Хорхе Вольпи. В поисках Клингзора
страница №2
...о магазинов.— Ну так что, сыграем партию? Правила ты теперь знаешь!
— Да, сэр, — сразу согласился Фрэнк.
Чарльз полностью отдался игре. Начиная с дебютной комбинации, он
внимательно продумывал каждый ход, словно сверяясь с картой местности или
поддерживая связь со своим штабом, который салютовал ему из воображаемого
гарнизона. В тот вечер отец, не щадя сына, выиграл у него семь партий
подряд, объявляя всякий раз унизительный мат королю. Его понятия о
воспитании не позволили ему схитрить и дать сыну одержать хотя бы одну
утешительную победу. В жизни — как на войне: чтобы не погибнуть, надо не
только уметь хорошо прятаться, но и научиться каждый день выбираться из
окопов и по минному полю идти в атаку на врага.
— Ошибочка вышла, — пробормотал Чарльз после своего первого поражения
и, чтобы продемонстрировать высокий спортивный дух, раскурил гаванскую
сигару. — Впрочем, ты тоже играл неплохо.
На следующий день он не стал дожидаться, когда сын попросит его сыграть
в шахматы. Мальчик вернулся домой из школы (к тому времени ему уже
исполнилось восемь лет) и увидел, как отец расставляет на доске фигуры.
Каждую из них он предварительно протер тряпочкой, будто готовил нерадивых
солдат к утреннему смотру.
— Ну что, начнем?
Фрэнк почувствовал, что отец настроен серьезно. Тогда он решительно
отбросил в сторону школьный ранец и сел к доске, готовый не просто к игре,
но к настоящему бою не на жизнь, а на смерть. После нескольких часов
сражения счет был в пользу мальчика; он выиграл первую, третью, четвертую и
пятую партии. Обескураженный отец победил только во второй и шестой, утешая
себя тем, что ему хотя бы удалось выиграть в завершающей партии, после чего
поспешил встать из-за стола, ссылаясь на поздний час и на то, что у него
есть важные дела.
Чарльз стал все чаще проигрывать в шахматы и из-за этого относился к
сыну еще суровее. Мрачное настроение почти не покидало его, а через
несколько месяцев превратилось в хроническую депрессию. За год количество
проигрышей намного превысило число удачных для него партий, тогда он
прекратил играть с сыном в шахматы. Прошло еще несколько месяцев, и Чарльз
умер от инфаркта. Фрэнк так и не узнал, ощущал ли когда-нибудь этот
нелюдимый, скупой старик хотя бы малейшую гордость по поводу успехов сына.
Поначалу наличие знаменитого тезки1 не казалось Фрэнсису большой
неприятностью: ну мало ли на свете людей, имеющих одинаковые, весьма
распространенные имена — Джоны, Мэри, Роберты. Например, второго мужа
матери звали Товий Смит, и его ничуть не смущало, что такую же фамилию носят
еще тысячи людей. Вот только никто его не спраши-
1. Фрэнсис Бэкон (1561--1626) — английский философ, родоначальник
английского материализма. Его учение оказало огромное влияние на развитие
науки и философии. Избирался в парламент, занимал важные посты в
правительстве Англии. Ушел с государственной службы в связи с тем, что был
осужден по обвинению во взяточничестве.
вал с ехидством, как Фрэнсиса: "Вы, наверно, тоже станете гением,
господин Бэкон?" Самое худшее, он действительно верил, что так и будет.
Однако остальным казалось совершенно недопустимым, что из еще одного
Фрэнсиса Бэкона может получиться блестящий ученый. И никто не упускал случая
сравнить Фрэнсиса с "настоящим" Бэконом, словно он был неудачной или
сомнительной копией утерянного оригинала.
Со временем обида на шуточки по поводу имени потихоньку начала
улетучиваться из сердца Фрэнсиса. Зато его все больше интересовала личность
английского ученого, ставшего их причиной. Нынешний Бэкон буквально
преследовал прежнего с той же навязчивой неутомимостью, с какой подросток
каждый день старается обнаружить в своем отражении в зеркале малейшие
признаки взросления. Было как-то неловко вычитывать в книгах собственное имя
и в то же время знать, что оно принадлежит другому, но Фрэнсис упорно
продолжал вникать во все подробности его жизненного пути и не уставал
восхищаться его научными открытиями. Знакомясь со своим тезкой, он пришел к
убеждению, что его собственная судьба, пусть даже по случайному стечению
обстоятельств, неразрывно связана с этим человеком в результате если не
переселения душ (такое вряд ли возможно), то по меньшей мере какого-то зова,
донесшегося до него через века.
Он пришел к выводу, что его долг — продолжить каким-то образом дело
этого человека, имя которого стало бессмертным. Наподобие сэра Фрэнсиса,
юный Фрэнк увлекся наукой по многим причинам — из любопытства, в стремлении
постичь истину, реализовать свой природный талант; но в глубине души он
признавал, что главной движущей силой, как и для его предшественника, стала
обида и злость на весь мир. Только опираясь на точные, надежные и неизменные
математические данные, мог он противостоять непредсказуемому и
неуправляемому вселенскому хаосу.
Однажды он проснулся с ощущением полной раскрепощенности и жажды
деятельности. Необъяснимое состояние души заставило его сделать решительный
шаг: отдалиться от чисто математической науки, переполненной абстрактными
понятиями и не имеющими прикладного значения формулами, и ступить на более
осязаемую и связанную с реальной жизнью почву физики. Такое решение хоть и
не слишком порадовало мать Фрэнка, желавшую видеть сына инженером, но все же
приближало его к тому, что ей казалось более понятным. Отныне он перестанет
все время играть в цифры, вызывая у нее опасения по поводу его психического
здоровья, и займется углубленным познанием элементов Вселенной: материи,
света, энергии. Но вопреки надеждам матери Фрэнк не стал заниматься каким-то
практическим делом вроде электроники, а увлекся ультрасовременным, менее
всего разработанным и самым непрактичным направлением в физике: изучением
атомов и совсем недавно созданной квантовой теорией. И вновь, как в
математике, все здесь было не от мира сего, даже названия изучаемых Фрэнком
объектов и явлений: частицы, силы, магнитные поля — звучали так же
экзотично, как и математические термины.
