Что я сделала?"
"Ты заплатила за развод проституцией!"
Герману казалось, что голос, кричавший это, был не его голос. Так ревел
его отец, когда обличал неверующего еврея: гой, дьявол, отщепенец! Это был
древний еврейский вопль - вопль против тех, кто нарушил заповеди. Маша
начала кашлять. Казалось, она задыхается.
"Кто рассказал тебе это? Леон?"
Герман обещал Леону Тортшинеру не называть его имени. Все-таки он
запретил себе лгать. Он молчал.
"Он злобный черт и..."
"Может быть, он и злобный, но он сказал правду".
"Он потребовал этого от меня, но я плюнула ему в лицо. Вот правда! Если
я лгу, то пускай завтра утром я больше не проснусь и пускай я покоя не найду
в гробу. Сведи нас лицом к лицу, и если он отважится повторить эту подлую
ложь, я убью его и себя тоже. О, Господи!"
Маша причитала пронзительно, и ее голос тоже звучал не как голос; это
был глас еврейки прошедших времен, которую несправедливо обвинили в дурном
поступке. Герману казалось, что он слышит голос ушедших поколений.
"Он не еврей! Он нацист!"
Маша плакала так громко, что Герману пришлось отодвинуть трубку от уха.
Он стоял и слушал ее плач. Вместо того, чтобы затихать, плач становился все
громче. Германом снова овладел гнев.
"У тебя был любовник здесь, в Америке!"
"Если у меня был любовник в Америке, то пусть я заболею раком. Пусть
Бог услышит мои слова и покарает меня. Если Леон выдумал это, то пусть
проклятье упадет на его голову. Отец небесный, посмотри, что они делают сом
ной! Если он сказал правду, то пусть ребенок умрет у меня в животе!"
Перестань! Ты воешь как баба!"
"Я не хочу больше жить".
Рыдания захлестнули Машу.
Глава седьмая.
1.
Всю ночь шел снег - крупный и сухой, как соль. На улице, где жил
Герман, были едва видны контуры немногих автомобилей, погребенных под
снегом. Герман подумал, что так выглядели засыпанные пеплом повозки в
Помпеях, когда пробудился Везувий. Ночное небо стало фиолетовым, словно
Земля, каким-то чудом совершив поворот, перешла на новую неведомую орбиту.
Герман вспоминал юность: ханука, как выпускали жир из кур, готовя их для
грядущей пасхи, игры, катание на коньках по замерзшим водосточным канавам,
чтение ежедневного отрывка из Торы, который начинался: "И Иаков жил в стране
своих отцов". Прошлое существовало! Герман говорил сам с собой. Даже если
считать, что время - это не более чем способ мышления, как утверждал
Спиноза, или форма восприятия, как думал Кант - все-таки невозможно
опровергнуть тот факт, что зимой в Живкове печи топили дровами. Его отец,
благослови Господь его память, изучал Гемару и комментарий к ней. в то время
как его мать варила блюдо из перловки, фасоли, картошки и сушеных грибов.
Герман мог почувствовать вкус каши, мог слышать, как читая, бормочет его
отец и как говорит на кухне с Ядвигой его мать, как звенит колокольчик на
санях, на которых крестьянин вывозит из леса дрова.
Герман, в халате и тапочках, сидел в своей квартире. Хотя была зима,
окно было приоткрыто; в щель втекал шум, как будто под снегом стрекотали
бесчисленные цикады. Дома было очень жарко. Дворник топил всю ночь. Пар в
батареях, исполненный невыразимой тоски, пел свою однообразную песню.
Герману казалось, что в шуме, производимом паром, он слышит жадобу: плохо,
плохо; тоска, тоска; болезнь, болезнь, болезнь. Он не зажигал свет, и
комната была наполнена отраженным снежным сиянием, лившимся с неба. Это было
что-то вроде северного сияния, о котором Герман читал в книгах. Некоторое
время он глядел на книжную полку и тома Гемары, которые стояли там в
забвении и пыли. Ядвига не осмеливалась прикасаться к священным книгам.
Герман не мог заснуть. Рабби, найденный Машей, обручил его с ней. По
его расчетам, она была на шестом месяце, хотя этого и не было заметно. А у
Ядвиги тоже не было месячных.
Герман размышляй о еврейской пословице: "Десять врагов не причиняют
человеку столько вреда, сколько он сам" .Но он знал, что все это сотворил не
он сам; тут все время присутствовал его тайный недруг, его демон. Вместо
того, чтобы уничтожить Германа одним ударом, недруг насылал на него все
новые и новые страдания, в которых он запутывался все сильнее и сильнее.
