Хорхе Вольпи. В поисках Клингзора
страница №3
... собирался держать слово. Просто во время очередного свидания заявилдевушке, что им не следует показываться вместе на улице. Вивьен заметно
огорчилась, даже глаза ее увлажнились, но, как и предвидел Бэкон, ничего не
сказала. Ни единой жалобы, ни упрека, только все то же грустное лицо. На
следующей неделе Бэкон отказался пойти с ней в кино. И вновь Вивьен
промолчала. С тех пор они никогда не бывали вместе на людях. Ему даже не
пришлось объяснять, чем вызвана эта перемена в их отношениях; Вивьен все
понимала и не желала испытывать еще большее унижение, выслушивая надуманные
предлоги.
Рэчел Смит нередко созывала гостей на светские приемы; на одном из них
она познакомила сына с жизнерадостной веснушчатой девушкой, сказав
многозначительно, что ее семья "относится к лучшим в Филадельфии". Бэкону
показалось не скучно общаться с новой знакомой, и танцевать с ней было
приятно, и молодой человек с легкостью обронил к слову, что как раз сейчас
ни с кем не встречается. Ни малейшего воспоминания о своей любовнице не
промелькнуло в мозгу Бэкона, она оставалась где-то за пределами его
сознания, в эротических сновидениях, сексуальных фантазиях, но только не в
этой настоящей жизни. Прошло две недели после званого вечера. Бэкон зачастил
в гости в великолепный дом родителей своей новой подруги. Вивьен несколько
раз приходила к нему, но не заставала.
— Не бросай меня, — твердо и решительно потребовала она, когда
наконец встреча состоялась.
— Мне очень жаль, но рано или поздно мы должны расстаться.
— Почему?
— Иначе быть не может, — только и сказал Бэкон.
— Я обещаю, никто ничего о нас не узнает.
Бэкон и злился на Вивьен все больше, и любил еще сильнее. Как так
получается, он сам не понимал.
— Я должен сказать тебе кое-что, — пробормотал он, не поднимая глаз.
— Я помолвлен. Ее зовут Элизабет... — голос его дрогнул. — Пойми,
по-другому быть просто не могло! Прости, но лучше, чтобы между нами сразу
все стало ясно...
Казалось бы, оскорбленная Вивьен должна встать и уйти, навеки порывая с
ним всякие отношения, однако Бэкон подозревал, что вряд ли произойдет
что-либо подобное. Более того, он почему-то был уверен: что бы ни случилось,
им суждено опять быть вместе, и грустная Вивьен будет все так же приходить к
нему домой и в молчании ложиться в его постель, и им так и не обрести
никогда настоящего счастья друг с другом. Впрочем, пока суд да дело, Бэкона
ожидали более неотложные заботы: надо заниматься подготовкой к свадьбе...
— Ладно, Вивьен. Будь по-твоему.
Институт перспективных исследований располагался в довольно мрачном
строении, снаружи местами заросшем мхом. Внутри не наблюдалось ни деловитой
суеты лабораторий, ни шума и гама беспокойных студентов, поскольку ни те ни
другие здесь просто не существовали. Все,
что требовалось обитателям здания для своей деятельности,
ограничивалось несколькими классными досками, мелом и бумагой. Для желающих
заняться "мысленными экспериментами" тут, несомненно, были созданы идеальные
условия. За толстыми стенами Фулд-холла объединились великие умы
современности: профессора Веблен1, Гедель, Алек-сандер2, фон Нейман, не
говоря уже об отце-покровителе физической науки — самом Эйнштейне. К ним
зачастую присоединялись приезжие знаменитости... Однако Бэкон здесь томился
от скуки.
Все его попытки сблизиться с именитыми профессорами во время
регулярных, ровно в три часа дня, перерывов на чай с печеньем закончились
ничем. Никто из них не проявлял к нему ни малейшего интереса. Устав от своих
ночных размышлений, они разговаривали друг с другом на отвлеченные темы: о
будущем науки, о результатах бейсбольного матча, о том, где бы раздобыть
вина из Европы и как могут американцы есть такую жирную пищу. Бэкон пытался
было затронуть "серьезные" вопросы, но в ответ либо раздавались нервные
смешки, либо его слова наталкивались на полное равнодушие и молчание. Веблен
ценил Бэкона как сотрудника, но при встрече только снисходительно
приветствовал и спешил удалиться; фон Нейман, как и предупреждал заранее, не
более чем терпел его присутствие; остальные ученые были с ним почти не
знакомы, да и не стремились узнать получше. Блестящее будущее, которое, как
он рассчитывал, сулила ему работа в институте, превращалось в недосягаемый,
несуществующий мираж.
Вдобавок ко всему отношения с Элизабет зашли так далеко, что
регистрация брака казалась не за горами. Это ужасало Бэкона. Он не
подозревал, что события будут развиваться столь стремительно.
— Что с вами происходит, Бэкон? — спросил как-то фон Нейман с
присущей ему бесцеремонностью. — Вас что-то гложет? А-а, кажется, я
понимаю... Причина наверняка в женщине, угадал? Женщина — вот источник всех
бед современного мужчины! Это серьезная проблема, Бэкон! Вы когда-нибудь
задумывались, сколько времени мы тратим попусту, мучая самих себя из-за
женщин и пытаясь найти выход из запутанных амурных ситуаций? Да если хотя бы
четверть этого времени посвятить решению физических и математических задач,
наука двинулась бы вперед со скоростью звука! Но, черт возьми, разве можно
не увлечься женщиной!
— Не увлечься и не пострадать, профессор... — пробормотал Бэкон.
— Именно это и делает связь с женщиной такой притягательной! Должен
признаться, меня данная тема тоже интересует и заставляет размышлять. Я, как
вы знаете, человек женатый, но я мужчина еще молодой, значит, могу иногда
обращать внимание на привлекательных женщин, как вы полагаете? — Лицо фон
Неймана зарумянилось. — Послушайте, как насчет того, чтобы после работы
пропустить по стаканчику и продолжить беседу? Отлично, Бэкон! А пока — за
дело!
Фон Нейман опять назначил Бэкону встречу в своем доме. Жена Неймана
ушла к живущим по соседству друзьям играть в бридж, так что мужчины получили
полную свободу для обсуждения интересующих их вопросов. Бэкон уже не
чувствовал прежней неловкости, сидя в этой просторной гостиной.
1. Освальд Веблен (1880--1960) — американский математик.
2. Джеймс Уэнделл Александер (1888--1971) — американский математик.