Преодолев трудности науки и устояв под нажимом со стороны матери и
отчима, Фрэнк через несколько лет блестяще защитил дипломную работу на тему
о положительно заряженных электронах и с отличием окончил Принстонский
университет. Ему исполнился двадцать один
год, и его ожидало блестящее будущее; поскольку специалистов в этой
области имелось раз, два и обчелся, учебные заведения сразу нескольких
штатов пригласили его в аспирантуру для продолжения исследований. Бэкона
особенно привлекало предложение Института перспективных исследований,
находившегося там же, в Принстоне. Основан он был в 1930 году братьями
Бамбергер, бывшими владельцами сети магазинов под тем же именем в Ньюарке.
Уже очень скоро институт превратился в один из самых важных
научно-исследовательских центров в мире. Достаточно сказать, что там работал
Альберт Эйнштейн, решивший поселиться в США после победы нацистов на выборах
в Германии, а также математики Курт Гедель1 и Джон фон Нейман2.
Проходя осенью 1940 года по широким дорожкам Принстонского университета
по направлению к зданию, где располагался кабинет заведующего факультетом,
Бэкон не испытывал ни малейшего волнения, хотя знал, что декан вызвал его
для важного сообщения.
Пожав Бэкону руку, декан пригласил его сесть, раскрыл обложку одного из
многих скоросшивателей, разложенных перед ним, и, не поднимая глаз, стал
выискивать нужные места в тексте.
— Та-ак, Фрэнсис Бэкон, ну конечно, кто же не знает этого имени? Очень
хорошо... Summa cum laudeS... "Прекрасная трудоспособность... Выдающиеся
аналитические способности... Иногда проявляет нерешительность, зато отличный
теоретик... В общем и целом, один из наиболее одаренных представителей
нынешнего поколения..." Каково? Сплошные положительные отзывы о вас, юноша!
Это удивительно, просто удивительно! Благодаря рекомендации профессора
Освальда Веблена руководство Института перспективных исследований сочло
целесообразным включить вас в штатное расписание. (Бэкон не удержался и
улыбнулся.) Нам, конечно, хотелось бы, чтобы вы остались у нас, но решающее
слово за вами. Если предпочитаете перейти к нашим соседям, я не смею
возражать. Хочу только предупредить, что там вас зачислят на должность
ассистента, а не аспиранта... Знаете, что это означает? Может быть, хотите
подумать еще или вы уже приняли окончательное решение?
— Я хочу принять предложение института, профессор.
— Так я и думал, — ответил тот.
Бэкон уже оценил все преимущества и недостатки такого шага. Хотя
институт не позволял ему продолжить учебу в аспирантуре, зато у него
появлялась возможность работать вместе с лучшими физиками и математиками
мира. Для Бэкона это имело решающее значение.
— Ну что ж, очень хорошо, — добавил декан. — Значит, ничего не
поделаешь. Сколько вам лет, юноша?
— Двадцать один.
— Вы еще очень молоды... Слишком молоды. У вас есть время для выбора,
но не так много, чтобы терять его впустую. Возраст имеет первостепенное
значение для ученых-физиков. Есть закон жизни, неспра-
1. Курт Гедель (1906--1978) — австрийский логик и математик. В 1940 г.
эмигрировал в США.
2. Джон (Янош) фон Нейман (1903--1957) — американский математик.
Принимал участие в работах по созданию атомной бомбы. До переезда в ГИТА в
1930 г. несколько лет преподавал в Берлинском университете.
3. С величайшей похвалой (лат.) — формула присуждения диплома с
отличием.
ведливый, как все остальные, но вы должны постоянно помнить о нем:
когда вам стукнет тридцать, вы перестанете существовать для физики...
Перестанете существовать! Знаю это по собственному опыту...
— Спасибо за совет.
Бэкон в этот момент уже размышлял о встрече, назначенной ему
профессором фон Нейманом на три часа во вторник. Декан вывел его из
задумчивости словами:
— А теперь отправляйтесь, и удачи!
Гипотеза 2 О фон Неймане и войне
— Меня зовут Бэкон, профессор. Фрэнсис Бэкон, — представился Фрэнк,
явившись в институт в условленное время. Ради такого случая он облачился в
свой лучший костюм мышиного цвета и повязал галстук с узором в виде
маленьких жирафов.
— А, Бэкон! Дата рождения-- 22 января 1561 года, место рождения --
Йорк-Хаус, скончался в 1626 году! К несчастью, обладал маниакальными
наклонностями. И великолепным интеллектом, без всякого сомнения! Я мог бы
сейчас же, строчку за строчкой, процитировать его "Novum Organum"1, но
боюсь, вы заскучаете. К тому же у меня сегодня намечено мероприятие, на
которое весьма нежелательно опаздывать!
В Принстонском университете, где Джон фон Нейман несколько месяцев
преподавал математику на соответствующем факультете, молодой профессор
приобрел славу умнейшего человека и никудышного учителя. Его венгерское имя
Янош позже превратилось в немецкое Йоханнес, которое он сам потом поменял на
английское Джон, чтобы избежать трудностей в общении с новыми согражданами.
Из тех же соображений фон Нейман охотно откликался на "Джонни", что в
сочетании с фамилией звучало как смесь шотландского виски и чешского пива.
Родился фон Нейман в Будапеште в 1903 году, то есть ко времени повествования
ему исполнилось только тридцать семь, однако бывший вундеркинд уже сделал
стремительную карьеру, став одним из крупнейших математиков мира и,
несколько месяцев назад, самым молодым сотрудником Института перспективных
исследований. Бэкону не привелось присутствовать на уроках профессора, но
рассказы о его причудах, ходившие среди студентов Принстонского
университета, он слышал много раз. Фон Нейман обладал способностью
производить в уме арифметические действия с невероятной быстротой, он также
имел фотографическую память: ему было достаточно лишь взглянуть на страницу
текста или мельком пролистать книжку, чтобы спустя некоторое время
воспроизвести прочитанное дословно, без ошибок, от начала до конца. Он
неоднократно проделывал это с первой частью "Повести о двух городах"2.
Нетерпеливый по природе, фон Нейман все время срывался на уроках, ругал
студентов за медлительность и непонимание, из-за чего каждому приходилось
"разжевывать" все по многу раз, а больше всего за то, с каким удивленным и
испуганным выражением на лицах они пытались
1. "Новый органон" (лат.) — заглавие одной из работ Ф. Бэкона.
2. Исторический роман Чарльза Диккенса о Великой французской революции.