Герман втянул в себя холодный воздух, веявший с океана и пахнувший
снегом. Он выглянул в окно и ощутил желание помолиться, но кому? Какое он
имел теперь право обращаться к высшим силам? Через некоторое время он снова
лег в постель рядом с Ядвигой. Это была их последняя ночь вместе. Утром он
снова отправится в деловую поездку - то есть поселится у Маши.
С тех пор, как во время церемонии бракосочетания он надел кольцо на
Машин указательный палец, она была занята тем, что создавала уют в квартире
и убирала его комнату. Ей больше не было нужно по ночам приходить к нему,
таясь от своей матери. Она пообещала ему не сорится с ним из-за Ядвиги, но
нарушила слово. При любой возможности она проклинала Ядвигу, а однажды у нее
даже вырвалось, что она убила бы ее. Машина надежда, что после того, как она
выйдет замуж, мать прекратит осыпать ее упреками, не оправдалась. Шифра пуа
жаловалась, что понятия Германа о браке - сплошное издевательство. Они с
Германом обменивались только самыми необходимыми словами. Она запретила ему
называть себя "тещей". Шифра Пуа еще глубже погрузилась в свои молитвы, еще
чаще, чем прежде, листала книги и как никогда много читала еврейские газеты
и мемуары жертв гитлеризма. Большую часть времени она проводила в своей
затемненной спальне, и нельзя было понять, размышляет она там или дремлет.
Беременность Ядвиги - это была новая катастрофа. Рабби в синагоге, куда
Ядвига ходила на Йом-Кипур, взял с нее десять долларов, одна из женщин
сводила ее на ритуальные омовения, и теперь Ядвига перешла в иудейскую веру.
Она следовала всем правилам очищения. Она все время задавала Герману
вопросы. Разрешается ли хранить мясо в холодильнике, если там стоит бутылка
молока? Можно ли после фруктов есть молочные продукты? Можно ли ей писать
матери, которая по еврейским законам больше не была ее матерью? Соседки
сбивали ее с толку своими противоречивыми советами, основанными на
местечковых предрассудках. Один пожилой еврей, иммигрант и уличных торговец,
пытался объяснить ее алфавит. Ядвига больше не слушала польские
радиопрограммы, а только еврейские передачи: в этих передачах были сплошные
плачи и вздохи, даже в песнях слышались всхлипы. Она попросила Германа
говорить с ней на идиш, хотя мало что понимала. Все чаще она говорила ему,
что он ведет себя не так, как другие евреи. Он не ходил в синагогу, у него
не было ни талеса, ни филактерий.
Он отвечал ей на это, что пусть лучше позаботится о своих собственных
делах, или возражал: "Тебе не придется лежать в аду на моей доске с
гвоздями", или говорил: "Доставь мне удовольствие, оставь евреев в покое. У
нас и без тебя хватает неприятностей".
"Я могу носить медальон, который подарила мне Марианна?"
"Да, можешь, можешь. Когда ты перестанешь надоедать мне?"
Теперь Ядвига приглашал соседок себе в гости. Они приходили, посвящали
ее в свои тайны, болтали с ней. Эти женщины, которым нечем было занять себя,
преподавали ее иудаизм, учили покупать подешевле и как не дать мужу
эксплуатировать себя. Американская домохозяйка должна иметь пылесос,
электрический миксер, электроутюг и, если возможно, посудомоечную машину.
Квартиру необходимо застраховать на случай пожара и ограбления; Герман
должен застраховать и их самих; ей надо лучше одеваться и не бегать в
деревенских обносках.
Вопрос, какой разновидности идиш учить Ядвигу, вызвал бурные споры
среди соседок. Женщины из Польши пытались учить ее польскому идиш, а литовки
литовскому. Они все время твердили Ядвиге, что ее муж слишком много
путешествует и что если она на уследит, он свяжется с другой женщиной. В
голове Ядвиги укрепилась мысль, что страховой полис и посудомоечная машина
весьма необходимы для сохранения еврейских традиций.
Герман заснул, проснулся, снова задремал и снова проснулся. Его сны
были такими же запутанными, как и его жизнь наяву. Он говорил с Ядвигой об
аборте, но она и слышать не хотела. Разве у нее нет права иметь хотя бы
одного ребенка? А если она умрет, и над ней не произнесут Кадиш? (Она
выучилась этому слову у соседок). Да, а он? 3ачем ему быть деревом с
увядшими листьями?