— Когда мне сказали, что в США запрещен алкоголь, — усмехаясь,
проговорил фон Нейман, доставая из буфета два больших стакана, — я сначала
не поверил. Но шутка обернулась ужасной правдой! Да, с американцами не
соскучишься! Я для того и согласился работать в университете в качестве
приглашенного преподавателя, чтобы иметь возможность ездить каждое лето в
Европу и возмещать потерю жидкости в организме... — Он взял бутылку бурбона
и привычно, как опытный бармен, разлил напиток желтоватого цвета по
стаканам. — Слава богу, они все же опомнились. Воды? Я предпочитаю не
разбавлять. Выпьем!.. Итак! Расскажите-ка, Бэкон, что с вами происходит.
— Да я и сам не знаю, — соврал тот. — Мне казалось, что все будет
по-другому, — но тут же поправился: — Дело не в том, что мне плохо в
институте, профессор, просто боюсь не оказаться в нужном месте в нужное
время...
— Ну и где же вам хотелось бы оказаться?
— Вот это меня и мучит. С одной стороны, лучшего места мне не найти...
Здесь все вы... Но именно по этой причине то, что делаю я, никогда не будет
иметь значения, так мне кажется...
— Какой вы нетерпеливый, Бэкон! Мне тоже когда-то не терпелось,
поверьте. Я вас понимаю, — профессор с опечаленным видом покачал головой.
— По моим наблюдениям, математические способности человека начинают
уменьшаться с двадцати шести лет, так что вам осталось...
— Четыре.
— Четыре! Ужасно, не правда ли? Впрочем, мне уже тридцать восемь, а у
меня еще неплохо получается... — Он сделал пару глотков из стакана и
промокнул губы льняной салфеткой. — И все-таки мне кажется, друг мой, что
вы озабочены чем-то еще, помимо института... И это связано с прекрасным
полом, признавайтесь!
— Боюсь, что да...
Бэкон всегда с благодарностью принимал советы от своего наставника, но
ему не слишком хотелось обсуждать с ним личную жизнь. Вообще, если говорить
прямо, он бы ни с кем не стал ее обсуждать.
— Рассказывайте, что происходит!
— Я знаком с двумя женщинами...
— Я так и знал! У меня наметанный глаз, Бэкон! Все думают, что мы,
математики, витаем в облаках и совершенно оторваны от земной жизни, но это
совсем не так... Наоборот, мы видим и замечаем даже больше, чем нормальные
люди. Нам открыто то, что спрятано от всех остальных. — Он помолчал. — Вы
влюблены в обеих?
— В определенном смысле — да. Не знаю... С одной из них я помолвлен.
Хорошая такая девушка, открытая...
— Но любви нет...
--Да.
— Значит, влюблены в другую.
— Не знаю, как объяснить, профессор... — Бэкон отхлебнул бурбона для
храбрости. — Она не такая, как все... Может быть, я ее вовсе не знаю и не
люблю даже... Мы почти не разговариваем...
— Да, в самом деле, есть о чем задуматься! — прервал его фон Нейман.
— Вы заметили, я опять оказался прав! Сколько ни отрицай очевидного, но
именно такого рода вопросы постоянно занимают наше мужское внимание. --
Профессор одним глотком опорожнил стакан и тут
же налил себе еще. Бэкон едва пригубил свой напиток. — Вот когда может
пригодиться теория игр! Да-да, а вы, наверно, полагали, что это для меня
просто необычный способ убить время, вроде орлянки или покера? А вот и нет,
Бэкон, самое интересное в теории игр то, что она воспроизводит человеческое
поведение. И служит эта теория как раз для того, чтобы выяснить природу
явлений, очень схожих между собой, а именно: экономики, войны, любви... Я не
оговорился! Именно в экономике, войне и любви с наибольшей силой проявляются
человеческая ненависть и стремление уничтожить друг друга. Тут присутствуют
как минимум две враждующие стороны, которые изо всех сил стараются
заполучить для себя побольше выгоды с наименьшим риском...
— Как в том вашем примере с войной...
— Правильно, Бэкон! Хотя в последнее время меня больше занимает
приложение теории игр к экономике, все же давайте-ка рассмотрим сейчас ваш
случай, просто забавы ради. Итак, в игре принимают участие трое: вы и две
женщины, сохраним в тайне их имена, а условно обозначим А и В. Вы будете С.
Теперь расскажите, каковы цели каждого из участников.
— Не знаю, смогу ли... — Бэкону было неловко, как на исповеди, от
волнения даже ладони стали влажными. — Пусть я помолвлен с той, которая А.
Ее цель — выйти за меня замуж. Она только об этом и говорит при каждой
нашей встрече, не терпится ей, ни о чем другом и думать не может. Девушка В
хочет, чтобы я оставался с ней, но это будет невозможно, если я соглашусь
жениться на А.
— Понятно. Чего же хотите вы?
— Боюсь, сам не знаю. Скорее всего, меня устроило бы оставить все так,
как есть... Не хочу ничего менять.
Фон Нейман встал и принялся расхаживать взад-вперед.
— Судя по всему, дорогой мой, вы делаете в этой игре ошибочную ставку.
Бездеятельность в вашем положении может доставить вам неприятности. Даже
законы физики против вас! В любой игре следует наступать, добиваться
преимущества, наносить противнику удар за ударом... Именно так играют обе
женщины. И та и другая стараются загнать вас в угол, а вы лишь пассивно
отступаете. — Фон Нейман вернулся в кресло и положил пухлую ладонь Бэкону
на плечо. — Поверьте — я ведь на вашей стороне, — подобная стратегия
ведет к поражению. В конечном итоге победа достанется А или В. По существу
они, сами того не зная, играют между собой. Вы — не участник игры, юноша!
Вы — приз победителя!
— Что же мне делать?
— Дорогой Бэкон, я лишь пытаюсь растолковать вам суть теории игр. Если
говорить о реальной жизни, то, как вы весьма справедливо заметили в ходе
нашей прошлой беседы, одно дело — понимание, но совсем другое --
волеизъявление. Могу сказать только, что в вашем случае мне видится
единственный выход...
— Какой же, профессор?
— Сожалею, Бэкон, но я — математик, а не психолог... — Румяное лицо
фон Неймана расплылось в самодовольной улыбке. — Вам придется самому искать
решение этой задачки... Еще виски?