решать его изящные уравнения. Никому не удавалось научиться чему-либо
на его уроках по той простой причине, что сам учебный процесс на них
протекал со скоростью, не позволяющей нормально воспринимать материал.
Студенты только начинали переписывать в тетради длиннющую формулу,
набросанную фон Нейманом мелом на доске, как коварный профессор уже стирал
ее тряпкой и принимался выстраивать новую цепочку цифр и символов, словно
перед аудиторией была не классная доска, а "бегущая строка" рекламы на
Бродвее. За все время преподавания в университете лишь один аспирант смог
защититься под его руководством, и фон Нейман даже не помышлял повторить
этот неудачный эксперимент, помня о неприятной необходимости читать и
перечитывать чужие убогие выкладки и разбираться в неуклюжих математических
конструкциях. Поэтому, когда директор Института перспективных исследований
Эйбрахам Флекснер пригласил его в свою команду, сказав, что, как и другим
профессорам, ему не придется преподавать, фон Нейман с радостью согласился.
Наконец-то он навсегда расстанется с этим сборищем бестолочей, которые даже
не могут отличить Моцарта от Бетховена!
— А теперь я должен идти! Сегодня заседание ученого совета, вы знаете,
что это такое? Будет чай, печенье и звездопад имен... Не таких ярких, как
ваше, но достаточно знаменитых, чтобы поторопиться, понятно? — Он
задержался на мгновенье — крупный, даже полноватый, с выступающей из-под
овальной бородки мягкой, пухлой складкой. — Что же нам с вами делать,
Бэкон? Жаль заставлять вас ждать, вы никак не входили в мои планы... Скажите
же, что мне делать...
Бэкон открыл было рот, чтобы объясниться, но не произнес ни слова.
Манера фон Неймана разговаривать напоминала бессвязные рассуждения Гусеницы
из "Алисы в Стране чудес".
— Ну конечно, конечно. Отличная идея, Бэкон... Завтра я устраиваю
небольшую вечеринку, понимаете? Я всегда стараюсь как-то развлечься, здесь
иногда становится так тоскливо! Я и жене все время говорю — давай сделаем
себе барную стойку, как в Будапеште, однако не обращайте внимания, Бэкон...
Ну все, пойду. Завтра жду вас у себя дома в пять, до того, как соберутся все
остальные... Устраиваем маленький прием, понимаете? Смерть скуке! Вы,
наверно, слышали о наших вечеринках? А сейчас мне надо идти. К сожалению. Не
забудьте: в пять...
— Профессор... — попытался вставить Бэкон.
— Я же говорю вам! Позже обсудим это дело без всякой спешки. С вашего
разрешения...
После долгих пререканий с упрямой секретаршей, наотрез отказывавшейся
дать ему домашний адрес фон Неймана, Бэкон все же добился своего и со
свойственной ему пунктуальностью прибыл точно в назначенное время к дому
номер 26 по Уэсткотт-роуд. Возле центрального входа стоял крытый грузовичок,
с которого два работника методично сгружали и относили на кухню подносы с
закусками. Бэкон позвонил в колокольчик и подождал с минуту. Никто к нему не
вышел. Тогда он набрался храбрости и проскользнул в дверь вместе с
прислугой. Минуло еще несколько минут, прежде чем горничная обратила
внимание на посетителя и отправилась доложить. Вскоре появился полуодетый
фон Нейман — в пиджаке, но с галстуком, свисающим с согнутой в локте руки.
— Бэкон!
— Да, профессор.
— Ну вот, опять вы! — Он удобно расположился в одном из кресел,
жестом пригласил Бэкона сесть и стал застегивать манишку на груди. -Не то
чтобы меня беспокоила чужая навязчивость, но все же надо соблюдать приличия,
друг мой. У меня банкет на носу, вы хоть представляете, что это такое?
Сейчас просто не до разговоров о физике, вы понимаете, надеюсь!
— Вы сами сказали мне прийти, профессор...
— Глупости, глупости, Бэкон. — Теперь толстые пальцы принялись за
галстук. — Но раз уж вы явились сюда, было бы неправильно отправлять вас
обратно ни с чем, как вы полагаете? Соблюдать приличия, друг мой, -вот чего
не умеют американцы... Не хочу переходить на личности, уверяю вас, но вы
начинаете действовать мне на нервы. — Фон Нейман стал разглядывать Бэкона,
словно патологоанатом перед вскрытием. — Как известно, мне предстоит
решить, принять вас в институт или нет. В моих руках — ваше будущее...
Ужасная ответственность, друг мой, ужасная... Все хотят, чтобы именно я
определил, кто вы — мудрец или глупец!
— Я передал для вас свои биографические данные, профессор.
— Вы по образованию физик, не так ли?
— Да, сэр.
— Видите ли, — задумчиво протянул фон Нейман, — то, что я написал
маленькую книжку по квантовой теории, конечно, не дает мне основания
экзаменовать всякого невежду, который пытается изучать этот вопрос. О,
пожалуйста, не делайте такое лицо, друг мой, я ведь говорю не о вас,
нет-нет... Да, боюсь, эти черти ничего мне не передавали. — Фон Нейман
поднялся с кресла и склонился над столом с закусками, разыскивая глазами
vol-au-vent1 с шампиньонами, потом взял все блюдо и отнес к своему креслу;
предложил Бэкону выбрать пирожок, но тот отказался. — Представляете --
ни-че-го! А мне в ближайшие дни нужно будет сдать в приемную комиссию свое
заключение по вашей кандидатуре. Что же мне делать?
— Не знаю, профессор...
— Нашел! — воскликнул тот, осененный неожиданной идеей. — Вы,
конечно, догадываетесь, что мы вот-вот окажемся втянуты в войну? Бэкон
оказался не готов к такой стремительной перемене темы.
— Да, — пробормотал он ошеломленно.
— Не сомневайтесь, Бэкон, конфронтация с Адольфом и джепомгс1
неизбежна.
— Многие выступают против войны...
— То есть вы хотите сказать, что боитесь? Что не хотите спасти мир от
дьявола?
Бэкон никак не мог понять, куда клонит фон Нейман со своими
разговорами; ему казалось, что тот просто потешается, поэтому решил не
высказываться по существу.
— Скажите, Бэкон, что такое, по-вашему, война?
— Н-не знаю, боевые действия между двумя или более противниками.
— А еще? — Фон Нейман заметно терял терпение. — Почему ведутся
боевые действия, для чего?