Она будет ему хорошей женой; она собирается работать вплоть до девятого
месяца. Она будет стирать для соседей, драить полы - и так они смогут
покрыть все расходы. Одна из соседок, у которой сын только что открыл
супермаркет, предлагает Герману место в магазине, и тогда ему не придется
мотаться по всей стране и продавать книги.
Герман обещал Тамаре, что позвонит ей в меблированные комнаты, в
которые она переселилась, но дни шли, а он все никак не мог выполнить
обещание. Как обычно, он запаздывал с работой для рабби. Каждый день он
испытывал страх, что получит письмо из финансового управления, которое
наложит на него тяжкий штраф за то, что он не платит налоги. Любое
расследование сразу же выявит все его обстоятельства. Теперь, когда у Леона
Тортшинера был номер его телефона, неблагоразумно жить в этой квартире.
Тортшинер способен явиться без предупреждения. Герман полагал вполне
вероятным, что Тортшинер собирается погубить его.
Герман положил руку Ядвиге на бедро. Ее тело излучало животное тепло.
Ядвига во сне почувствовала, что Герман хочет ее, и отозвалась, бормоча
что-то и не просыпаясь до конца. "Никакого сна нет", - подумал Герман."Все
обман и видимость".
Он снова задремал, а когда открыл глаза, был уже яркий день. Снег
сверкал в солнечных лучах. Ядвига была на кухне - он чувствовал запах кофе.
Войтысь свистел и пел. Он надевал что-то Марианне, которая пела очень редко,
но зато чистила перышки целый день и особенно большое внимание уделяла
перышкам под крыльями.
В сотый раз Герман подсчитал свои расходы. Он задолжал за квартиру,
здесь и в Бронксе; он должен был оплатить счета за телефонные разговоры на
имя Ядвиги Прач и Шифры Пуа Блох; он еще не заплатил за электроэнергию и газ
и в той квартире, и в этой, и их могли отключить в любую минуту. Он потерял
счета; его бумаги и документы каким-то образом исчезали; наверное, он терял
и деньги."Да, мне поздно стараться изменить что-то", - подумал он.
Через некоторое время он пошел в ванную побриться. Он посмотрел на свое
намыленное лицо в зеркале. Мыло на скулах было похоже на бороду. Из пены
торчал бледный нос и пара светлых, усталых и все-таки молодых и жадных глаз.
Зазвонил телефон. Он подошел к аппарату, взял трубку и услышал пожилой
женский голос. Она запиналась, ей трудно было говорить. Он уже хотел
изложить трубку, когда она сказала: "Это Шифра Пуа".
"Шифра Пуа? Что случилось?"
"Маша заболела", - она начала всхлипывать.
"Самоубийство", - пронзило Германа. "Говори, что случилось!"
"Приезжай скорей - пожалуйста!"
"Что случилось?"
"Пожалуйста приезжай!", - повторила Шифра Пуа. И она повесила трубку.
В первое мгновенье Герман хотел было перезвонить ей, чтобы выяснить
подробности, но он знал, что Шифре Пуа трудно говорить по телефону - она
плохо слышит. Он вернулся в ванную. Пена на его щеках высохла и слезала
хлопьями. Что бы ни случилось, он должен побриться и принять душ. "Пока жив,
нельзя быть вонючим". Он снова принялся намыливать лицо.
Ядвига вошла в ванную. Обычно она открывала дверь медленно и
спрашивала, можно ли ей войти, но в этот раз она забыла всякую
вежливость."Кто сейчас звонил? Твоя любовница?"
"Оставь меня!"
"Кофе остынет".
"Я не буду завтракать. Я сейчас уйду".
"Куда? К любовнице?"
"Да, к любовнице".
"Ты обрюхатил меня и бегаешь к шлюхам. Никаких книг ты не продаешь,
обманщик!"
Герман был удивлен. Столь раздраженным тоном она с ним еще никогда не
говорила. Ярость охватила его."Иди на кухню, или я выгоню тебя отсюда!", -
прорычал он.
"У тебя есть любовница. С ней ты проводишь ночи. Ты собака!"
Ядвига потрясла перед ним кулаком, а Герман вытолкнул ее за дверь. Он
слышал, как она ругается на своем крестьянском наречии: "Scierwa, cholera,
lajdak, parch". Он залез под душ, но шла только холодная вода. Он одевался
быстро, как только мог. Ядвига ушла из квартиры, вероятно, рассказывать
соседкам, что он добил ее. Герман выпил глоток кофе из чашки, стоявшей на
кухонном столе, и выбежал вон. Вскоре он вернулся; он забыл свитер и галоши.