Бэкон слышал от кого-то, что Эйнштейн, еще когда жил в Берлине,
пристрастился к пешим прогулкам. Вот и теперь по заведенной привычке
он каждый день ходил пешком из дома в институт и обратно, причем по
дороге любил с кем-нибудь поболтать. Такие беседы заканчивались для многих
настоящим озарением, поскольку именно в эти недолгие минуты гениальный разум
Эйнштейна полностью раскрепощался и был способен на совершенно неожиданные
догадки. Многие именитые ученые специально приезжали в Принстон в расчете
сопровождать профессора во время его прогулок. Бэкону до сих пор не выпало
удобного случая быть представленным Эйнштейну, и он строил планы, как самому
обратиться к великому физику и обменяться с ним хотя бы немногими словами. А
там, глядишь, если повезет, тот соблаговолит принять его в свои постоянные
спутники.
Как-то утром Бэкон решил дождаться профессора около двери его
маленького кабинета в Фулд-холле, выходящей прямо на лестничную площадку. Он
чувствовал себя очень неловко, но не для того же он остался в Принстоне,
чтобы выслушивать бредовые наставления фон Неймана или терпеть безразличное
отношение сотрудников института! Он просто обязан познакомиться с этим
человеком!
Минуты текли так медленно, что можно было подумать, где-то во Вселенной
закупорились трубки, по которым течет время. Вот истинное подтверждение
теории относительности. Он торчал здесь сорок минут, как шпион в засаде или
часовой на посту. Ему уже казалось, что, если профессор вдруг выйдет из
кабинета, это будет равносильно чуду. То и дело кто-то поднимался или
спускался по лестнице, и каждый раз Бэкон здоровался с потерянным выражением
на лице, принимая вид, что забыл, зачем здесь очутился. Он напоминал себе
самому не то какого-то неопытного охранника, не то швейцара, совершенно не
нужного в этом научном учреждении.
Дверь распахнулась. Из нее поспешно вышел Эйнштейн — на нем был черный
костюм, а шевелюра не выглядела такой белой и всклокоченной, как на
фотографиях, — и устремился к выходу. Вот оно — решающее, долгожданное
мгновение! Бэкон заколебался на какую-то долю секунды, но ее хватило, чтобы
профессор преодолел целый лестничный пролет. Он даже не заметил фигуру
напротив двери кабинета, словно перед ним стоял бестелесный призрак, а
просто сразу направился по ступенькам вниз. Догонять его бесполезно: он, как
обычно, отмахнется, и все. Весь замысел в том и состоял, чтобы они
встретились как бы случайно! Бэкон в каком-то полубессознательном состоянии
от злости на самого себя последовал за укутанным в пальто профессором,
держась от него на почтительном расстоянии. Здание Фулд-холла осталось
позади.
Дальше все происходило как в бреду. Бэкон плохо соображал от
возбуждения и страха. Его рассудительности хватало только на то, чтобы,
стараясь оставаться незамеченным, прятаться за припаркованными автомобилями
и растущими по краям улицы толстыми ясенями, которые возникали у него на
пути, словно предупреждая: не суйся куда не следует! Через какое-то время
Эйнштейн вошел в дом номер 112 на шумной улице Мерсер, где проживал вместе
со своей секретаршей Элен Дукас. Бэкон с облегчением вытер рукавом рубашки
пот со лба, повернулся и отправился в обратный путь к Институту
перспективных исследований.
На следующий день Бэкон был настроен решительно. Он попытается
заговорить с Эйнштейном и даже, если придется к слову, признается в своем
нелепом вчерашнем поведении. Это, несомненно, позабавит ге-
/
ниальныйум, обладающий невероятным чувством юмора, и таким образом
сделает их общение еще более легким и приятным. В начале первого пополудни
Бэкон уже стоял около кабинета. Он ощущал себя солдатом, исполняющим приказ
командира. На этот раз Эйнштейн не заставил себя долго ждать. Он буквально
выбежал из кабинета, едва молодой физик занял свой пост на лестничной
площадке. Такой маневр застал Бэкона врасплох. Профессор, как и прежде, даже
не взглянув на него, бросился к выходу.
Бэкон мысленно чертыхнулся. Проклятая застенчивость! Ну вот что. Сейчас
он догонит Эйнштейна и обо всем договорится. И почти догнал, но, когда до
того оставалось всего несколько шагов, понял, что не сможет сказать ничего
вразумительного. И как только понял это, остановился и спрятался за почтовый
ящик — чтобы профессор, обернувшись, не заметил его! Наваждение какое-то!
Словно траектории их движения обречены никогда не пересекаться по неумолимым
законам Ньютоновой механики. Эйнштейн благополучно добрался до дома, где его
ждал обед. Он даже не подозревал о мучительных переживаниях своего
преследователя. Дурак, дурак, дурак! — изводил себя Бэкон на обратном пути
в институт. Какое-то колдовство заставляет его повторять одни и те же
нелепые поступки!
Так, в дополнение к расчетам по заданиям фон Неймана, телефонным
звонкам Элизабет и ночным посещениям Вивьен в жизни Бэкона появилось еще
одно занятие: слежка за стариком профессором. Как это получилось, он и сам
не мог понять. Если рассказать кому-нибудь — не поверят. Может быть, его
предназначение — быть тенью, или отражением, или каким-то полем вокруг
создателя теории относительности? Постепенно ежедневные прогулки до дома 112
по улице Мерсер стали такой же неотъемлемой частью существования, как
перерыв на чай в три часа дня или решение задачек с матрицами, — чем-то
вроде естественной потребности или дурной привычки. Чаще всего Эйнштейн шел
домой один, иногда его сопровождали разные личности — молодые и пожилые,
знаменитые и никому не известные, но все они занимали место, которое по
праву принадлежало Бэкону как самому преданному из последователей
гениального физика.
Однажды Эйнштейн все же обнаружил слежку, хотя для Бэкона это не имело
каких-либо серьезных последствий. В тот день в воздухе висел туман, закрывая
лица прохожих маслянистой пленкой и придавая им неестественно желтоватый
оттенок. Птицы над головой пронзительно кричали, будто у них в гнездах
полыхал пожар. Эйнштейн, шедший прямо перед Бэконом, вдруг ни с того ни с
сего резко повернулся к нему лицом, и тот мгновенно ощутил, как сердце
замерло от ужаса.
— Вы, кажется, работаете в институте? — приглядевшись, спросил
профессор.
Бэкон подумал, что вот наступил столь желанный миг, ему, наконец,
дарована возможность поговорить с этим великим человеком, занимавшим в его
жизни больше места, чем кто-либо, перед которым он преклонялся так же
самозабвенно, как верят в бога.
