Уильям Мейкпис Теккерей. Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи, составленное Артуром Пенденнисом, эсквайром (книга 1)
страница №8
... образомоказалась леди Кроули. Его отец, полковник Родон Кроули, умер на острове
Ковентри в августе тысяча восемьсот двадцать... года, а дядя, сэр Питт, и
месяцем не пережил брата. Помню, мы в школе много толковали об этом - я был
тогда маленький, а старшие держали пари: станет младший Кроули баронетом или
нет.
- Когда мы ходили в Ригу, полковник, - рассказывал старший помощник, -
они, помню, завсегда подносили нам стаканчик до обеда. И раз приятели ваши
позадержали нас с обедом, так я, пожалуй, поступлю как в Риге - на вахте-то
мне нынче не стоять. Джеймс, миляга, поднеси мне стаканчик коньячку!
Пробовали вы коньячный коктейль, полковник? Когда мы ходили в Нью-Йорк, мы
завсегда малость пропускали до еды и... А, благодарствую, Джеймс!.. - И он
опрокинул стаканчик коньяку.
Тут слуга возгласил: "Сэр Томас де Бутс!", и, по обыкновению, свирепо
оглядывая собравшихся, вошел сей генерал при всех регалиях, багровый в лице,
перетянутый в талии и неотразимый в своем белоснежном галстуке и огромном
жилете.
- Звезды и подвязки, черт подери! - воскликнул мистер Фредерик Бейхем,
- Послушайте, Пенденнис, уж не должен ли сюда пожаловать сам герцог
Веллингтон? Знай я наперед, ни за что не пришел бы в блюхеровских башмаках.
Даже Хоби, мой сапожник, никогда бы, черт возьми, не допустил, чтобы бедный
Ф. Б. явился на встречу с его светлостью в такой обуви. Слава богу, хоть
белье-то в порядке!.. - И Ф. Б. возблагодарил за это всевышнего. В самом
деле, только очень уж любопытный глаз мог бы обнаружить, что на его
благопристойном белье вместо метки "Ф. Б." стояло "Ч. X." - Чарльз Ханимен.
Полковник Ньюком поочередно представил новоприбывшего всем гостям, как
перед тем каждого из нас, и сэр Томас, переводя взгляд с одного на другого,
всякий раз изволил так явственно выразить на своем лице: "Ну, а вы, черт
возьми, кто такой, сэр?!" - что, право, мог даже не утруждать себя этим
вопросом. Джентльмена, беседовавшего с Клайвом у окошка, он, очевидно,
немного знал и довольно дружелюбно бросил ему: "Здорово, Доббин!"
Наконец подкатил экипаж сэра Брайена Ньюкома, и из него торжественно
вышел сам баронет, опираясь на руку облаченного в плюш и осыпанного пудрой
Аполлона, который, захлопнув дверцы огромной кареты, взгромоздился рядом с
кучером, тоже в парике и галунах. Епископы нынче восседают в парламенте без
париков; нельзя ли и тех, кто сидит на козлах, избавить от этого нелепого
украшения? Разве так уж необходимо для нашего удобства, чтобы те, кто
работают на нас в доме и на конюшне, походили на ряженых? Сэр Брайен Ньюком,
приветливо улыбаясь, вошел в комнату; он сердечно поздоровался с братом,
дружески - с сэром Томасом; Клайву кивнул и улыбнулся, а мистеру Пенденнису
милостиво разрешил пожать два пальца своей правой руки. Такое проявление
благосклонности, разумеется, восхитило названного джентльмена. Кто из
смертных не почувствует себя счастливым, удостоившись права слегка пожать
столь высокочтимые персты! Когда какой-нибудь джентльмен оказывает мне
подобную милость, я всегда мысленно спрашиваю себя, зачем он вообще себя
утруждал, и жалею, что вовремя не догадался сунуть ему в ответ один палец.
Будь у меня десять тысяч годовых и кругленький счетец на Треднидл-стрит,
невольно думаю я, он, уж конечно, осчастливил бы меня всей пятерней.
Прибытие двух вельмож повергло наше веселое общество в состояние
какой-то скованности. Заговорили о погоде, но блеск солнца не вызывал блеска
остроумия у гостей полковника. Сэр Брайен высказал мысль, что жара нынче,
наверно, совсем как в Индии, на что сэр Томас де Бутс, засунув оба больших
пальца в проймы своего белого жилета и выпятив брюхо, презрительно улыбнулся
и пожелал сэру Брайену изведать на себе, каково в Индии в жаркий денек,
особливо когда дуют знойные ветры; тогда сэр Брайен, за неимением
аргументов, взял назад свое предположение, что будто бы в Лондоне жарко, как
в Калькутте. Тут мистер Бинни, взглянув сперва на часы, потом на полковника,
сказал:
- Не хватает лишь вашего племянника, Том. Пожалуй, можно сказать
слугам, чтоб подавали?.. - Предложение это было с радостью поддержано
мистером Фредериком Бейхемом.
Запарившиеся лакеи внесли кушанья, от которых шел пар. Вельможи уселись
по правую и левую руку от полковника; тот попросил мистера Ханимена прочесть
молитву и, пока исполнялась эта краткая церемония, стоял и благоговейно
слушал, хотя де Бутс с недоумением поглядывал на него, уже засунув за ворот
салфетку. Молодежь разместилась на дальнем конце стола, возле мистера Бинни;
и когда гости уже почти что управились со вторым блюдом, появился мистер
Барнс Ньюком.