На улице его ослепил снег. Кто-то протоптал дорожку между сугробов. Он пошел
к Мермейд-авеню, где торговцы убирали снег и сгребали его в кучи. Холодный
ветер налетел на него, и даже вся та одежда, что он надел на себя, не смогла
защитить его от холода. Он слишком мало спал и казался себе легким - от
голода.
Он поднялся по лестнице на открытый перрон станции и ждал поезда. Кони
Айленд, с Луна-парком и ипподромом, лежал заброшенный под зимним снегом и
льдом. Поезд промчался вдоль перрона и затормозил, Герман вошел в вагон. На
секунду он увидел в окно океан. Волны разбивались и пенились с гневом. По
пляжу медленно брел человек, и было непонятно, чего он хочет там на холоде -
разве что утопиться.
Герман сел на место под трубами отопления. Он чувствовал, как горячий
воздух поднимается сквозь щели между планками. Вагон был наполовину пуст.
Пьяный лежал на полу. Он был в летней одежде и без шапки. Время от времени
он ворчал себе под нос. Герман поднял с пола грязную, смятую газету и прочел
сообщение о сумасшедшем, который убил жену и шестерых детей. Поезд шел
медленнее, чем обычно. Кто-то из пассажиров сказал, что пути завалило
снегом. Под землей поезд пошел быстрее и наконец прибыл на Таймс-сквер, где
Герман пересел в экспресс на Бронкс. Поездка длилась почти два часа, и все
два часа Герман читал мокрую газету: комментарии, объявления, даже страницу
о скачках и некрологи.
2.
Войдя в машину квартиру, он увидел Шифру Пуа, невысокого молодого
человека (это был врач) и женщину с темным лицом, наверное, соседку. Ее
голова с кудряшками казалась чересчур большой для ее маленького тела.
"Я думала, ты уже не придешь!", - сказал Шифра Пуа.
"На метро долго ехать".
Волосы Шифры Пуа были покрыты черным платков. Ее лицо казалось желтые и
сморщенным, более, чем обычно.
"Где она?", - спросил Герман. Он не знал, спрашивает ли он о живом или
о мертвом человеке.
"Она спит. Не входи".
Врач, круглолицый, с влажными глазами и вьющимися волосами, приблизился
к Герману и спросил насмешливо: "Муж?"
"Да", - сказала Шифра Пуа.
"Мистер Бродер, ваша жена не беременна. Кто вам рассказал это?
"Она сама сказала".
"Кровотечение у нее было, но она не беременна. Ее когда-нибудь
осматривал врач?"
"Я не знаю. Не могу сказать".
"Люди, где, вы думаете, вы живете - на Луне? Вы как будто все еще в
своем местечке в Польше". Врач говорил наполовину на английском, наполовину
на идиш. "Если женщина забеременевает в этой стране, она находит себе врача,
и врач следит за ней. Вся ее беременность была вот здесь!", - сказал врач я
показал указательным пальцем на висок.
Шифра Пуа уже знала диагноз, но всплеснула руками так, как будто
слышала его первый раз.
"Я этого не понимаю, я этого не понимаю. Ее живот рос, и ребенок толкал
ее".
"Все нервы".
"Какие нервы! 3ащити и сохрани нас от таких нервов! Господи, она
закричала, и начались схватки. О, жалкая моя жизнь!", - причитала Шифра Пуа.
"Миссис Блох, я один раз слышала о подобном, случае",- сказала соседка.
"Чего только не бывает с нами, беженцами. Мы так много страдали при Гитлере,
что почти сошли с ума. У женщины, о которой я слышала, вырос большой живот.
Все говорили, что там близнецы. Но в больнице выяснилось, что там были
только газы".
"Газы?", - спросила. Шифра Пуа и приложила ладонь к уху, как будто
совсем оглохла. "Но я же говорю вам, что все эти месяцы у нее не было
месячных. Да, это злые духи играли с нами. Мы выбрались из ада, но ад
последовал за нами в Америку. Гитлер помчался нам вслед".
"Я ухожу", - сказал врач."Она проспит до поздней ночи, а может быть, и
до раннего утра. Когда проснется, дайте ей лекарство. Можно дать ей и
поесть, но не шолет".
"Кто же посреди недели шолет?", - спросила Шифра Пуа."Мы даже по
субботам не едим шолет. Шолет, который приходится готовить в духовке, не
бывает вкусным".
"Я просто пошутил".
"Вы придете еще раз, господин доктор?"
"Я загляну завтра рано утром по пути в больницу. Бабушкой вы станете
через год. Внутри себя она абсолютно в порядке".