1. Волован, слоеный пирожок (франц.).
2. Japs (жарг. от англ, thejapanese, японцы)-- презрительное прозвище
японцев.
— Для достижения противоположных целей! — выпалил Бэкон.
— Да нет же, господи, совсем наоборот!
— Общих целей?
— Ну конечно! У них одна и та же цель, одинаковый интерес, но он может
быть реализован только за счет противника. Вот почему воюют.
Бэкон в замешательстве молчал. Фон Нейман тем временем пытался
приглушить охватившее его возбуждение быстрым поеданием пирожков.
— Приведу вам простой и наглядный пример. Для начала рассмотрим общие
интересы нацистов и англичан: отхватить себе кусок пирога покрупнее,
европейского пирога! Завладев властью в Германии в 1933 году, Гитлер только
тем и занимался, что отрезал себе все новые ломтики: сперва Австрию, затем
Чехословакию, потом Польшу, Бельгию, Голландию, Францию, Норвегию... Теперь
ему нужен весь пирог! Поначалу англичане попустительствовали этому грабежу
— вспомнить хотя бы злополучную конференцию в Мюнхене1, но потом им стало
казаться, что Германия слишком жадничает. Следите за мыслью?
— Да, профессор. Война похожа на игру.
— В 1928 году я опубликовал статейку на эту тему, — сказал он
многозначительно. — Вы ее не читали?
— "О теории настольных игр", — процитировал Бэкон. — Я слышал об
этой статье, но, к сожалению, еще не читал...
— Что ж, поверю вам, — снисходительно произнес профессор. — Хорошо,
предположим, что противоборство между Гитлером и Черчиллем есть игра.
Добавим к этому одно условие, которое пока не прозвучало достаточно
отчетливо, а именно: участники игры действуют по рациональным соображениям.
— Понимаю, — осмелился Бэкон. — Они сделают даже невозможное, чтобы
добиться поставленной перед собой цели — победы.
— Очень хорошо, — фон Нейман впервые улыбнулся. — Теория, которую я
в настоящее время разрабатываю вместе с моим другом экономистом Оскаром
Моргенштерном2, утверждает, что все рациональные игры должны иметь
математическое решение.
— Другими словами, стратегию.
— Вы поняли, Бэкон! Самая эффективная стратегия в игре (или войне) --
та, которая дает наилучший результат. Так вот, — прочищая горло, фон Нейман
сделал глоток из стакана с виски, — как я понимаю, существуют два типа игр:
"с нулевой суммой" и те, которые не являются таковыми. В игре с нулевой
суммой результат является конечным, то есть один игрок выигрывает то, что
проигрывает другой. Если идет борьба за один пирог, то каждый кусок,
доставшийся мне, означает потерю для
моего противника.
— А в играх, которые не относятся к тем, что с нулевой суммой, выигрыш
каждого участника не обязательно означает потерю для его противника, --
довольный своей сообразительностью, вставил Бэкон.
1. Речь идет о Мюнхенском соглашении 1938 г. — о расчленении
Чехословакии, подписанном 29 сентября в Мюнхене главами правительств
Великобритании, Франции, Германии и
Италии.
2. Оскар Моргенштерн (1902--1977) — американский экономист, математик,
профессор Принстонского университета с 1938 г. Получил известность как
создатель {совместно с Джоном фон Нейманом) теории игр.
— Именно! Таким образом, войну между нацистами и англичанами следует
отнести...
— К играм с нулевой суммой!
— Согласен. Примем это за рабочую гипотезу. На каком этапе развития
находится сейчас война? Гитлер владеет половиной Европы; англичане оказывают
ему чисто символическое сопротивление. Русские выжидают — они связаны
пактом о ненападении с немцами. Если все так, как я обрисовал, скажите мне,
Бэкон, какова, по-вашему, будет дальнейшая стратегия фюрера? — возбужденно
спросил фон Нейман; грудь его вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи.
Вопрос был трудный и, как понимал Бэкон, представлял собой ловушку.
Очевидно, что ответ должен не основываться на оценке политической ситуации,
а следовать математической логике фон Неймана.
— Гитлер захочет еще один кусок пирога.
— Это я и хотел услышать! — воскликнул профессор. — То же самое мы
постоянно твердим и президенту Рузвельту. А какой кусок, если быть точными?
Выбор был невелик, и Бэкон долго не колебался.
— Думаю, он начнет с России.
— Почему?
— Потому что это наиболее слабый потенциальный противник. К тому же
Гитлер не может позволить Сталину выиграть время для дальнейшего укрепления
армии.
— Отлично, Бэкон! А теперь перейдем к самому трудному. — Фон Нейман с
видимым удовольствием забавлялся молодым собеседником, как кошка — мышкой.
— Рассмотрим нашу позицию в этом вопросе, позицию Соединенных Штатов
Америки. Поскольку мы пока напрямую не вовлечены в игру, то можем быть
достаточно объективными. Попытаемся рационально обсудить наши возможные
действия. Моя теория следующая, — фон Нейман взял с журнального столика,
стоящего посреди гостиной, лист бумаги и начал тщательно вычерчивать схему.
— То, что происходит между немцами и нами, не относится к играм с нулевой
суммой. Успех участников оценивается по количеству очков, набранных в
соревновании за то, чтобы откусить как можно больше от еще большего пирога:
мирового. У каждой стороны имеется собственная стратегия. Соответственно,
существуют четыре возможных хода: Соединенные Штаты могут вмешаться в войну
или нет; страны Оси1, со своей стороны, могут напасть на нас или нет. Так
каковы же вытекающие отсюда четыре сценария игры?
На это Бэкон ответил вполне уверенно:
— Во-первых, мы наносим по ним удар; во-вторых, они нападают первыми,
стараясь застать нас врасплох; в-третьих, и те и другие начинают военные
действия одновременно; в-четвертых, ничего не происходит, и обе стороны
остаются на тех же позициях, что и сейчас.
— Блестящий анализ, маршал Бэкон! А теперь рассмотрим последствия
каждого варианта. Если мы первыми объявляем войну, то приобретаем в свою
пользу определенный элемент неожиданности. Минусом является то, что
американцы неизбежно понесут большие потери. Ес-
1. Т. н. "Ось Берлин--Рим--Токио"; 27 сентября 1940 г. Германия, Италия
и Япония подписали "тройственный пакт" о совместной борьбе за передел мира.