— Да, профессор, — сказал и замер, ожидая, как пророчества,
продолжения речи гения.
— Ну и сырость сегодня! — зябко поведя плечами, поделился с ним своим
наблюдением Эйнштейн.
И все. Больше ни слова. Не говоря уж о пророчестве или откровении
каком-нибудь. Даже не поинтересовался, как его зовут. Только едва заметно
кивнул головой на прощание и пошел дальше в одиночестве, не обращая ни на
кого и ни на что внимания, кроме разве этого тусклого дневного света,
природа которого так занимала его великий разум. Бэкону вдруг стало весело,
и, хотя поджилки все еще тряслись, он с облегчением рассмеялся, провожая
взглядом неясный силуэт Эйнштейна, растворявшийся в тумане — так постепенно
ослабевает сияние звезды на бескрайних просторах Вселенной. Звездные лучи --
о них столько размышлял великий ученый... На другой день Бэкон вновь
следовал за ним, но уже чувствовал себя уверенно, как солдат, выполнявший
приказ командира.
Типотеза4 О теореме Теделя и законном браке
Настроение Элизабет угадывалось по цвету глаз. Если на душе у нее мир и
покой, они блестели как две черные маслины. Когда же в них загорался жгучий
медный оттенок, Бэкон знал — грядет буря. В такие — непродолжительные,
впрочем — минуты он предпочитал не издавать ни звука и ждать, когда
иссякнет гневный и стремительный поток упреков и угроз. Всякий раз, когда на
нее накатывал очередной приступ ярости (а это случалось довольно часто), все
ее изящное тело, казалось, увеличивалось в несколько раз, словно воротник
возбужденной кобры, и в приливе негодования без следа тонули очарование и
изысканные манеры, которыми она блистала на светских приемах. Вскоре,
однако, собственная озлобленность душила Элизабет и заставляла умолкнуть. Ей
становилось стыдно из-за своей несдержанности, и слезы раскаяния проливались
рекой. Растроганный Бэкон принимался с нежностью целовать милый подбородочек
и длинные каштановые волосы, а она — накапливать желчь, чтобы через
короткое время вновь сорвать на нем свое раздражение.
Бэкон уже убедился, что эти неприятные сцены происходили с
астрономической точностью раз в четыре недели. Он старался с иронией
воспринимать эту неизбежную огорчительную сторону своего жениховства,
которая, мысленно усмехался он, очевидно, уравновешивалась более отрадными
ощущениями после ссоры, когда провинившаяся невеста буквально осыпала его
поцелуями.
Мать Бэкона познакомилась с Элизабет на одном из светских приемов за
многочасовой партией в бридж. Обе женщины успели вдоволь наговориться и
понравились друг другу. "Эта девушка — просто прелесть!" — восторженно
говорила Рэчел сыну и вовсю ее расхваливала — какая та красивая,
талантливая (изучает живопись в одной из нью-йоркских школ!), но самое
главное — какие богатые у нее родители. Элизабет была единственной дочерью
преуспевающего банкира из Филадельфии, который потакал любым прихотям своего
чада. Мать буквально за руку привела Бэкона в ресторан французской кухни на
Пятой авеню, где состоялось его знакомство с Элизабет. С первого взгляда он
понял, что этой девушке суждено занять важное место в его жизни, но не из-за
тех качеств, что расхваливала мать, ему понравилось совсем другое:
маленькое, словно у девочки, тело, непокорные вьющиеся волосы, кото-
рых не удерживали шпильки, ее привычка, вопреки приученности к хорошим
манерам, перебирать пальцами выбившиеся из прически пряди. Его завораживала
агрессивность в поведении Элизабет, присущая всем избалованным детям, ее
дерзкие выходки казались ему лишь попытками скрыть от окружающих свою
неспособность справиться с жизненными трудностями. В общем, если разобраться
до конца, Элизабет нравилась ему потому, что была полной противоположностью
Вивьен!
В тот день в ресторане после съеденного омара она разоткровенничалась и
в ожидании шоколадного десерта рассказала Бэкону о том, что, по ее
разумению, хотел бы услышать от девушки молодой, не обремененный
предрассудками ученый. Говорила о своем увлечении живописью, о том, как
важны для нее искусство и независимость, о том, что считает деньги одним из
многих способов оставаться счастливой. Однако Бэкон — под воздействием
шампанского и особой, казавшейся ему очень чувственной, нотки в высоком
голосе девушки — едва ли постигал смысл ее слов. Он ни разу не взглянул ей
прямо в глаза, зато без труда сосредоточил внимание на том, чтобы мысленно
нарисовать форму грудей под вишневого цвета блузкой, наверняка упакованных в
тонкое ажурное белье европейского производства. Элизабет тем временем с
умным видом продолжала свою лекцию по истории искусства в уверенности, что
сидящее перед ней будущее светило науки по достоинству оценит ее
образованность и неизбежно влюбится.
Из ресторана вышли вместе. Бэкон, словно желая убедиться в широте
взглядов своей новой знакомой, тут же, на улице, взял ее за руку, а потом
даже попытался поцеловать. Элизабет в точности следовала известным
рекомендациям относительно того, как заполучить молодого человека в мужья:
пощечина получилась такая звонкая, что на звук оглянулись прохожие. Потом
суровым голосом она потребовала от него вести себя как подобает джентльмену
и немедленно проводить ее домой. Старый прием опять сработал — Бэкона
ошеломило неожиданное проявление силы в этом хрупком существе, и он высказал
пожелание встретиться вновь. Выждав несколько томительных секунд, Элизабет
нехотя согласилась. С того дня их свидания случались не реже чем дважды в
неделю — как правило, в субботу утром и в воскресенье вечером. Но лишь
через месяц жаждущие губы Бэкона были допущены к неприступной тверди ее
сомкнутого рта.
Вообще-то Бэкон всегда критиковал лицемерную буржуазную мораль. Но
стоило ему оказаться подле Элизабет, как его убеждения рушились, не
выдерживая испытания действительностью. Конечно, у него имелась Вивьен,
которая до трех раз в неделю ложилась с ним в постель без всяких ухаживаний
и церемоний, но это не ослабляло его влечения к Элизабет именно потому, что
та не позволяла прикасаться к себе. Он совсем запутался в своих ощущениях и,
наслаждаясь роскошными формами тайной любовницы, мечтал о девчоночьем теле
Элизабет, чьи нескончаемые занудные монологи, в свою очередь, вызывали у
него вожделенные воспоминания о безмолвной Вивьен.