"Так долго я не проживу. Один Бог на небесах знает, сколько жизни
отняли у меня эти несколько часов. Я думала, она на шестом месяце - самое
большее на седьмом. Вдруг она кричит, что у нее схватки, и из нее льется
кровь. Это чудо, что я еще жива и еще стою на ногах".
"Да, все это у нее здесь, наверху", - врач показал на лоб. Он пошел,
остановился у дверей и кивнул соседке, чтобы она следовала за ним. Шифра Пуа
выжидала молча, потому что подозревала, что соседка подслушивает за дверью.
Потом она сказала:
"Я так хотела внука. По крайней мере одного. Мы бы назвали его в честь
кого-нибудь из убитых евреев. Я надеялась, это будет мальчик, и мы назовем
его Меир. Но ничего у нас не выходит, потому что нам не везет. О, зачем я
спаслась от нацистов? Я должна была умереть с евреями, а не бежать в
Америку. Но мы хотим жить. Какой смысл в жизни? Я завидую мертвым. Я целыми
днями завидую им. Я не имею права распорядиться собственной смертью. Я
надеялась, мои останки похоронят в Святой Земле, но, видно, мне суждено
лежать на американское кладбище".
Герман ничего не ответил. Шифра Пуа подошла к столу и взяла
молитвенник. Потом снова положила его. "Хочешь есть?"
"Нет, спасибо".
"Почему ты так долго ехал? Ну ладно, я все-таки помолюсь."Она надела
очки, опустилась на стул, и ее бледные губи зашевелились.
Герман осторожно открыл дверь в спальню. Маша спала в кровати, в
которой обычно спала Шифра Пуа. Она была бледной, но выглядела неплохо. Он
долго смотрел на нее. На него нахлынули любовь и стыд. "Что я могу сделать?
Как я могу загладить всю ту боль, что я причинил ей?" Он закрыл дверь и
пошел в свою комнату. Через наполовину замерзшее окно он видел дерево во
дворе, еще недавно покрытое зелеными листьями. Теперь на дереве лежал снег и
висели сосульки. Толстый голубовато-белый покров лежал на куче металлолома и
на металлическое заборе. Снег покрывал мусор, выброшенный людьми.
Герман лег на кровать и заснул. Когда он открыл глаза, был вечер, перед
ним стояла Шифра Пуа и будила его.
"Герман, Герман, Маша проснулась. Пойди и посмотри на нее".
Прошло несколько секунд. прежде чем он понял, где он, и вспомнил, что
случилось.
В спальной горела одна лампа. Маша лежала в той же позе, что прежде,
только теперь у нее были открыты глаза. Она посмотрела на Германа и ничего
не сказала.
"Как ты себя чувствуешь?", - спросил он.
"У меня больше нет чувств".
3.
Снова шел снег. Ядвига приготовила обед из одного блюда, как это делали
в Живкове - смесь перловой крупы, фасоли, сушеных грибов и картошки,
посыпанная красным перцем и петрушкой. Радио передавала песню из оперетты на
идиш, которую Ядвига принимала за религиозное песнопение. Попугаи
реагировали на музыку на свой лад. Они кричали, свистели, летали по комнате.
Ядвига закрыла кастрюли крышками, чтобы попугаи - Боне упаси! - не свалились
туда.
В разгар работы на Германа обрушилась усталость. Он отложил ручку,
откинул голову на спинку кресла и попытался немного вздремнуть. В Бронксе
Маша еще не ходила на работу - она была слишком слабой. Она впала в апатию.
Если он что-то говорил ей, она отвечала ему коротко и деловито, но так, что
дальнейший разговор был невозможен. Шифра Пуа молилась целыми днями, словно
Маша по-прежнему была тяжело больна. Герман знал, что ее денег, если не
добавлять к ним Машину зарплату, не хватит даже на самое необходимое для
жизни, но и у него тоже не было сбережений. Маша назвала ему название
кредитной конторы, где он мог взять сто долларов под высокие проценты, но на
сколько хватит этих денег? Кроме того, в этом случае ему понадобится подпись
поручителя.
Из кухни вышла Ядвига. "Герман, обед готов".
"Я тоже готов - материально, физически, духовно".
"Говори так, чтобы я понимала тебя".
"Я думал, ты хочешь, чтобы я говорил с тобой на идиш".
"Говори так, как говорила твоя мать".
"Я не могу говорить как моя мать. Она была верующая, а я даже не
атеист".
"Я не понимаю, что за вздор ты несешь. Иди есть. Я сделала обед как в
Живкове".
Герман собрался идти, как вдруг позвонили в дверь.