На лице мистера Барнса не отразилось и тени беспокойства, хотя он
причинил беспокойство всем присутствующим. Ему подали суп, рыбное блюдо и
мясное, и он не спеша все это ел, а остальные двенадцать джентльменов сидели
и дожидались. Мистер Бинни посмотрел на него, прищурившись, словно говоря:
"В жизни не видывал столь непринужденного юнца, ей-богу!" Да, юнец этот
отличался завидной непринужденностью! Какое вкусное кушанье, пожалуй, он
съест еще немножко. Смакуя вторую порцию, он обернулся к соседу и,
ухмыляясь, выразил надежду, что никого не задерживает.
- Гм!.. - пробурчал его сосед (это был мистер Бейхем). - Ничего, мы, в
сущности, уже пообедали.
Тут Барнс обратил внимание на странный наряд своего соседа -
длиннополый сюртук и ленту вокруг шеи - и принялся его разглядывать с
восхитительной бесцеремонностью. "Что за публику здесь собрал мой дядюшка?"
- размышлял он. А когда честный полковник пригласил его выпить с ним, он
только милостиво кивнул в ответ. Словом, он был до того нестерпимо
снисходителен, что каждому из гостей страшно хотелось дать ему взбучку.
Во время обеда хозяин, по старому доброму обычаю, приглашал каждого из
гостей выпить с ним; его примеру следовал и мистер Бинни. Так пили в Англии
и Шотландии в дни их молодости. Когда же Бинни пригласил выпить сэра
Брайена, то в ответ услышал:
- Благодарю, любезнейший, с меня довольно. Я, право, и без того уже
выпил лишнего.
Бедный джентльмен был так смущен, что прямо не знал, что ответить. К
счастью, на выручку ему пришел Том Норрис, старший помощник капитана.
- А мне так еще не довольно, мистер Бинни, я охотно опрокину с вами
стаканчик чего предложите! - закричал он.
По правде-то говоря, мистер Норрис выпил уже довольно. Он осушил по
стаканчику за здоровье каждого из гостей; расторопные официанты то и дело
подливали ему. Мистер Бейхем тоже поглотил изрядное количество вина, хотя
оно и не оказало видимого действия на этого бывалого пьянчугу. Хватил
лишнего и юный Клайв; щеки его пылали румянцем, он громко болтал и смеялся
на своем конце стола. А мистер Уорингтон, в свою очередь, то с любопытством
посматривал на Клайва, то бросал на мистера Барнса взгляд, исполненный
презрения, которое, впрочем, нисколько не задевало этого любезного молодого
человека.
А надо вам сказать, что вскоре после того как подали десерт, старший
помощник с ост-индского судна вдруг, ни с того ни с сего, шумно потребовал,
чтобы все встали и выпили за благороднейшего человека - полковника Ньюкома,
чьи добродетели он принялся красноречиво расписывать. В начале этой
громогласной речи, сопровождаемой бурной жестикуляцией, сэр Брайен,
казалось, сильно встревожился, но пока оратор пробирался к цели, его
беспокойство постепенно улеглось, и когда тот замолк, он даже снисходительно
постучал по столу одним из своих покровительственных перстов и, подняв
стакан, в котором было не больше чем с наперсток кларета, возгласил:
- С радостью пью за твое здоровье, милый брат.
Во время этой речи молодой Барнс несколько раз иронически восклицал:
"Слушайте, слушайте!" С каждым стаканом насмешливость его становилась все
откровеннее: хотя Барнс и пришел позже других, он, наверстывая упущенное,
выпил немало.
Все поведение кузена за столом и эти его издевательские возгласы
возмутили юного Клайва, и он уже не в силах был справиться со своим гневом.
Он стал отпускать по адресу Барнса нелестные замечания. Взгляд его,
устремленный на родственника, метал молнии, и воинственность его намерений
была очевидна для всех; Уорингтон тревожно переглядывался с Бейхемом и
Пенденнисом. Мы понимали, что если один из молодых людей не перестанет пить,
а другой не прекратит свои дерзости, - быть скандалу.
Полковник Ньюком в немногих словах ответил своему почтенному другу -
старшему помощнику капитана, и на этом бы дело, возможно, и кончилось, но
тут, к сожалению, мистер Бинни счел нужным почествовать тех, кто состоит на
службе у короля, в особенности - генерал-майора сэра Томаса де Бутса,
кавалера ордена Бани второй степени, и прочая, и прочая, а тот, вынужденный
произнести ответную речь, пришел в такое замешательство, что едва не получил
апоплексический удар. За гостеприимным столом не смолкал звон бокалов, все
настроились на ораторский лад. Воодушевленный успехом своего выступления,
мистер Бинни провозгласил теперь тост за здоровье сэра Брайена Ньюкома, и
баронет, прижав к груди бокал, долго мямлил что-то в ответ.
Но тут вдруг встает этот злополучный Бейхем и торжественно просит
тишины и внимания, дабы он мог, с любезного дозволения председателя,
поделиться с собравшимися некоторыми возникшими у него мыслями.