Бэкон прекрасно понимал, что законы, действующие в человеческом
обществе, так же неизменны, как в классической механике. Рано или поздно то
двойственное положение, в котором он очутился, должно разрешиться
единственно возможным способом: женитьбой на Элизабет. Бросить
очаровательную девушку, которую все вокруг безогово-
рочно прочили ему в жены, ради какой-то убогой чернокожей
простолюдинки? Нет, такого Бэкону не простили бы ни мать, ни друзья, ни даже
его учителя и коллеги! Ему не оставалось ничего другого, как покориться
всесильной судьбе. Свежим мартовским вечером 1942 года при свете луны, как и
подобает по канонам романтизма, он вручил Элизабет купленное накануне
обручальное колечко с голубоватым бриллиантиком. Та, в порыве ликования,
одарила жениха чувственным поцелуем, и ее кошачий язычок впервые проник к
нему в рот, облизывая его жадно и быстро, словно хозяйка, у которой долгое
время руки не доходили до дальнего чулана, собралась наконец вытереть
накопившуюся там пыль. А потом, обнимая жениха на прощание, она взяла его
руку и положила ее себе на левую грудь. Только тогда, ощутив под ладонью
гладкую сатиновую ткань платья, Бэкон понял, что подписал собственный
приговор.
Теперь Элизабет все свое свободное время занималась тем, что ходила по
магазинам и изучала бесчисленное количество свадебных платьев, хотя даже
даты бракосочетания еще не назначили (Бэкону предстояло прежде договориться
об отпуске, отправиться в Филадельфию и получить формальное благословение
отца невесты). Во время свиданий только и разговоров было, что о рисунке
цветочных узоров на материи. Элизабет разъясняла все премудрости пошива с
той же дотошностью, с какой раньше рассуждала о сюрреализме и авангардизме:
у этого платья — огромные красивые рукава в средневековом стиле, но белый
цвет слишком монотонный; у другого прекрасное тонкое кружево, зато складочек
маловато; а третье было бы совсем замечательное, если бы не эти нелепые
воланы на подоле! Правильный выбор не находился, и сделать его, как
догадался Бэкон, было труднее, чем вывести формулу квадратуры круга.
Помимо захватившего Элизабет увлечения цветочками, оборочками и
кружавчиками, Бэкон открыл в ней в этот предсвадебный период еще одну новую
для себя черту — все усиливающуюся ревность. Элизабет стала требовать от
него более частых посещений; чтобы просто побыть возле нее пару часов, ему
теперь приходилось ездить из Принстона в Нью-Йорк помимо суббот и
воскресений также в другие дни недели. Причем эти встречи даже не стали
более интимными; если уж мы столько ждали, охлаждала его пыл Элизабет,
почему бы не потерпеть до брачной ночи?
Элизабет стала добиваться от него отчетов обо всех делах и перемещениях
за день. Три основных вопроса — куда ходил, зачем и с кем — она заучила
наизусть и произносила безошибочно, как "Отче наш". Любое случайно
сорвавшееся с языка лишнее слово, противоречивое замечание или непонятная
обмолвка немедленно влекли за собой подробный допрос, который мог длиться
часами и, в лучшем случае, завершался по телефону после возвращения Бэкона в
Принстон. Все его поступки, не относящиеся к категории "для любимой
женщины", сами собой попадали в разряд "против любимой женщины". В понимании
Элизабет, научные конгрессы, учебные занятия, работа в институте лишь
служили Бэкону формальным алиби, а по сути были проявлениями неверности.
Уже не раз задавал он себе вопрос, почему терпит эти тюремные порядки,
унизительные допросы. Долго искать ответа не приходилось: просто он
чувствовал себя виноватым. Несмотря на вспышки озлобленности, Элизабет
верила ему; получалось, что ее наигранные сцены рев-
ности на самом деле имели основание. Ему хотелось, как он и признался в
разговоре с фон Нейманом, чтобы в отношениях с невестой ничего не менялось.
В конце марта 1942 года фон Нейман сообщил Бэкону, что достопочтенный
профессор Курт Гедель через несколько дней представит на заседаниях ученого
совета института свои новые работы. Как раз в эти дни Бэкон обещал Элизабет
съездить вместе в Филадельфию. Выслушав от него новость, а также объяснения
важности предстоящего события и предложение перенести поездку на следующий
месяц, она просто послала жениха к черту вместе с его дурацкой работой...
Элизабет не раз грозила разрывом, но потом всегда сама искала встречи, так
что в данном случае Бэкон решил даже не оправдываться. Его интерес к Геделю
был слишком велик, чтобы обращать внимание на женские капризы. Ему даже
подумалось, что неплохо бы отдохнуть от нее недельку-другую и заодно
хорошенько подумать о своем двусмысленном положении.
— Мне правда очень жаль, Элизабет, — сказал он в завершение их
разговора по телефону, — но я не могу не присутствовать на ученом совете.
Профессор Гедель был невзрачным, худым как жердь человеком с лицом,
похожим на морду опоссума или мускусной крысы. Он обладал гениальным
логическим мышлением. Десять лет назад, опубликовав одну только статью, он
потряс основы современной математики, а спустя восемь лет Институт
перспективных исследований принял его в число постоянных сотрудников.
На протяжении двух тысячелетий математика оставалась для человечества
самым точным и совершенным инструментом, применяемым миллионами людей в
повседневной практической деятельности, но имелась ли полная уверенность в
том, что в ее безграничной универсальности не содержится разрушительное
начало, какой-нибудь вирус или грибок, который может занести заразу во все,
что достигнуто с ее помощью?
Греческие математики, открыв парадоксы, первыми заподозрили опасность.
Зенон1, а позднее и другие исследователи обнаружили, что строгое применение
логики в решении арифметических и геометрических задач иногда приводит к
бессмысленным или противоречивым результатам.
В 2900 году профессор Геттингенского университета Давид Гильберт2
выступил на открытии математического конгресса в Париже с докладом,
известным с тех пор как "Программа Гильберта".
— Программа Гильберта стала библией математиков и логиков всего мира,
— объяснял фон Нейман в разговоре с Бэконом. — Решение даже одной из
поставленных в ней проблем принесло бы счастливчику всемирную славу.