"Видно, к тебе пришла одна из твоих дам - поучить тебя", - сказал
Герман.
Ядвига пошла открывать. Герман перечеркнул последнюю написанную им
страницу и пробормотал:"Что ж, рабби Ламперт, миру придется смириться с
проповедью покороче".Внезапно он услышал приглушенный крик: Ядвига вбежала в
комнату и захлопнула за собой дверь. Ее лицо было белым, а глаза обращены
вверх. Она дрожала и изо всех сил держала дверную ручку, как будто кто-то
рвался в комнату с той стороны."Погром?", - пронзило Германа."Кто это?" -
спросил он.
"Не ходи! Не ходи! О Боже!" На губах у Ядвиги появилась слюна. Она
попыталась преградить ему путь. Ее лицо исказилось. Герман глянул в окно. Из
этой комнаты до пожарной лестницы не доберешься. Он шагнул Ядвиге, и она
схватила его за руки. В этот момент дверь распахнулась, и Герман увидел
Тамару в потертой шубе, шляпе и сапогах. Он сразу понял.
"Прекрати дрожать, идиотка!", - крикнул он Ядвиге. "Она живая!"
"Йезус, Мария!" Голова Ядвиги тряслась. Она изо всех сил прижалась к
Герману и чуть не свалила его.
"Я не думала, что она меня узнает", - сказала Тамара.
"Она живая! Она живая! Она не мертвая!", - прорычал Герман Ядвиге и
начал бороться с ней, желая успокоить ее и оторвать от себя. Она плакала и
прижималась к нему. Ее плач звучал как вой зверя.
Тамара отступила на шаг. "Мне и в голову не приходило, что она может
узнать меня. Меня и родная мать не узнала бы. Успокойся, Ядзя", - сказала
она по-польски."Я не мертвая, и я пришла не за тем, чтобы как привидение
нагонять на тебя ужас".
"О, Божинька!"
И Ядвига обеими кулажами ударила себя по голове. Герман сказал Тамаре:
"3ачем ты это сделала? Она могла умереть от страха"
"Мне очень жаль, мне очень жаль. Я думала, я так изменилась. Совсем не
похожа на то, что было. Я решила посмотреть, как и где ты живешь".
"Ты могла бы по крайней мере позвонить заранее".
"О Боже, о Боже! Что теперь будет?", - плакала Ядвига. "А я беременна".
Ядвига положила руку себе на живот.
Тамара выглядела растерянной, но одновременно казалось, что она сейчас
лопнет от смеха. Герман уставился на нее:"Ты свихнулась или напилась?", -
спросил он.
Едва он произнес эти слова, как ощутил запах алкоголя. Неделю назад
Тамара рассказывала ему, что записалась на прием в больницу. Она хотела,
чтобы ей удалили пулю из бедра. "Ты перешла к крепким напиткам?", - сказал
он.
"Когда человек не справляется со слабыми проявлениями жизни, он
переходит к крепким. У тебя очень уютно". Голос Тамары изменился. "Когда ты
жил со мной, у нас всегда был беспорядок. Повсюду валялись твои бумаги и
книги. Здесь все сияет чистотой".
"Она следит за порядком в квартире, а ты скакала туда-сюда и выступала
с речами на митингах Поалей Цион".
"Где крест?", - спросила Тамара по-польски. "Почему нигде нет креста?
Если здесь нет мезузы, то должен быть крест".
"Вот мезуза", - ответила Ядвига.
"Крест тоже должен быть", - сказала Тамара. "Не думайте, что я пришла
мешать вашему счастью. В России я научилась пить, а когда я выпью стаканчик,
я становлюсь любопытной. Я только хотела посмотреть, как вы живете. В конце
концов, у нас есть кое-что, что нас связывает. Вы оба помните, какой я была,
когда еще была живой".
"Иезус! Мария!"
"Я не мертвая, я не мертвая. Я не живая и не мертвая. На него я не
претендую", - сказала Тамара, показывая на Германа."Он не знал, что я где-то
борюсь за выживание и, вполне вероятно, он всегда любил тебя, Ядзя.
Наверняка он спал с тобой еще до того, как встретился со мной".
"Нет, нет! Я была невинная девушка. Я пришла к нему девственницей", -
сказала Ядвига.
"Что? Мои поздравления. Мужчины любят девственниц. Если бы устраивать
это дело на мужской вкус, то каждая женщина ложилась бы как шлюха, в
поднималась бы снова девственницей. Ну да, я вижу, что я незваный гость, и я
сейчас уйду".