- Мы здесь с понятным воодушевлением пили за нашу армию - ведь ее
доблестные представители, сидящие среди нас, заслужили те горячие изъявления
восторга, какими были встречены их имена. ("Слушайте, слушайте! " -
саркастически восклицает Барнс Ньюком. "Слушайте, слушайте, слушайте!!!" -
вопит Клайв.) Но приветствуя наше воинство, можем ли мы забыть о служении
еще более возвышенном?! Да, да, более возвышенном, я не боюсь утверждать это
в присутствии столь доблестного генерала. Надо ли говорить, что я имею в
виду Святую церковь. (Аплодисменты.) Среди нас, джентльмены, находится тот,
кто, уписывая яства, выставленные на этом обильном столе, и щедро наполняя
свою чару искристым вином, предложенным нашим радушным хозяином, освящает
своим присутствием наше пиршество; тот, кто благословляет пищу и возносит
благодарственнее молитвы до и после нашей трапезы. Чарльз Ханимен,
джентльмены, был другом моего детства, а его батюшка - моим наставником в
пору моего отрочества. И если последующая жизнь Фредерика Бейхема изобилует
неудачами, то, возможно, лишь потому, что я позабыл наставления, которые
влагал в мои неслышащие уши почтенный родитель Чарльза Ханимена. Чарльз
Ханимен в детстве тоже не отличался примерным поведением, а в юности, как я
слышал, бывал порою неблагоразумен. Однако нынче мы приветствуем Чарльза
Ханимена как живое воплощение всех предписаний и заповедей, как decus fidei
и lumen ecclesiae {Украшение веры, светоч церкви (лат.).}, что я высказал
ему нынче утром, когда мы задушевно беседовали в домашнем кругу и я не
помышлял еще, что мне придется излагать свое мнение перед столь избранным
обществом. Полковник Ньюком и мистер Бинни, я пью за здоровье преподобного
Чарльза Ханимена, магистра искусств! Пусть мы услышим еще великое множество
его проповедей, кроме той восхитительной речи, каковой он, без сомнения,
готовится сейчас зажечь нашу душу. И да не пропадет даром его красноречие и
взлелеем мы в сердце нашем зерна истины, сокрытой в его словах!
Он умолк. Пришлось бедному Ханимену встать и выдавить из себя в ответ
несколько бессвязных слов. Речь его, скажем прямо, произвела весьма жалкое
впечатление: настоятель часовни леди Уиттлси умел витийствовать только по
писаному тексту.
Сказав речь, мистер Ханимен покинул общество вместе с сэром Брайеном,
полковником Доббином и одним из индийских джентльменов, хотя наш
великодушный хозяин и убеждал гостей не расходиться так рано.
- Подсаживайтесь-ка поближе, джентльмены! - приглашал прямодушный
Ньюком. - Еще не время уходить. Позвольте мне подлить вам, генерал. Вы ведь
не откажетесь от стаканчика доброго вина. - И он наполнил до краев бокал
своего приятеля, и этот старый служака осушил его с подобающим
удовольствием. - А теперь, кто споет нам песню? Давайте-ка вашего "Лэрда из
Кокпена", Бинни. Чудесная песня, генерал, чудесная! - шепнул полковник
соседу.
Мистер Бинни, надо сказать, не заставил себя долго упрашивать и запел
"Лэрда из Кокпена". Он кивал одному, подмигивал другому, раскачивал в такт
стаканом и с бесподобным юмором и наивностью изображал все, о чем говорилось
в песне. Что вы понимаете, надменные бритты, в немудреных развлечениях
жизнерадостных шотландцев, в их шумных, веселых застольях после честных
трудов! Право, не скажу, что нас больше позабавило - песня или ее
исполнитель. Они были хороши в своем сочетании, как говорит Кристофер Слай.
И все же, когда мистер Бинни кончил, мы тоже не огорчились.
Вслед за тем вызвался петь старший помощник капитана, а потом и грозный
Ф. Бейхем спел свою песню; пел он басом, да таким, что ему позавидовал бы
сам Лаблаш, и припев подхватывала вся компания, горланившая что есть мочи.
Тут все закричали, чтобы спел полковник. Услышав это, Барнс Ньюком
окончательно перепившийся, поднялся с места и, пробурчав какое-то проклятье,
заявил, что "это невыносимо!".
- Ну и проваливай отсюда! - крикнул ему разъяренный Клайв. - Чего ты
сюда пришел, если мы тебе не компания?!
- Как... чего? - с трудом переспросил пьяный Барнс.
- Тише!.. - загремел Бейхем, и Барнс Ньюком, бессмысленно повертев
головой, уселся на место.
Полковник, как мы уже рассказывали, пел очень высоким голосом,
временами переходя на фальцет в манере, принятой тенорами в годы его юности.
Он исполнял одну из своих морских песен и благополучно добрался до конца
куплета, но когда хор подхватил припев, Барнс стал покачивать головой и так
издевательски прокричал "браво!", что Фред Бейхем, сидевший с ним рядом,
схватил его за руку и посоветовал попридержать язык.
Полковник начал второй куплет, но тут, как это часто бывает с
певцами-любителями, дал петуха. Ничуть не смешавшись (я заметил, как
добродушно он улыбнулся), полковник собрался было петь сначала, когда этот
злосчастный Барнс, передразнивая его, издал вдруг что-то вроде кукареканья и
расхохотался во все горло. В ту же минуту Клайв, схватив стакан с вином,
швырнул им в голову кузена; все, кто заметил поступок Барнса, были на
стороне мальчика.
Доброе лицо полковника Ньюкома выражало такой ужас, какого я в жизни не
видывал. Он отпрянул назад, точно это в него запустили стаканом.
- Господи помилуй! - вскричал он. - Мой сын обидел гостя!
- И нисколько в том не раскаиваюсь, - объявил Клайв, весь дрожа от
гнева.
- Вы пьяны, сэр! - воскликнул полковник.
- Мальчик поделом задал этому юнцу, сэр, - прорычал Фред Бейхем своим
густым басом. - Идемте, молодой человек! Постарайтесь не упасть и, когда в
следующий раз сядете за один стол с джентльменами, ведите себя пристойно.
Сразу видно, - добавил Фред, хитро поглядывая на окружающих, - что этот
юноша не привык к хорошему обществу и потому не умеет держать себя. - И он
вывел хлыща из комнаты.
Тем временем остальные объяснили полковнику, что произошло; особенно
усердствовал сэр Томас де Бутс - он был в восторге от смелости Клайва.