Представляете, что тут началось? Сотни молодых ученых во всех уголках мира
ломали голову над Программой Гильберта. Все словно помешались... В конце
концов с одной из проблем справился Гедель в 1931 году. Его имя тогда было
почти никому не известно. В опубликован-
1. Зенон Элейский (ок. 490--430 до н. э.) --древнегреческий философ,
известен знаменитыми парадоксами (апориями).
2. Давид Гильберт (1862--1943) — немецкий математик.
ной им статье под заголовком "О формально неразрешимых теоремах в
'Principia Mathematica'1 и подобных системах. Часть I" Гедель, не оставляя
места сомнениям, утверждал, что в любой системе, будь то наука, язык общения
или личность, существуют формулы и утверждения, которые являются правдивыми,
но не могут быть доказаны. Какие бы усилия ни прилагало человечество,
обогащая и совершенствуя свои познания, в них всегда отыщутся незаполнимые
пробелы и пустоты, противоречивые доводы, прорастающие сорняками сомнений в
благоухающем саду цивилизации. Теорема Геделя совершила в математике такой
же переворот, что и теория относительности Эйнштейна и квантовая теория
Нильса Бора — в физике: эти науки перестали быть точными, перестали являть
собой системы неопровержимых законов. Открытие Геделя сделало истину еще
более своенравной и неуловимой...
Распростертое тело Вивьен выделялось темным рельефным пятном на белой
простыне. Она постучалась к Бэкону вскоре после наступления сумерек. Открыв
дверь, он увидел на сливающейся с ночью черной коже ее больших рук блестящие
капельки мелкого дождика, упорно моросившего весь день. Всего три дня прошло
с того неприятного телефонного разговора с Элизабет, когда Бэкон сообщил о
своем решении отказаться от поездки к ее родителям в Филадельфию и вместо
этого присутствовать на лекциях Геделя. Тогда же он дал себе слово, что
перестанет встречаться с Вивьен. Однако при ее появлении не смог
противостоять соблазну и теперь, нежно касаясь губами мочек ее ушей,
вспомнил о своем обещании без всякого сожаления.
Им овладело чувство свободы, словно ему удалось избавиться от злого
колдовства. Впервые после долгого перерыва он вновь в полной мере испытывал
былое наслаждение, лаская эту женщину. Если раньше Вивьен казалась ему
печальной и загадочной, то сейчас — беспомощной и невинной. Ему хотелось
загладить свою вину перед нею, обиду, которую ей приходилось переживать уже
несколько месяцев из-за его предательства. Бэкон сам раздел ее, будто
ребенка перед купанием в ванне, потом приник к ее губам в долгом,
чувственном поцелуе (такого излишества он никогда ранее себе не позволял),
поглаживая рукой черные, в мелких кудряшках волосы. После этого уложил в
постель и овладел с такой нежностью и деликатностью, словно она была
девочкой, впервые занимающейся любовью. Неизменным оставалось только
молчание, с которым он погружался в ее плоть осторожными, размеренными
движениями...
— Ты любишь ее?
— Нет... — произнес он. — Не знаю... Вивьен, постарайся понять...
— Ты хочешь жениться на ней?
--Да...
— Зачем, ведь ты ее не любишь!
— Знаешь, есть вещи, о которых не спрашивают... Просто так должно
быть, по жизни... Каждый человек женится, заводит детей, умирает... Она
красивая, богатая, матери моей нравится...
— И у нее белая кожа...
1. Принципы математики (лат.).
— Это не имеет значения.
— Нет, имеет, и ты это знаешь!
— Послушай, Вивьен, ты ведь с самого начала понимала, что у нас с
тобой... Я ничего тебе не обещал.
— Как ты можешь что-то обещать, если даже не помнишь моего настоящего
имени! — Вивьен отодвинулась от Бэкона и встала с кровати. Голос ее звучал
совершенно спокойно, и ничто в поведении не выдавало раздражения или
недовольства. Она принялась неторопливо собирать свою разбросанную по полу
одежду. — Ладно, не будем больше об этом.
Бэкон неотступно следил за ней глазами. У него возникло ощущение, будто
его взгляду неожиданно предстало содержимое давно забытой шкатулки,
наполненной старыми фотографиями и памятными вещицами.
— Вивьен, пожалуйста... — не поднимаясь с постели, проговорил он
сдавленным голосом после некоторого молчания. — Не уходи... Побудь со мной
этой ночью... На улице дождь... Только сегодня! Хочется утром проснуться
рядом с тобой.
Когда Бэкон открыл глаза, еще только светало. Несколько секунд он
разглядывал распростертое перед ним женское тело. В неярком утреннем свете
Вивьен была прекрасна. Стараясь не шуметь, Бэкон встал и начал собираться.
Стоя под душем, он все время ловил себя на ощущении приятной
умиротворенности. Это чувство не покидало его с того мгновения, когда он
очнулся от сна и обнаружил рядом с собой Вивьен. Его кожа пропиталась
запахом духов, который не смывался ни водой, ни мылом и напоминал о ней, как
ни старался он переключить мысли на предстоящий рабочий день и назначенную
на сегодня лекцию профессора Геделя. Он быстро побрился, оделся и, прежде
чем отправиться в институт, не удержался, подошел к Вивьен и легонько
поцеловал ее в лоб.
За последние дни Бэкон очень многое разузнал о Геделе и его прошлом,
так что мог бы даже написать биографию ученого. Все институтские профессора
отзывались о нем с уважением и восхищением, хотя близкие знакомые давали
понять, что общаться с ним порою не легче, чем постичь его головоломные
теоремы. И он был одним из немногих друзей Эйнштейна.
Гедель впервые объявился в Институте перспективных исследований в 1933
году по приглашению прочитать цикл лекций, в то время он еще являлся
профессором Венского университета. Естественно, что его выступления
посвящались тогда математике и ее формально неразрешимым теоремам и вызывали
у слушателей чрезвычайный интерес, иногда даже похожий больше на нездоровый
ажиотаж. Не каждый ученый, за исключением, очевидно, Эйнштейна, мог
похвастаться на своих лекциях подобным сосредоточенным вниманием аудитории.
Освальд Веблен, организовавший приезд Геделя, нарадоваться не мог, с каким
восторгом его принимали.
Все шло как по маслу, когда вдруг однажды Гедель объявил Веблену, что
должен возвратиться в Европу немедленно и потому прерывает курс лекций. Не
обладая умением изобретать подходящие предлоги, он просто сказал, что
испытывает непреодолимое желание вернуться домой и
ничего не может с собой поделать. Принеся извинения всем профессорам
института, Гедель отправился восвояси. Прошло время, и осенью 1934 года
стало известно, что его поместили на лечение в расположенную под Веной
клинику Уэстэнд для психических больных с диагнозом "глубокая депрессия".