"Пани Тамара, садитесь. Вы нагнали на меня страху, поэтому я так
кричала. Я сварю кофе. Бог свидетель: если бы я знала, что вы живы, я бы
держалась от него подальше".
"Я на тебя не сержусь, Ядзя. В нашем мире полно жадности. Но и ты,
получив его, ничего хорошего не получила", - сказала Тамара, показывая на
Германа. "Все-таки лучше, чем быть одной. И квартира у вас симпатичная. У
нас никогда не было такой квартиры".
"Я сварю кофе. Хотите есть, пани Тамара?"
Тамара ничего не ответила. Ядвига пошла на кухню, ее тапочки неуклюже
шаркали по полу. Она оставила дверь открытой. Герман заметил, что Тамарины
волосы в беспорядке. Под глазами у нее были желтоватые мешки.
"Я не знал, что ты пьешь", - сказал он.
"Ты много чего не знаешь. Ты думаешь, можно пройти через ад и выйти без
увечий. Но нельзя! В России от любой болезни было одно лекарство - водка.
Напьешься, ляжешь на солому или на землю, и все становится безразличным.
Пусть Бог и Сталин творят что хотят. Вчера я была в гостях у людей, которые
содержат винный магазин - здесь, в Бруклине, но в другой его части. Они
подарила мне полную сумку виски".
"Я думал, ты собираешься лечь в больницу".
"Я завтра должна лечь, но не уверена, что хочу этого. Эта пуля",-
сказала Тамара и положила руку на бедро,- "мой лучший сувенир. Она
напоминает мне, что когда-то у меня были родители, дети, дом. Когда ее вынут
из меня, у меня ничего не останется. Это немецкая пуля, но после стольких
лет в еврейском теле она стала еврейской. Может быть, в один прекрасный день
она взорвется, но пока что она тихо лежит во мне, и у нас с ней хорошие
отношения. Вот, если хочешь, ты можешь ее нащупать. Ты и в этом мой партнер.
Тот же револьвер, наверное, убил твоих детей..."
"Тамара, я прошу тебя..."
Тамара состроила презрительную гримасу и показала ему язык.
"Тамара, я прошу тебя!", - передразнила она."Не бойся, она не
разведется с тобой. А если и разведется, ты всегда можешь пойти ко второй.
Как там ее имя? А если и та тебя выгонит, ты можешь прийти ко мне. А вот и
Ядзя с кофе!"
Ядвига вошла, держа поднос, на котором стояли две чашки, сливки, сахар
и тарелка с печеньем. Она повязала фартук и выглядела как служанка, которой
она и была когда-то. Так она подавала Герману и Тамаре до войны, когда они
приезжали из Варшавы. Лицо Ядвиги, минуту назад бледное, теперь было
красным. Капли пота стояли у
нее на лбу. Тамара удивленно посмотрела на нее и засмеялась.
"Садись. Принеси себе чашку", - сказал Герман.
"Я выпью кофе на кухне".
И снова Ядвигины тапочки прошлепали на кухню. В этот раз она закрыла
дверь за собой.
4.
"Я вломилась сюда как слон в посудную лавку", - сказала Тамара. "Когда
все идет вкривь и вкось, трудно хоть что-то сделать правильно. Верно, я
немного выпила, но я вовсе не пьяна. Пожалуйста, верни ее. Я должна ей все
объяснить".
"Я сам ей все объясню".
"Нет, приведи ее. Она наверняка решила, что я пришла забрать у нее
мужа".
Герман пошел на кухню. Дверь за собой он закрыл. Ядвига стояла у окна
спиной к нему. Его шаги испугали ее, и она обернулась. Ее волосы были
взлохмачены, глаза заплаканы, лицо красное и опухшее. Она казалась
постаревшей. Герман еще не успел ничего сказать, а она уже подняла кулаки ко
лбу и запричитала: "Куда я теперь денусь?"
"Ядзя, все останется, как было".
Крик, похожий на шипенье гуся, вырвался из нее. "Почему ты говорил мне,
что она мертва? Ты не продавал книги, ты был у нее!"
"Ядзя, я клянусь тебе как перед Богом, что это не так. Она только
недавно приехала в Америку. Я понятия не имел, что она жива."
"Что мне теперь делать? Она твоя жена".
"Ты моя жена".
"Она сначала. Я уйду. Я уеду обратно в Польшу. Если б только у меня в
животе не было твоего ребенка". Ядвига начала раскачиваться с жалобным
видом, который бывает у крестьянок, оплакивающих мертвых. "Ау-ау-ау".
Тамара открыла дверь. "Ядзя, не плачь так. Я не собираюсь отнимать у
тебя твоего мужа. Я просто зашла посмотреть, как вы живете".