Кто-то попросил полковника докончить песню, но он, попыхивая сигарой,
ответил:
- Все. Конец моему пению. Больше я никогда петь не буду.
И действительно, больше вы не услышите в этой книге о вокальных
упражнениях Томаса Ньюкома.
^TГлава XIV^U
Парк-Лейн
Проснувшись на другой день, Клайв прежде всего почувствовал мучительную
головную боль; потом, разомкнувши веки, словно в тумане различил грустную
физиономию отца, стоящего в ногах его кровати: точно немой укор совести
подстерегал его пробуждение.
- Ты вчера выпил лишнего, мой мальчик, и вел себя недостойно, - сказал
старый солдат. - А сейчас вставай и отправляйся расхлебывать кашу.
- Какую кашу, папа? - переспросил юноша; он с трудом понимал, что
говорит и что вокруг происходит. - У меня так болит голова!
- И поделом, мой друг. Многим молодым людям наутро после попойки
приходилось с такой головной болью отправляться на строевые учения. На,
выпей-ка воды. А теперь живо на ноги! Сунь голову под умывальник! Вот так!
Поскорей одевайся и пойдем, чтоб застать твоего кузена Барнса дома.
Клайв безропотно подчинился родительскому приказу. Он живо оделся и,
сойдя вниз, застал отца, курившего свою утреннюю сигару, в той самой
комнате, где накануне происходил обед и где на столах еще громоздились
остатки вчерашнего пиршества: пустые бутылки, потухшие лампы, кучки
сигарного пепла, стаканы с недопитым вином и недоеденные фрукты, пролежавшие
здесь всю ночь. Кому не знакомо это зрелище вчерашнего пира?
- Поле боя, устланное трупами, мой мальчик, - промолвил отец. - А вон
на полу все еще валяется стакан и на ковре огромное пятно от кларета.
- Не надо, папа!.. - взмолился Клайв, поникнув головой. - Я знаю, что
не должен был так поступать. Но Барнс Ньюком вывел бы из терпения самого
Иова. И как я мог снести, что оскорбляют моего отца.
- Я человек взрослый, могу сам за себя постоять, мой мальчик, -
добродушно ответил полковник, положив руку на еще мокрую голову Клайва. -
Как у тебя стучит в висках! Пойми, дружок, если Барнс смеялся над моим
пением, значит, в нем было что-то смешное, вот он и не мог удержаться от
смеха. И если даже он вел себя дурно, нам не следует брать с него пример.
Тем более что он был нашим гостем и состоит с нами в родстве.
- Но ведь он стыдится этого родства, папа! - воскликнул Клайв, все еще
кипя негодованием.
- А мы должны стыдиться того, что дурно с ним обошлись. Поэтому пойдем
извинимся перед ним. Однажды в Индии, когда я был еще юношей, - продолжая
очень спокойно отец, - один товарищ, изрядно выпив, нагрубил мне в
офицерской столовой, - не так, конечно, как ты вчера Барнсу, такого бы я,
наверно, не простил, - и вот кое-кто счел, что я поступил неправильно,
стерпев эту обиду. Иные даже подвергли сомнению мою храбрость, а это нелегко
снести человеку молодому и горячему. На мое счастье, время было военное, и
мне вскоре удалось доказать, что я отнюдь не poule mouillee {Мокрая курица
(франц.).}, как говорят французы. А обидчик, которому я простил, стал моим
верным другом и погиб при Аргаоне, сражаясь бок о бок со мной. Это был
бедняга Джек Катлер. Так вот, пойдем и попросим у Барнса Ньюкома прощения.
Умей прощать людям их прегрешенья, мой мальчик, коли сам надеешься на их
снисходительность, - сказал он, понизив голос и благочестиво склонив голову.
Эту бесхитростную историю много лет спустя пересказал мне его сын, и на
глазах его при этом были слезы.
Пикадилли только пробуждалась ото сна, в Хайд-парке на траве еще
сверкала роса и просыпались бездомные бродяги, когда ранним утром наши герои
направились к дому сэра Брайена Ньюкома, где сейчас лишь начали отворять
ставни, чтоб впустить дневной свет. Служанка, мывшая парадное крыльцо со
всем тщанием, приличествующим утреннему омовению столь великолепного
особняка, сразу узнала Клайва и, улыбнувшись ему из-под торчащих во все
стороны папильоток, впустила наших джентльменов в гостиную сэра Брайена, и
они остались там дожидаться появления мистера Барнса. Здесь они провели
целый час, разглядывая написанный Лоуренсом портрет леди Анны в белом
муслиновом платье, склоненной над арфой, а также групповой портрет кисти
Харлоу, изображавший миссис Ньюком с двумя улыбающимися близнецами у колен,
- в то время они еще были не плешивыми и рыжеусыми британскими негоциантами,
с коими успел познакомиться читатель, а толстощекими малютками с локонами до
плеч, в смешных сюртучках с фалдочками и нанковых штанишках. Напротив леди
Анны и ее арфы красовался великолепный портрет ее батюшки - покойного графа
Кью в мантии пэра, и так как все описываемое происходило во дни короля
Георга IV, в комнате, наверно, висел в богатой раме литографический портрет
этого великого монарха. Люстра была затянута полотняным чехлом; на огромной
выдвижной полке буфета между подставок для массивных серебряных подносов,
обычно украшавших торжественные трапезы сэра Брайена, сейчас громоздились
толстые тома парламентских отчетов; под полкой скрывалось обширное
вместилище для вин, весьма напоминавшее собой римский саркофаг. Два
человека, сидящие по оба конца гигантского обеденного стола, вынуждены
бывают, наверно, перекликаться друг с другом над этим огромным пространством
красного дерева и камчатного полотна, а дворецкому и лакеям, прислуживающим
за столом, приходится совершать вкруг него целые путешествия. Я представил
себе, как в этой огромной комнате, за огромным столом, далеко друг от друга,
сидят в мрачном молчании два разодетых в пух и прах человека обыкновенного
роста, вежливо потягивая херес, и подумал, что не такое уж завидное дело -
титул да богатство и что в маленькой уютной гостиной, где кушанья подает
расторопная служаночка, можно быть куда счастливей, нежели в этой огромной,
мрачной и тоскливой обеденной зале, где бараньи отбивные вносят два бесшумно
ступающих лакея во главе с мажордомом, похожим на распорядителя похорон. Вот
и сейчас они входят и стелят скатерть, широкую, как парус адмиральского
судна. Хозяина ждет почта: "Ньюком сентинел" - старая провинциальная газета
умеренно-консервативного направления, в коей превозносится наш почтенный
земляк и депутат, ведется счет его благодеяниям и слово в слово публикуются
все его речи; еженедельная "Ньюком индепендент", которая изображает нашего
высокочтимого депутата круглым дураком и каждый четверг сообщает ему за
утренней порцией поджаренного хлеба, что он спесивый аристократ; пачка писем
и провинциальных газет, "Таймс" и "Морнинг геральд" для сэра Брайена
Ньюкома, и пачка поменьше (главным образом приглашения на обеды и званые
вечера), а также "Морнинг пост" для мистера Барнса. Едва часы пробили
восемь, как сей юный джентльмен спустился к завтраку; отец его еще на часок
остался в постели: баронет частенько укладывался на рассвете - столь велики
были его труды в палате общин.