Годом позже Гедель вновь почтил своим присутствием ученое сообщество
Принстона, приехав опять с курсом лекций. Вскоре после аннексии Австрии
гитлеровской Германией в 1933 году Гедель теряет место в Венском
университете, и, что еще хуже, его призывают на военную службу, несмотря на
слабое здоровье. В январе 1940 года он решает уехать в США вместе с Адель
Нимбурски, недавно ставшей его женой. Плыть через Атлантику показалось
супругам слишком опасным, и они предприняли целую одиссею, отправившись
сначала в Россию, затем на транссибирском экспрессе добрались до Японии, а
там, в Иокогаме, поднялись на борт корабля, доставившего их 4 марта 1940
года в Сан-Франциско. Еще через несколько дней Эйнштейн встречал обоих в
Принстоне.
Бэкон вошел в зал, где должна была состояться лекция, и сел в последних
рядах. Он ожидал появления Геделя с таким же нетерпением, какое испытывал,
предчувствуя приход Вивьен. А когда увидел его входящим в зал, то решил, что
тот больше похож на священника или раввина, чем на математика. Нос длинный и
обвислый, как у индюка, ничего не выражающие маленькие глазки прячутся за
толстыми затемненными стеклами очков. Между тем Бэкон, как и все
присутствующие, знал, что этот худощавый жилистый человек — настоящий
гений, один из тех меланхоличных мудрецов, которые вынуждены расплачиваться
за свою одаренность здоровьем собственного рассудка. Ему было тогда только
тридцать шесть лет — на три года меньше, чем фон Нейману.
Когда Бэкон вечером вернулся домой, Вивьен была уже там. Это было
прямым нарушением его неоднократных наставлений и их договоренности. До его
появления Вивьен вымыла пол, поснимала со стен приколотые кнопками клочки
бумаги, на которых Бэкон ежедневно записывал все, что придет в голову,
стерла с письменного стола давний слой пыли. Потом легла, как обычно, в
постель поверх простыней, только на этот раз не снимая кофточки фиолетового
цвета и черной юбки, и дожидалась его с безучастностью обреченной на казнь
жертвы. Бэкон не единожды повторял ей, что не любит, когда посторонние
дотрагиваются до его вещей, вторгаясь в тот особый, удобный для него
беспорядок, сложившийся за многие годы. И все же Вивьен осмелилась
напоследок поступить вопреки его глупым, никому не нужным привычкам. Если уж
он отошел от правила сохранять холодность в их отношениях и тем самым
пересек запретную черту, то и она отплатит ему тем же. Едва ступив за порог,
Бэкон сразу заметил, что его берлога неожиданно засияла чистотой. Он
медленно озирался, и на лице его нельзя было прочесть ни раздражения, ни
восторга. Наконец его глаза встретились с печальным взглядом Вивьен.
— Ты что здесь делаешь? — довольно грубо выпалил он, с грохотом
швырнув в сторону свой портфель.
— Я так и знала, что ты будешь злиться...
Бэкон медленно приблизился к ней, как хищник подкрадывается к
беспомощному животному. Она даже не сделала попытки подняться. Без всякого
предисловия Бэкон припал губами к ее голым ступням, потом принялся целовать
колени и бедра, потом, в одно мгновение сорвав с нее одежду, как кожуру
спелого, сочного тропического плода, покрыл поцелуями ее живот и грудь...
Примерно через два часа Вивьен остановила его.
— Мне пора, — сказала она, не выпуская его из своих объятий.
— Куда ты?
— Уже поздно.
- Не ходи никуда, оставайся!
— Не забывай, что ты скоро женишься... — напомнила она.
— Именно поэтому ты должна остаться! — Бэкон даже не пытался щадить
ее чувства. — У нас мало времени, так давай не будем его терять!
— Неужели ты не понимаешь, что так только хуже сделаешь? Расставаться
будет еще тяжелее...
— До этого еще дожить надо, Вивьен. Неизвестно, как все обернется...
Мы не можем с уверенностью сказать даже, пойдет завтра дождь или нет. Так
зачем заранее забивать себе голову тем, что будет, если у нас уже есть то,
что есть?
— Вчера ты говорил совсем другое...
— Вот видишь! — торжествующе воскликнул Бэкон. — Вот тебе
доказательство, что не следует пренебрегать тем, что имеем сегодня!
И Вивьен, и Бэкон понимали — они оба обманывают друг друга или,
точнее, скрывают от себя самих правду. Словно горький пьяница, который
принимается самозабвенно вытряхивать из бутылки в стакан последние, до
капли, остатки зелья, Бэкон принял бездумное решение остаться с Вивьен по
меньшей мере пока длится курс лекций Геделя — время, в течение которого он
рассчитывал не встречаться с Элизабет.
Сначала ей хотелось как следует проучить Бэкона, поэтому Элизабет изо
всех сил сопротивлялась желанию увидеться с ним или позвонить по телефону --
слишком велика была уверенность, что он не выдержит первым, раскается в
своем упрямстве, станет молить о прощении, и вот тут-то наступит удобный
момент, чтобы выдвинуть свои условия и завладеть им раз и навсегда.
Еще никогда перерыв в их общении не был таким долгим. По мере того как
проходили дни, все труднее становилось переносить разлуку. Они словно
соревновались друг с другом (наподобие Ахиллеса с черепахой, как сравнивал
позже Бэкон, когда его постигла участь черепахи), причем победителя ожидал
приз в виде права принимать решения и навязывать свою волю побежденному.
Элизабет прекрасно понимала, что результат этого соревнования отразится на
всей ее дальнейшей жизни, и не собиралась сдаваться. Каждый раз, когда ее
охватывал особенно сильный приступ тоски и рука сама тянулась к телефону,
готовая набрать номер Фрэнка, девушка останавливала себя и утешалась тем,
что ему, несомненно, сейчас не менее тяжело.
Но все испортил приснившийся ей кошмар, в котором она якобы тяжело
заболела и умерла, а Бэкон устроил праздник, вместо того чтобы оплакивать ее
кончину. Элизабет проснулась в слезах и в полной уверенности, что тактика ее
ошибочна. А если он никогда не позовет ее?