ли, наоборот, они нападают первыми, внезапность — на их стороне, но им
придется вести войну на два фронта (поскольку, в соответствии с нашей
теорией, они вот-вот нанесут удар по красным). По третьему сценарию, и те и
другие вступают в войну одновременно, то есть делают официальные заявления и
соблюдают другие формальности; упускают, таким образом, возможность застать
противника врасплох и несут одинаково большие людские потери. Наконец, если
мы оставляем все как есть, то, скорее всего, Гитлер становится хозяином
Европы, а мы — всей Америки. Впрочем, в долгосрочной перспективе это все
равно приведет к конфронтации между нами...
— Мне нравится ваш анализ, профессор!
— Я рад, Бэкон. А теперь распределите очки по результатам, достигнутым
игроками.
— С удовольствием, — оживился Бэкон и стал писать на листе бумаги.
1. Соединенные Штаты и страны Оси начинают боевые действия одновременно
= США — 1; Ось — 1.
2. Соединенные Штаты атакуют первыми и застают Ось врасплох = США - з;
Ось - о.
3- Соединенные Штаты выжидают, а Ось неожиданно нападает = США - о; Ось
- з.
4- Ситуация остается такой же, как до настоящего момента = США — 2;
Ось - а.
Потом он начертил следующую табличку:
Ось нападает Ось выжидает
США нападают 1 — 1 3-0
США выжидают о-з 2 — 2
— Итак, вопрос задачи, — фон Нейман возбуждался все больше, — что
нам надлежит предпринять?
Бэкон любовался табличкой, словно живописным полотном эпохи
Возрождения; ее простота казалась ему, как и профессору, выразительной и
прекрасной. Она была настоящим произведением искусства.
— Хуже всего выжидать и подвергнуться неожиданному нападению
противника. В этом случае счет ноль--три в пользу Адольфа. Самое неприятное
то, что мы не знаем, чего ожидать от этого бандита. Поэтому единственное
рациональное решение в данной ситуации — атаковать первыми. Если удастся
застать нацистов врасплох, то нам достанется максимальный выигрыш — три
очка.
Профессор выглядел даже удовлетвореннее своего ученика, который не
только убедил его в том, что обладает недюжинными способностями, но также
поддержал идеи ученого в вопросе формирования президентом Рузвельтом военной
политики. Фон Нейман был одним из самых горячих сторонников запуска
Соединенными Штатами программы широкомасштабных исследований в области
деления атомных ядер с момента открытия этого явления в 1939 году - Создание
атомной бомбы, если такое возможно, не только явилось бы решающим фактором в
конфронтации с немцами и японцами, но позволило бы вообще навсег-
да покончить с угрозой войны. К несчастью, призывы и предупреждения
ученого не производили большого впечатления на президента США.
— Боюсь, мне не остается ничего другого, как смириться с вашим
каждодневным присутствием в коридорах Фулд-холла, сколь бы оно ни
действовало мне на нервы, — произнес фон Нейман, тяжело поднимаясь с
кресла. — Однако не воображайте, что вы перенеслись в рай, Бэкон! Обещаю,
вы будете работать как лошадь и в конце концов возненавидите расчеты,
которыми я вас завалю! Жду вас в своем кабинете в понедельник.
Он направился к лестнице. Прежде чем исчезнуть за дверью одной из
комнат второго этажа, фон Нейман остановился и повернулся к Бэкону.
— Можете остаться на банкете, если вам больше нечем заняться.
Как и предвидел Джон фон Нейман, в конце 1941 года Соединенные Штаты
были вынуждены вступить в войну. Президент Рузвельт до последнего мгновения
придерживался политики нейтралитета, чем воспользовались японцы, выбравшие
наилучшую стратегию — внезапное нападение. В три часа утра 7 декабря без
всякого предупреждения тучи японских бомбардировщиков атаковали корабли
военно-морского флота США, стоявшие на якоре в порту Перл-Харбор. Такое
вероломство вызвало крайнее возмущение и ненависть к Японии во всех слоях
американского общества.
Гипотеза 3 Об Эйнштейне и любви
К концу 1933 года, когда Эйнштейн насовсем обосновался в США, он уже
приобрел известность этакого всемирного мыслителя, и общение с ним приводило
в восторг даже тех, кто в физике не понимал ни единого слова. Создатель
теории относительности с готовностью взялся за роль мудреца и живой легенды.
Удовлетворяя несведущее любопытство своих почитателей, он отвечал на их
бесхитростные вопросы загадками и неожиданными суждениями, похожими на
короткие буддистские притчи. Длинная, спутанная, недавно поседевшая шевелюра
и глаза, очерченные глубокими морщинами, как нельзя лучше подчеркивали образ
человека не от мира сего, одиночки-отшельника. Именно такого недоставало
современной эпохе. Корреспонденты журналов и газет (включая, кстати, и
"Нью-Йорк тайме") частенько наведывались к нему в дом на улице Мерсер.
Всезнающий, как Сократ и Конфуций вместе взятые, Эйнштейн принимал
газетчиков с терпением учителя, для которого иметь дело с невежественными
учениками — каждодневная обязанность. Очень скоро истории и анекдоты о его
интервью и выступлениях перед прессой начали рассказывать и пересказывать по
всей стране. Откровения ученого повторяли и цитировали, как истины дзэн1,
сказания суфистов2 или афоризмы из Талмуда. Вот, к примеру, один из таких
анекдотов.
Корреспондент задает Эйнштейну вопрос:
1. "Дзэн" — буддистское течение в Японии (или "чань" в Китае) --
созерцатели, пытающиеся понять истину в размышлении путем "скачков" или
"озарений".
2. Суфизм — мистическое течение в исламе.
- Можно ли изобразить в виде математической формулы то, как достичь
успеха в жизни?
- Да, такая формула существует.
- И как же она выглядит? — спрашивает журналист.
- Если обозначить успех буквой А, то формулу можно представить
следующим образом: А = X + Y + Z, где X-- труд, a F-- удача, — разъясняет
Эйнштейн.
- А что же тогда Z?
Эйнштейн улыбнулся и говорит:
- Умение держать рот на замке.
Его влияние на умы людей ничуть не уменьшалось из-за этих маленьких
невинных шуток. Напротив, слово Эйнштейна становилось все весомее;
одновременно усиливалась озлобленность его врагов. В то время середины быть
не могло: либо им восторгались, либо, как нацисты, заплатили бы любую цену
за смерть гениального ученого.