Клайв так весь и вспыхнул, когда в комнате появился его кузен;
возможно, что на бледном лице Барнса тоже выступил легкий румянец. Он вошел,
держа в одной руке носовой платок, а в другой какую-то брошюрку, так что обе
его руки были заняты, и он не мог ни ту, ни другую протянуть своим
родственникам.
- Надеюсь, вы со мной позавтракаете? - спросил он, слегка картавя и
томно растягивая слова. - Или вы хотите видеть батюшку? Но он выходит к
завтраку только в половине десятого. Харпер, когда вчера вернулся сэр Брайен
- до или после меня?
Дворецкий Харпер полагал, что сэр Брайен вернулся после мистера Барнса.
Когда слуга покинул комнату, Барнс обратился к дяде и, улыбаясь,
чистосердечно признался:
- Честно говоря, сам я не очень-то помню, когда вернулся домой, сэр, а
тем более - когда воротился папаша. Видите ли, в прихожей для нас оставляют
две свечи, и если они обе на месте, я знаю, что батюшка мой еще в
парламенте. Но что было вчера вечером, после вашей отличной песни, хоть
убейте не помню! Я хватил вчера лишнего, сэр. Весьма сожалею об этом и прошу
извинить меня. Такая неприятность случается со мной раз в десять лет, не
чаще. Надеюсь, я никого не обидел, - тем более что некоторые из ваших друзей
показались мне очень приятными людьми. А что до кларета, то, право, я
столько принес его с собой на манишке и жилете, словно мне было мало вина за
столом!
- Простите меня, Барнс, - сказал Клайв, густо покраснев. - Мне очень
жаль, что так вышло, но это я вас облил.
Полковник, слушавший все это с откровенным недоумением на лице, не дал
мистеру Барнсу ответить.
- Это Клайв... облил вас вином, - произнес Томас Ньюком. - Мальчишка
вчера слишком много выпил, так что не владел ни головой, ни руками. Я
отчитал его нынче утром, и он пришел просить у вас прощения за свою
неловкость. И коль скоро вы тоже не помните, что с вами было, надеюсь, вы и
ему простите. Подайте ему руку и примите его извинения.
- Извинения?! О чем речь?! - вскричал Барнс, протягивая Клайву два
пальца, но глядя при этом только на полковника. - Да я решительно ничего не
помню. Мы что, поссорились, что ли? Стаканы побили? Так выкинуть их и дело с
концом, - все равно ведь не склеишь.
Тут полковник с серьезностью заметил, что, слава богу, вчерашняя
неприятность не имела худших последствий. Когда злосчастный обидчик хотел
было задать кузену несколько бестактных вопросов и пуститься в объяснения,
отец дернул его за фалду и заставил умолкнуть.
- На днях, мой мальчик, - сказал он, - ты видел пьяного старика и был
свидетелем того, как этот несчастный унизил и опозорил себя. Теперь ты на
себе испытал, до чего доводит вино. Надеюсь, ты навсегда запомнишь этот
случай, и он послужит тебе уроком. За последние сорок лет никто не видел
меня пьяным, и я хочу, чтоб вы, молодью люди, послушались совета старого
солдата, у которого слово не расходится с делом, - остерегайтесь бутылки!
Добрейший полковник не оставил этой темы и после того, как они
распрощались с Барнсом. Он рассказал сыну десятки историй о том, как из-за
вина происходили ссоры и дуэли, коим он был очевидцем; как люди,
перепившись, обижали друг друга, и произнесенные накануне неразумные речи
приводили наутро к кровопролитию; о том, сколько женщин стало на его глазах
вдовами, а детей сиротами из-за слов, сказанных сгоряча, на глупой попойке;
что истинное понятие о чести побуждает честно признаться в своей ошибке, а
подлинное мужество состоит в том, чтобы не поддаться искушению. В советах
этого скромного человека была настоящая мудрость, которую обретает лишь ум
кроткий и благоговейный, сердце чистое и великодушное; он нисколько не
заботился о производимом впечатлении, а говорил, что чувствовал. Обо всем,
что его занимало и трогало, полковник высказывался определенно и решительно,
и эти наивные суждения о книгах, людях и их поступках частенько забавляли
его сына Клайва и верного его друга мистера Бинни, человека более
начитанного и умного. Мистер Клайв, наделенный от природы тонким чувством
юмора, редко удерживался от того, чтобы добродушно не подтрунить над
несложной философией своего батюшки. Что касается остроты ума, тут, пожалуй,
преимущество изначально было на стороне младшего. И все же Клайв неизменно
испытывал умиление перед добротой своего отца; он искренне восхищался
душевными свойствами, никогда тому не изменявшими и послужившими обоим
великой опорой и утешением в их дальнейших житейских невзгодах. Beati illi!