Если он на самом деле и не любил ее никогда? Впервые в ней шевельнулось
сожаление по поводу своего упрямства и вспыльчивости. Наверно, она требовала
от него слишком многого! Как же глупо она вела себя! Кому нужны все эти
страдания, эта разлука, зачем подвергать бесцельным испытаниям его чувства,
ведь ей самой надо только, чтобы он был рядом! Нет, нельзя допустить, чтобы
они расстались из-за глупой обиды и злой гордыни. Еще есть время исправить
ошибку!
Нагруженная сумками и пакетами, Элизабет подошла к двери жилища Бэкона.
Было одиннадцать часов утра, и он, конечно, в институте. В пакетах были сыр
и вино, фрукты, презервативы и забавный игрушечный поезд. Элизабет еще ни
разу не была в квартире у Бэкона, предпочитая, чтобы он навещал ее либо они
встречались в кафе и ресторанах. Однако она с самого начала настояла на том,
чтобы он дал ей запасной ключ. Теперь вот ключ пригодился, и Бэкона ожидал
приятный сюрприз и несомненное свидетельство примирения!
Зал для лекций был заполнен почти до отказа. Однако, как с уверенностью
полагал Бэкон, лишь немногие из присутствующих — среди них сидящие в первых
рядах Веблен и фон Нейман — могли в полной мере оценить значение слов,
которые произносил Курт Гедель. Он сильно смущался и старался не встречаться
глазами со слушателями, устремляя взгляд сквозь стену куда-то вдаль. В тот
день Гедель раскрывал перед аудиторией свой метод доказательства так
называемой континуум-гипотезы, впервые упомянутой математиком Георгом
Кантором1 в теории множеств.
Вдруг Гедель запнулся и замолчал, не понимая, что происходит. Тяжелая
деревянная дверь распахнулась и с грохотом захлопнулась, нарушив царившую в
зале мертвую тишину. Веблен и другие профессора поднялись со своих мест,
взгляды всех присутствующих устремились на молодую женщину, бесцеремонно
вторгшуюся в аудиторию.
— Ты здесь? — сердито выкрикнула она, не обращая никакого внимания на
целое собрание незнакомых людей. — Ты мне врал! Все время врал, трус
несчастный!
Со своего места в последнем ряду Бэкон видел лишь силуэт своей невесты.
Что делать — встать и сказать, чтоб успокоилась, или, наоборот, лучше ей
сейчас не показываться? Гедель продолжал ошеломленно молчать. Элизабет с
искаженным от ярости лицом вглядывалась в присутствующих, разыскивая среди
них виновного в измене и нанесенной ей обиде.
— Ради бога, мисс, не знаю, кто вы и что вам надо, только прошу вас
покинуть аудиторию! — нашелся Веблен. — Здесь проходит научная
конференция, пожалуйста, дайте профессору возможность продолжить свое
выступление...
Элизабет и бровью не повела. Зато ее взгляд, наконец, уперся в
переполненные ужасом глаза жениха.
— Вот ты где! — вновь разнеслось по залу. — Ты что же, надеялся, что
я никогда не узнаю? Что сможешь и дальше спать с этой черной шлюхой? За
полную идиотку меня держишь?!
1. Георг Кантор (1845--1918) — немецкий математик.
— Элизабет, прошу тебя, — умоляюще воззвал к ней Бэкон, лишенный
возможности и дальше разыгрывать свою непричастность к происходящему. --
Потом все уладим...
— Нет уж, никаких потом! Говори сейчас, не успокоюсь, пока все мне не
объяснишь! — Она стала приближаться, не спуская с Бэкона глаз, из которых
струились жгучие слезы обиды. Ее упрямство начинало злить его.
— Господин Бэкон, — решительным тоном обратился к нему Веблен,
одновременно указывая пальцем на выход, — объясните мисс, что она мешает
проведению весьма важной научной конференции! Вы меня понимаете?
К этому времени Элизабет уже добралась до того, кто послужил причиной
ее гнева. Едва Бэкон попытался взять ее за руку, чтобы выпроводить из зала,
как тут же получил звонкую пощечину. Она прозвучала громко, будто удар
мухобойки по оконному стеклу, так что у всех присутствующих, кроме, может
быть, Геделя, одновременно вырвалось дружное: "О-ох!" Для Бэкона это стало
последней каплей, переполнившей чашу терпения. Не в силах больше переносить
унижение, он, не успев даже подумать, влепил невесте ответную пощечину, не
такую сильную, но которая, из-за какого-то акустического феномена,
прозвучала еще громче, чем первая.
— Это недопустимо, господин Бэкон! — взорвался Веблен, тогда как
стоящий рядом фон Нейман не смог сдержать удовлетворенный смешок. — Я
все-таки вынужден настаивать, чтобы вы покинули помещение и позволили нам
продолжать!
Ошеломленная Элизабет ничего не замечала вокруг. От пощечины у нее
помутилось в голове, ею овладели апатия и сонливость. Хотелось только одного
— заснуть в объятиях Бэкона и выспаться вдоволь. Профессор Гедель испуганно
наблюдал за ней, ничего не понимая и по-прежнему стоя перед аудиторией,
потерявшей к нему всякий интерес.
— Она жила у тебя дома, — всхлипывала Элизабет, увлекаемая Бэконом к
двери под взглядами его коллег. — Ты держал эту черную шлюху у себя дома...
Последнее, что увидел Бэкон, выходя из зала, — возмущенное лицо
Веблена, ясно говорившее без слов, что так блестяще начавшаяся карьера
молодого ученого бесславно оборвалась и его дни в институте сочтены. Почти
волоча обессиленное тело своей невесты — бывшей невесты, уничижительно
мелькнуло у него в голове, — Бэкон едва ли мог в достаточной мере осознать
значение происходящего; совершенно неожиданно все главные составляющие его
жизни — Элизабет, институт и Вивьен — столкнулись и разбились, как три
самолета, с огромной скоростью летевшие навстречу друг другу. Бэкон затащил
Элизабет в соседнюю аудиторию, посадил ее на стул и сел рядом сам, не
решаясь обнять или даже дотронуться до нее. Через несколько минут она пришла
в себя, поднялась и нетвердой походкой направилась к выходу, бросив ему
через плечо что-то обидное.
Тем временем рядом, в конференц-зале, профессор Гедель заявил
собравшимся, что не может продолжать читать лекцию, и безудержно разрыдался,
а фон Нейман принялся его утешать...
Гипотеза 5 О том, как Бэкон уехал в Германию
Фрэнк Эйделотт, сменивший Флекснера во главе Института перспективных
исследований, ...