В 1931 году Эйнштейн приехал в Пасадену, чтобы прочитать лекцию в
КАЛТЕК. Тогда-то Эйбрахам Флекснер впервые предложил ему стать сотрудником
Института перспективных исследований, еще только открывавшегося в Принстоне.
Потом разговор об этом возобновился на их встрече в Оксфорде в 1932 году.
- Профессор Эйнштейн, — начал Флекснер, когда оба прогуливались по
дорожкам парка Крайст-черч-колледжа1, — не подумайте, что я дерзну
предложить вам должность в нашем институте, однако если бы вы все же решили
рассмотреть такую возможность с практической точки зрения, мы были бы готовы
принять все ваши условия.
С начала тридцатых годов партия Гитлера каждый раз получала все больше
голосов на выборах в рейхстаг. Уже в ig32 Г°ДУ нацисты имели более двухсот
депутатских кресел, и парламент оказался под контролем хитрого и коварного
Германа Геринга. Знаменитому физику и его второй жене Эльзе стало ясно, что
рано или поздно им придется покинуть Германию. Тут в третий раз возник
Флекснер, теперь уже в доме супругов Эйнштейн в Капуте на окраине Берлина, и
убедил их вместе пересечь Атлантику. Великому физику предстояло прочитать
очередной цикл лекций в Соединенных Штатах; он обещал Флекснеру посетить его
институт и тогда принять окончательное решение. В день отъезда, выходя на
улицу из дома, Эйнштейн взглянул на постаревшее лицо жены и сказал ей
ворчливо, скрывая собственное волнение: "Dreh' dich um. Du siehst's nie
wieder!" ("Обернись! Больше ты его не увидишь!"). В январе 1933 г°Да
президент Германии назначил Гитлера канцлером рейха. Эйнштейн уже находился
в Пасадене. В одном из интервью он подтвердил то, что предрек жене: "Я не
вернусь домой..."
Альберт и Эльза были достаточно осторожны, чтобы никогда больше не
возвращаться в Германию, но все же съездили в Европу, где у Эйнштейна еще
оставались дела, связанные с научной работой и преподаванием. Тем временем
Геринг в одном из своих пламенных выступлений в рейхстаге осудил "ученого
еврея" за измену и объявил вне закона его самого и всю его научную
деятельность. После этого нацистские штурмовики ворвались в дом Эйнштейна в
Капуте, разыскивая оружие, якобы припрятанное там коммунистами.
Наконец знаменитый физик принял предложение Флекснера. Американец, со
своей стороны, согласился с условиями ученого: платить ему пятнадцать тысяч
долларов в год и взять на работу одного из его ассистентов. 17 октября 1933
года Эйнштейн сошел с парохода "Уэстморленд" на пристани Куорантин-Айленд в
Нью-Йорке, оттуда его без лишней огласки доставили сначала на катере до
побережья штата Нью-Джерси, а затем сразу же в гостиницу "Пикок-инн" в
Принстоне.
Недавно учрежденный институт был словно нарочно создан для него. Здесь,
по словам Флекснера, можно было спокойно работать, не опасаясь, что "затянет
текучка". В обязанности Эйнштейна в Принстоне входило только одно: думать. В
одной из бесед с журналистами его спросили:
— Профессор, ваши теории изменили всеобщее представление о мире.
Благодаря им наука сделала огромный шаг вперед. Но скажите, где же находится
лаборатория, в которой вы делаете ваши открытия?
— Здесь, — ответил Эйнштейн, показывая на нагрудный карман пиджака,
из которого торчала авторучка.
Эйнштейну хотелось добиться наибольшей производительности работы мозга
при обдумывании научных вопросов. Для этого он изобрел и часто применял на
практике метод, названный им Gedankenexperiment ("мысленный эксперимент"). В
действительности такой метод использовался еще в классической Греции, хотя
уже в самом названии скрыто противоречие. Любая современная наука, а физика
— в особенности, основана на том, что всякая гипотеза должна проверяться
экспериментально. С конца девятнадцатого века стали появляться все более
совершенные и сложные научные приборы, и "чистым" ученым-физикам становилось
все менее по вкусу возиться с ними в лабораториях исключительно ради того,
чтобы получить результаты, которые они и так уже знали. Вражда теоретиков с
практиками усилилась настолько, что превзошла даже традиционное непонимание
между математиками и инженерами; обе стороны испытывали взаимную неприязнь и
отказывались работать вместе, если только к этому их не принуждали
обстоятельства.
Бэкон, как и Эйнштейн, принадлежал к когорте физиков-теоретиков. Он не
изменил своей детской любви к чистой математике и всегда держался подальше
от прикладной науки. Ему, чтобы заниматься своими исследованиями, не нужны
всякие громоздкие устройства, достаточно лишь сосредоточиться и включить
умственные способности. Вот такая физика Бэкону нравилась, напоминая ему
вдобавок любимые шахматы!
Несмотря на наличие важных научных центров, сам Принстон был довольно
серым городишком, совсем маленьким и по-американски ханжеским. Вопреки
университетскому духу (а может быть, как раз под его влиянием) здесь во всем
царили сдержанность и умеренность, довольно невеселое и неловкое соблюдение
приличий.
Размышляя об атмосфере лицемерия в городке, Бэкон пришел к выводу, что
секс — единственное, в чем теория не только не приносит удовлетворения, но
в условиях одиночества просто трансформируется в извращенные фантазии.
Обитатели города — ректор и церковнослужители, жены преподавателей и мэр,
полицейские и врачи, большинство студентов университета — занимались
"мысленными экспериментами" в области секса в самых неожиданных местах: в
церкви и на университетских лекциях, в кругу семьи и по дороге в детский
сад, за завтраком или выводя
вечером на прогулку своих пуделей. И сотрудники Института перспективных
исследований, и непросвещенные обитатели Принстона ограничивались тем, что
лишь воображали себе удовольствия, которые не осмеливались испытать в жизни.
Из-за этого Бэкон презирал всех своих знакомых: лицемерные, глупые,
малодушные люди! Сам он никак не хотел мириться с чисто теоретическим
познанием секса; ни один интеллект, даже такой великий, как Эйнштейн, не в
силах постичь то, что может дать физическая близость с женщиной! Разум
способен формулировать научные законы и теории, выдвигать гипотезы и
обнаруживать их следствия, но ему не дано воспроизвести бесконечное
разнообразие запахов, ощущений, потрясений, которое дарит женское тело... В
общем, надо признаться, Бэкон уже два года пользовался услугами
представительниц самой древней профессии — потому, может быть, что не имел
возможности поддерживать подобные отношения с женщинами своего круга.