Ядвига бросилась вперед, как будто хотела упасть к ногам Тамары.
"Пани Тамара, вы его жена, пусть так и будет. Это дар Божий, то, что вы
остались в живых. Я отойду в сторону. Я уеду домой в Польшу. Моя мать не
прогонит меня".
"Нет, Ядзя, это тебе делать ни к чему. Ты носишь под сердцем его
ребенка, а я, как говорится, неплодоносящее дерево. Сам Бог забрал моих
детей к себе".
"О, пани Тамара!". Ядвига разразилась слезами и ударила себя обеими
руками по скулам. Она раскачивалась вперед и назад, как будто искала место,
куда бы упасть. Герман посмотрел в сторону двери; он боялся, что ее услышат
соседки.
"Ядзя, успокойся", - твердо сказала Тамара. "Я живая, но я все равно
что мертвая. Говорят, что мертвые иногда возвращаются к живым и приходят к
ним в гости, и я, в некотором роде, именно такой гость. Я хотела только
поглядеть, как у вас тут, но я никогда больше не приду".
Ядвига отняла руки от лица, которое приобрело цвет сырого мяса.
"Нет, пани Тамара. Вы останетесь здесь! Я всего лишь простая
крестьянка, необразованная, но у меня есть сердце. Это ваш муж и ваш дом. Вы
достаточно настрадались".
"Тихо! Я его не хочу. Если ты решила вернуться в Польщу, то
возвращайся, но не из-за меня. Даже если ты уйдешь, я жить с ним не буду".
Ядвига успокоилась. Она смотрела на Тамару, сомневаясь и не веря. "Куда
же вы пойдете? 3десь дом для вас и хозяйство. Я буду готовить и убирать. Я
снова буду служанкой. Так хочет Бог".
"Нет, Ядвига. У тебя доброе сердце, но подобную жертву я принять не
могу. Перерезанную шею не сошьешь заново".
Тамара, собравшись идти, поправила шляпу и несколько прядей. Герман
шагнул к ней. "Не уходи пока. Коли Ядвига теперь знает все, мы могли бы быть
друзьями, и мне придется сочинять на две выдумки меньше".
В этот момент кто-то зазвонил во входную дверь. Это был длинный,
громкий звонок. Оба попугая, сидевшие на крыше клетки и слушавшие разговор,
принялись испуганно летать по кухне. Ядвига выбежала в комнату. "Кто это?",
- крикнул Герман.
Он слышал приглушенные голоса, но не мог разобрать, мужчина говорит или
женщина. Он открыл дверь. В коридоре стояла маленькая пара. У женщины было
бледное, морщинистое лицо, желтоватые глаза и морковно-красные волосы.
Складки на ее лбу и щеках выглядели так, словно их вылепили из глины.
Несмотря на это, она не казалась старой - во всяком случае, ей не было
пятидесяти. Она была в домашнем платье и в тапочках. В руках у нее было
вязанье. Она вязала, ожидая, пока откроют дверь. Рядом с ней стоял крохотный
мужчина в фетровой шляпе с пером, в клетчатом пиджаке, чересчур легком для
холодного зимнего дня, в розовой рубашке, полосатых брюках, коричневых
туфлях и при галстуке, отливавшем желтым, красным и зеленым. Он выглядел
забавно, как иностранец, только что самолетом прилетевший из страны с жарким
климатом и еще не успевший переодеться. Голова у него была длинная и узкая,
нос крючком, щеки впалые, подбородок острый. Его темные глаза смеялись, так,
как будто его визит - не более чем шутка.
Женщина говорила на идиш с польским акцентом. "Вы меня не знаете,
мистер Бродер, но я вас знаю. Мы живем внизу. Ваша жена дома?"
"Дома".
"Добрая душа. Я была с ней, когда она переходила в нашу веру. Еще я
ходила с ней на ритуальное омовение и говорила, что она делать. То, как она
чтит еврейские обычаи - это пример всем еврейкам. Она сейчас занята?"
"Да, немного".
"А это мой друг, мистер Пешелес. Он здесь не живет. У него дом в
Си-Гейт. Еще у него, пусть да не коснется его злой взгляд, дома в Нью-Йорке
и Филадельфии. Он приехал к нам в гости, и мы рассказали ему о вас, что вы
продаете книги, и он с удовольствием обсудил бы с вами кой-какие дела".
"Никаких дел! Совершенно никаких дел!", - прервал ее мистер Пешелес. "Я
делаю дала не с книгами, а с землей, но и этого я теперь больше не делаю.
Что зна...