{Блаженны они! (лат.) Гораций, "Эподы", II, 1.} A вы, светский господин,
пробегающий усталым оком эту страницу, - дай вам бог, чтобы ваши дети питали
к вам подобные чувства! Тебе же, благородный мой мальчик, внимательно
читающий эти строки, от души желаю иметь в юности такого же доброго и
надежного старшего друга и вспоминать о нем до старости с гордостью и
любовью.
Недель через пять после формального примирения Клайва с кузеном почти
все семейство сэра Брайена Ньюкома собралось поутру в столовой, где они
обычно завтракали в восемь часов, если только накануне наш сановник не
задерживался слишком поздно в палате общин. Брайтонский воздух за месяц
укрепил здоровье крошки Элфреда, и леди Анна с детьми воротилась в Лондон.
Был четверг - день, когда на столе у баронета, как мы уже говорили,
появлялись сразу "Ньюком индепендент" и "Ньюком сентинел". Зазвонил
колокольчик, и со всего дома стали стекаться домочадцы; из полуподвала
поднялись лакеи и горничные, с верхнего этажа спустились дети, няньки и
гувернантки, и все вереницей потянулись в столовую.
Не думайте, я не собираюсь смеяться над тем, ради чего сходится весь
дом, когда часы отбивают восемь. Чайники шипят, на столе сияет серебро; отец
семейства встает со стула и в продолжении двух-трех минут размеренным
голосом читает вслух по книге с золотым тиснением на переплете. Почтительно,
стоя в благоговейных позах вокруг стола, внимают ему старшие, а младшие у
колен матери тоненькими голосками подхватывают заключительные слова; чуть
поодаль молится гувернантка; рослые лакеи и горничные стоят на коленях у
стульев; по другую сторону буфета творят молитву старшие слуги; кормилица
ходит по комнате, укачивая на руках порученного ее заботам несмышленыша.
Нет, я отнюдь не намерен смеяться над церемонией, для которой сходятся сюда
эти люди, - скорей я дивлюсь остальному дню и всему тому, что его наполняет.
Едва смолкают слова молитвы и захлопывается книга с золотом на переплете,
мирское вступает в свои права и завладевает помыслами всех домочадцев на
оставшиеся двадцать три часа и пятьдесят семь минут. Орава слуг встает с
колен и спускается в свой полуподвал, откуда, если нынче праздник, эти
долговязые молодцы появляются вновь, сменив свои серые одежды на желтые
кафтаны с позументом, розовые панталоны, небесно-голубые жилеты и туфли с
пряжками, обильно посыпав волосы мукой, подвесив на спину черные шелковые
мешочки и нацепив на себя невесть еще какие нелепые знаки своего рабства и
глупого пристрастия к пышности. Даже слова, с которыми они обращаются к тем,
кого мы величаем их господами, под стать этому глупейшему маскараду. Об этом
племени, обитающем в полуподвале нашего дома, мы знаем не больше, чем о
братьях и сестрах из Тимбукту, к коим иные из нас посылают миссионеров.
Случись вам встретить кого-нибудь из своих слуг на улице (я позволю себе на
мгновение почтительнейше предположить, что читатель мой человек сановитый и
дом его поставлен на широкую ногу), и вы даже не признаете их в лицо. Вы
можете полстолетия прожить с ними под одной крышей и не знать о них ровным
счетом ничего. Если они заболеют, вы не придете их навестить, хотя, конечно,
пошлете к ним лекаря и позаботитесь, чтобы у них было все необходимое, - вы
ведь человек незлой и ничем не хуже своих ближних. А если вы и явитесь на
кухню или спуститесь выпить чаю в людской, то из этого будет мало проку: вы
лишь стесните тамошних обитателей. Иначе и быть не может. Вас мало что
связывает с этими братьями во Христе, только что произнесшими "аминь". Вы и
понятия не имеете, откуда они, не знаете, о чем они думают, о чем говорят, -
вас не огорчит их смерть, а их - ваша. Вы созываете их на молитву, и они
приходят на звонок так же послушно, как если бы вам понадобилось подбросить
угля в камин. Ровно три минуты ежедневно стоите вы рядом на коленях, слуги и
господа, обращаясь к богу и испрашивая у него милости, а засим обряд,
именуемый "семейной молитвой", окончен.
Слуги уходят, кроме тех двоих, в чьи обязанности входит разлить чай,
согреть газету, подать булочку. Сэр Брайен читает письма, жуя свой
поджаренный хлеб. Этель шепчет матери, что Элиза, право же, выглядит совсем
больной. "Какая Элиза? - удивляется леди Анна. - Та, что болела, когда они
уезжали в Брайтон? Если она больна, то миссис Троттер лучше уволить ее. Уж
очень миссис Троттер сердобольна, вечно держит больных!" Ее милость
разворачивает "Морнинг пост" и просматривает список гостей, присутствовавших
на балу у баронессы Боско и на танцевальном вечере миссис Тодл Томпкинс на
Белгрэйв-сквер.