Но вдруг судьба свела его с Вивьен. Однажды с ним приключился очередной
приступ хандры, а ее тело было совершенно неотразимым; груди казались
круглыми, как большие черные бильярдные шары, хотелось взять их в ладони и
почувствовать кожей эту гладкую округлость. Всякий раз, когда Бэкон
предчувствовал ее появление в своем доме (Вивьен ни за что не соглашалась
заранее предупреждать его о приходе), он выбирал самые белые простыни и
застилал ими постель. Четкие очертания прекрасного черного тела на
белоснежных простынях возбуждали его невероятно. Охваченный блаженством, он
ложился рядом и растворялся в безмолвном и сладостном состоянии полного
согласия с окружающим миром, создаваемом слиянием двух ничем не похожих
существ.
Они очень мало разговаривали. Дело не в том, что Бэкон не хотел ничего
знать о ее жизни или о чем она думает; он также был равнодушен ко всему, что
касалось других женщин, оказавшихся в его постели, но тем не менее мог
подолгу болтать с ними о разных пустяках. Просто ему нравилось верить, что в
этой чернокожей девушке с широкими бедрами, приносящей покой и
умиротворение, прячется что-то очень загадочное и жестокое. Радужная
оболочка ее глаз мерцала, как венец луны во время затмения. Такие глаза
наверняка скрывали какую-то тайну из прошлого, какую-нибудь трагедию или
даже преступление, из-за чего их обладательница стала замкнутой и нелюдимой.
Все это, возможно, одни лишь выдумки — Бэкону и в голову не приходило
заниматься расспросами, — да только он уже не мог жить без этого
воображаемого образа, без волнения, которое охватывало его в присутствии
Вивьен.
Это была почти любовь; во всяком случае, ничего подобного он раньше не
испытывал. И все же Бэкон избегал появляться с Вивьен на улицах Принстона,
всегда встречался с ней у себя дома, и ее появление там стало уже
своеобразным ритуалом, она словно совершала жертвоприношение, чтобы
задобрить каких-то своих языческих божков. Она позволяла делать с собой все,
что ему хотелось, с невозмутимостью, граничащей с равнодушием. Покорная, с
испариной по всему телу, Вивьен занималась любовью, будто танцевала под
медленную блюзовую музыку, а не под жаркие и чувственные африканские ритмы.
Как только она оставалась без одежды, Бэкон укладывал ее на постель
лицом вниз, включал все лампочки в комнате и в течение нескольких минут
просто откровенно разглядывал предстающее его взору необыкновенное
оптическое явление. Затем склонялся и припадал губами к ее те-
лу; без устали обводил языком все округлости, нащупывал губами
сферические формы, описать которые невозможно никакими уравнениями, и на
практике убеждался в их совершенстве. Потом переворачивал ее, как куклу, на
спину и только тогда раздевался сам. Осторожно разводил в стороны ноги
Вивьен, воображая, что перед ним два струящихся потока жаркой вулканической
лавы, и погружал лицо во влажную, зовущую плоть. Это вступление служило
своего рода аксиомой, дающей в каждом конкретном случае начало целому ряду
теорем. Так, ведомый аналитическими догадками, он мог оказаться у ног
Вивьен, маленьких и не очень чистых; в другой раз — возле сосков, или
бровей, или пупка. Прежде чем войти в нее, он изучал, как сегодня ведет себя
ее тело, какими путями сможет она получить свою долю наслаждения. Таким
образом, в результате проведенных калькуляций, достигался обоюдный оргазм.
— Тебе пора, — говорил он ей сразу, как только приходил в себя.
Даже если чувство Бэкона можно назвать любовью, она заканчивалась
вместе с завершением полового акта. Ему и думать было противно, что Вивьен
останется в его постели дольше отведенного для этого времени, что придется
обнимать ее тело, когда все уже позади. Еще недавно так возбуждавшая его
горячая кожа женщины, покрытая маленькими блестящими капельками пота,
вызывала теперь сходное по силе отвращение. Бэкон вдруг казался себе грязным
животным, барахтающимся вместе с самкой в собственных нечистотах. Поэтому,
как только задремавшая девушка открывала глаза, Бэкон просил ее уйти. Теория
доказана экспериментально, Вивьен здесь делать больше нечего. Теперь Бэкон
сам с отчужденным безразличием наблюдал, как она молча поднимала вещь за
вещью и надевала на себя. Оставшись наконец в одиночестве и чуть взгрустнув,
quod erat demonstrandum1, он обычно ложился и засыпал без сновидений.
Бэкон получил хорошее воспитание, соответствующее требованиям весьма
приличного общества штата Нью-Джерси. Однако это совсем не способствовало
его успеху у сверстниц. Девушки, которые ему нравились — аккуратно
причесанные, скромные и регулярно посещающие церковь, а еще неотразимо
красивые, — не обращали на него никакого внимания. Отчаяние привело Бэкона
в заведения поп sanctos2, рекомендованные одним сведущим товарищем по
университету. Там не надо было вести "непринужденных" бесед и стараться
изображать интерес к погоде, светской жизни и моде; как объяснил ему
приятель, отношения здесь строились на деловой основе и без лишних слов --
ты платишь за удовольствие и никому ничего не остаешься должен. Нашелся
наконец идеальный способ, чтобы утихомирить демонов желания и не отвлекаться
от таких действительно важных дел, как квантовая физика. Нескольких долларов
было достаточно, чтобы на время насытить молодую жаждущую плоть. В любом
ученом сидит что-то от энтомолога, а именно — влечение к непохожести и
разнообразию. Бэкон получал истинное удовольствие от новых неожиданных
ощущений всякий раз, когда оказывался в постели с очередной женщиной. Даже
незначительные на первый взгляд мелочи оборачивались в действительности
1. Что и требовалось доказать (лат.).
2. Не богоугодные (лат.).
неиссякаемым источником сладостного возбуждения. Родинка на гладкой
коже, округлость груди, живота или ягодиц, необычная впадинка пупка — все
эти подробности волновали его не меньше, чем поиск решения сложной
алгебраической задачи. Он, словно коллекционер, изучал собранные образцы;
тогда ему и в голову не приходило, что он может испытать к женщине чувство,
хотя бы отдаленно похожее на возвышенную любовь.