- Кого только там не было, - замечает Барнс, выглядывая из-за своей
газеты.
- Что это за миссис Тодл Томпкинс? - недоумевает его маменька. - Ну кто
слышал когда-нибудь про эту миссис Тодл Томпкинс? И зачем люди ходят
неизвестно к кому!
- Приглашения рассылала леди Какаду, - важно отвечает Барнс. - И все
было устроено вполне прилично. У хозяйки был несколько перепуганный вид, но
она недурна собой и, говорят, дает за дочерью кучу денег.
- А она хорошенькая? Ты с ней танцевал? - интересуется Этель.
- Я? Чего ради! - возмущается мистер Барнс. Речь идет о тех временах,
когда еще не существовали казино и наша молодежь не увлекалась танцами, как
нынешняя. Барнс снова принялся за чтение своей провинциальной газеты, но тут
же отшвырнул ее с таким громким проклятьем, что матушка его вскрикнула от
испуга и даже отец на мгновение оторвался от писем, желая узнать, чем
вызвано это несвоевременное и неучтивое восклицание.
- Вот вам приятная новость: мой дядюшка, командир сипаев, и его милый
отпрыск посетили Ньюком, - объявляет мистер Барнс.
- Вечно ты насмехаешься над дядюшкой! - запальчиво бросает ему Этель. -
И про Клайва нехорошо говоришь... А дядя у нас - милый, добрый и хороший, и
я люблю его! Он приезжал к нам в Брайтон и каждый день подолгу гулял с
Элфредом, а Клайв рисовал ему картинки. Клайв тоже хороший; он благородный,
добрый и честный, как отец. А Барнс всегда за спиной говорит про него
гадости.
- И тетушка его сдает премилые комнаты, - подхватывает мистер Барнс. -
Совершенно необходимое для нас знакомство! Позор да и только, что мы не
поддерживаем отношений с этой ветвью нашей семьи!
- Друг мой! - вступает сэр Брайен, - я уверен, что мисс Ханимен весьма
достойная особа. Попрекать джентльмена или леди их бедностью - самое
неблагородное дело, и я вполне согласен с Этель, что о своем дяде и его сыне
ты говоришь по меньшей мере непочтительно.
- Мисс Ханимен - премилая старушка! - снова вмешивается Этель. - Как
она добра была к Элфреду, правда, мама? А какое вкусное желе ему готовила!..
К тому же быть доктором богословия, - а ведь дедушка Клайва был доктор
богословия (помнишь его в парике на том портрете, мама?), - ничуть не хуже,
чем банкиром, так и знай!..
- Этель, а ты случайно не захватила у мисс Ханимен билетиков о сдаче
комнат? - осведомляется ее братец. - Мы бы тогда вывесили их на
Ломбард-стрит вместе с объявлениями другой нашей тетки - миссис Мейсон.
- Кто эта миссис Мейсон, дружок? - спрашивает леди Анна.
- Еще одна родственница, маменька. Она кузина...
- Никакая она не кузина, сэр! - гневно произносит сэр Брайен.
- Она служила у моего дедушки и была родственницей его первой жены.
Кажется, она нянчила доблестного командира сипаев, моего дядю. Теперь она
живет на покое в своем родном городе - Ньюкоме и на досуге занимается
стиркой. Вот полковник и отправился с молодым забулдыгой в Ньюком, чтобы
погостить у своей престарелой родственницы. Все это излагается здесь, в
газете, черт возьми! - И Барнс с силой ударяет кулаком по развернутой
странице.
- И правильно сделали, что поехали! Потому что он любит свою няню и не
отказывается от родственников, какие бы они ни были дряхлые и бедные! -
кричит Этель; лицо ее пылает, в глазах слезы.
- Нет, вы послушайте, что пишут об этом ньюкомские газеты, -
прерывающимся голосом восклицает мистер Барнс, а глазки его сверкают
негодованием. - Обе газеты! Завтра это будет в "Таймсе". Прелестно, ей-богу!
Наша газета только в общих чертах повествует об этом радостном событии. Вот,
слушайте: "Подполковник Ньюком, кавалер ордена Бани, славный представитель
нашей индийской армии, старший брат нашего уважаемого согражданина и
депутата сэра Брайена Ньюкома, баронета, провел прошлую неделю в нашем
городе. Он остановился в гостинице "Королевский Герб", где его посетили наши
наипочтеннейшие горожане и представители городских властей. Как
предполагается, он приехал навестить свою престарелую родственницу, уже
много лет уединенно живущую в наших местах".
- Что ж, в этой заметке я не усматриваю ничего предосудительного, -
говорит сэр Брайен. - Жаль только, что брат остановился в "Королевском
Гербе", а не в "Косуле", раз уж это наша гостиница. Но нельзя требовать,
чтоб он разбирался в тамошних гостиницах, - он ведь в родном городе чужак. А
горожане, по-моему, правильно поступили, что нанесли ему визит.
- В таком случае, посмотрим, сэр, понравится ли вам, что пишет
"Индепендент", - произносит Барнс со зловещей улыбкой и принимается читать.
"Мистер Индепендент!
Я родился и вырос в семье, всегда стоявшей за Хрюкомов, и поэтому,
естественно, горжусь _всем_, что имеет отношение к Хрюкомам, и _всеми_, кто
носит это славное имя. Я британец и мужчина, хотя и не имею чести голосовать
за свой родной округ. В противном случае я, без сомнения, отдал бы свой
голос нашему _обожаемому_ и _талантливому_ депутату, по имени Дон Помпозо
Биржевик Обирало Лизоблюд Угнетатель Хрюком, чьи предки вместе с Юлием
Цезарем сражались против Вильгельма Завоевателя, а отец, как доподлинно
известно, каких-нибудь пятьдесят лет назад владел _сукновальней_ в Лондоне.