Но что-то отличало Вивьен от остальных женщин. Ее спокойное, немного
печальное лицо Бэкон увидел впервые, покупая в киоске "Нью-Йорк тайме".
Бэкон обычно брал с прилавка экземпляр, а деньги оставлял на обложке
какого-нибудь журнала мод, лежавшего тут же. Однако в тот раз он попросил
продавщицу подать ему газету. Вот тогда-то, принимая газету из протянутой
руки, он обратил внимание на равнодушные и невеселые глаза, обращенные к
нему из глубины киоска. Бэкону хватило одного этого недолгого взгляда, чтобы
миловидные, печальные черты остались в его памяти как булавка, приколотая к
внутреннему карману пиджака, которую всюду носишь с собой. До того дня он не
замечал красоты девушки; несмотря на черный цвет кожи (Бэкон не стеснялся
размышлять именно так), лицо было не грубым, а, наоборот, очень
привлекательным; его не портили широкий нос и крупные губы. Оно вызывало у
Бэкона ощущение тревожной предрассветной тишины тропического леса. Им
овладело желание познакомиться с девушкой.
Однажды он попытался заговорить с нею — что-то о последних новостях, о
войне (о войне тогда все говорили), — но ничего не добился; на губах
девушки возникло нечто похожее на улыбку и исчезло, а на лице вновь застыло
отсутствующее выражение.
— Ты что, немая? — обиделся Бэкон, но тут же поспешил перейти на
более дружелюбный тон. — Сколько тебе лет?
— Шестнадцать, — ответила она глубоким низким голосом.
Бэкон заплатил за газету и стал медленно удаляться, словно ожидая
услышать вслед призывный оклик. Однако девушка, судя по всему, не обратила
ни малейшего внимания на очередного покупателя, осведомившегося о ее
возрасте. На следующий день Бэкон появился вновь; от волнения у него дрожали
колени, но все же ему удалось сказать твердо и равнодушно, произнося слова в
нос — так, как, ему казалось, должны разговаривать белые плантаторы в южных
штатах:
— Хочешь пойти в кино?
Его решительный тон и заданный напрямик вопрос пробили стену
безразличия. Огромные до невероятности глаза взглянули с подозрением: это
шутка? И все же губы раздвинулись в скупой, но ослепительной улыбке; даже
бумага разложенных на прилавке газет в этот миг словно пожелтела.
— Не могу.
— Почему?
— Просто не могу.
— Боишься?
--Нет.
Эта сцена в точности повторялась на протяжении двух следующих месяцев.
Бэкон покупал очередной номер "Нью-Йорк тайме" и всякий раз вычитывал
киоскерше названия фильмов, идущих в соседних кинотеатрах, стараясь вызвать
ее интерес и получить согласие, но она в от-
вет лишь отрицательно трясла своими кудряшками, словно отгоняла
надоедливую муху. Скоро эти короткие беседы с чернокожей девушкой стали
настолько привычны, что, когда она однажды утром приняла его предложение, он
изумился. А вечером того же дня оба встретились у киношки на краю города.
Показывали недавно вышедший на экраны страны фильм "Унесенные ветром". Он,
правда, не очень хорошо запомнил сюжет, так как на протяжении почти всего
сеанса украдкой разглядывал сливающийся с темнотой профиль своей спутницы,
зато в память врезалось имя актрисы, игравшей главную роль, — Вивьен Ли, и
с тех пор он называл этим именем свою новую знакомую. Даже когда
впоследствии девушка призналась, как ее зовут на самом деле — то ли
Делорес, то ли Барбара, то ли Леона, — для Бэкона она осталась Вивьен.
Через неделю, в следующее воскресенье, все повторилось сначала; даже в
кино пошли на те же "Унесенные ветром", еще раз, подтвердив, таким образом,
физические законы инерции. Они будто заключили негласное соглашение о том,
что будут проводить друг с другом часть своего времени, но не более того. В
первый раз Бэкон ее поцеловал по дороге в кино (ее губы показались ему
огромными присосками, вроде тех, какими прочищают раковины). Сделал он это
не из любовных побуждений, а из стремления к научному эксперименту. Прошло
еще несколько недель, и к ставшим привычными сценариям их свиданий
прибавились новые декорации: маленький домик за городом, доставшийся ей
после смерти отца в качестве единственного наследства. Но даже там словесное
общение между ними не выходило за рамки строго необходимого. Поначалу это
раздражало Бэкона; ему хотелось знать, по меньшей мере, получает ли она
такое же удовольствие, как он, от их физической близости или ложится с ним в
постель, только чтобы ублажить его. Бэкона с его рациональным мышлением
беспокоило отсутствие определенного термина, каким можно было бы
квалифицировать их отношения, хотя, с другой стороны, рассуждать об этой
неестественной и тайной связи казалось просто ненужной затеей. Со временем
он смирился и стал воспринимать молчание как неизбежное условие присутствия
Вивьен.
Бэкон только что вернулся с занятий домой, когда к нему неожиданно
приехала мать. После смерти первого мужа и повторного брака она переменила
фамилию и образ жизни. По происхождению она относилась к среднему классу,
однако второе замужество вознесло ее до уровня местной аристократии. В новом
окружении Рэчел Смит чувствовала себя как рыба в воде и с усердием
перенимала царящие здесь пристрастия и порядки, в том числе присущее данной
социальной группе свойство — расизм. Полученное от умершего мужа наследство
позволило ей нанять пару чернокожих служанок, к которым она относилась
примерно так же, как к уличным нищим. Бэкон долго не замечал в матери эту
новую черту, пока однажды она, проходя вместе с ним около рабочих-негров, не
заметила с раздражением: "Этот запах-- такой... характерный^ — и прижала к
носу платочек, пропитанный ароматом французских духов.
— Фрэнки, своим поведением ты ставишь меня в очень неловкое положение!
— начала мать без предисловий, нервным движением положив на письменный стол
Бэкона свою маленькую сумочку бирюзового цвета. — Почему я должна
выслушивать от своих знакомых, что мой сын вместо учебы тратит время и
отцовские деньги на какую-то черную шлюшку?
— Мама, она не проститутка!
— Не лги мне, Фрэнк!
После нескольких минут словесной перепалки Бэкон, напуганный слезами
матери, сдался и пообещал ей больше не встречаться с Вивьен. Естественно, он
не...