Дон Помпозо, сами знаете, не балует наш город своими посещениями. Наше
дворянство недостаточно _родовито_, чтобы составить компанию леди Хрюком.
Промышленники наши живут своим ремеслом, - какой позор! Так мыслимо ли
приглашать _этих плебеев_ в _аристократические салоны_ Хрюком-Хауса? Два
бала в сезон и несколько бушелей крыжовника, - вот _с них и хватит!_"
- Это подлец Пэррот! - взревел сэр Брайен. - Я перестал брать его вино.
А может, аптекарь Вайдлер... Говорил я вам, леди Анна, что этим кончится! И
как это вы не пригласили дочек Вайдлера на бал?!
- Они были в списке, - оправдывается его супруга, - все трое. Я делаю,
что могу. Я приглашала мистера Вайдлера к крошке Элфреду, - он сидел до тех
пор, пока не убедился, что бедный малютка принял его лекарство. Ума не
приложу, как это вышло, что их не позвали на бал!.. - недоумевает ее
милость.
- А их Барнс вычеркнул из списка, мама, - вмешалась Этель. - Ведь
правда, Барнс? Ты еще сказал, что с тебя хватит аптекарских склянок. - А
по-моему, это не Вайдлер писал, - сказал мистер Барнс; ему, видно, хотелось
переменить тему разговора. - Это скорее мерзавец Дафф, булочник, который на
прошлых выборах сочинил про нас песенку. Но вы дослушайте до конца, - и он
принялся читать дальше.
"Наших сограждан почтил своим приездом один джентльмен, также
принадлежащий к семейству Хрюкомов, но проведший всю жизнь _за границей_, а
посему весьма отличный от своих родственников, коих мы все любим и почитаем.
Этот истинный джентльмен и доблестный воин прибыл в наши края не только
затем, чтобы ознакомиться с нашим производством, - по этой части наш город
может поспорить с любым городом в северных графствах, - но и затем, чтобы
повидать жившую у них в прислугах и нянчившую его в младенчестве старую
родственницу, каковая уже много лет назад воротилась в родные места и
существует щедротами великодушного полковника Н., нисколько не стыдящегося
признавать ее за родню. Этот доблестный офицер совершил несколько поездок по
нашим живописным окрестностям в одном из открытых экипажей нашего друга
Тэплоу из гостиницы "Королевский Герб", совместно со своим сыном,
превосходным юношей, а также миссис М., ныне престарелой особой, которая не
может без слез говорить о доброте и преданности своего храброго питомца.
На прошлой неделе они посетили Хрюком-Хаус. Трудно поверить, но, хотя
эта усадьба расположена всего в четырех милях от нашего города и семейство
дона Помпозо уже двенадцать лет подряд проводит в ней по четыре-пять месяцев
ежегодно, миссис М. впервые видела обиталище своих родственников, а самих
этих вельмож лицезрела лишь в публичных местах, и то с тех только пор, как
они _осчастливили_ наше графство покупкой имения.
Повторяю, я не имею права голоса в нашем округе, а если б имел его,
непременно выказал бы на следующих выборах свою почтительную признательность
дону Помпозо и отдал бы ему решительное предпочтение перед другим
кандидатом! Я и впредь буду неустанно следить за ним.
Остаюсь, мистер _Индепендент_, вашим постоянным читателем.
_Любопытный_".
- Дух радикализма, растущий в стране, ужасен, - произнес сэр Брайен
Ньюком, беспощадно разбивая яйцо. - Просто ужасен! Мы, положительно, на краю
вулкана. - И яичная ложечка опустилась в кратер. - Повсюду открыто разжигают
самые низменные чувства. Разнузданность прессы стала поистине гибельной. Нет
такого закона, на который не покусились бы эти бесстыжие щелкоперы, нет
сословия, которое было бы ограждено от их нападок, старинного установления,
которое не грозил бы захлестнуть и снести лавовый поток демократических
вольностей.
- Когда я был в Шпилвберге, - любезно подхватил Барнс, - я видел там в
тюремном дворике трех бледных, заросших бородами мерзавцев, и граф
Кеппенхеймер объяснил мне, что это - проклятые издатели миланских газет, -
они уже семь лет в заточении. А в прошлом году, когда Кеппенхеймер приехал в
Ньюком поохотиться, я показал ему этого старого разбойника Бэттерса,
владельца "Индепендента", и с ним Поттса, его приспешника; они катили на
дрожках, а я и говорю Кеппенхеймеру: "Вот кабы нам тоже упрятать за решетку
кой-кого из этих треклятых радикалов-газетчиков! А еще лучше, забрали бы вы
этих мерзавцев к себе в Шпильберг". Тут мы с ними поравнялись, и этот чертов
Поттс захохотал мне прямо в лицо и огрел одного из моих пойнтеров хлыстом по
голове. Пора что-то сделать с "Индепендентом", сэр!
- Надобно их утихомирить, Барнс, - торжественно заявляет его батюшка. -
Всенепременно!
- Может быть, отдать Бэттерсу железнодорожные объявления? - говорит
Барнс.
- Но тогда рассердится владелец "Сентинела", - возражает старший из
двух гонителей печати.
- Так, по крайней мере, давайте попотчуем Тома Поттса охотой; подлец и
без того браконьерствует в наших угодьях. Надо написать Спирсу, сэр, пусть
приглядывает за Бэттерсом и этим мерзавцем, его сообщником, держится с ними
полюбезнее и прочее, а как выдастся удобный случай, схватит их за руку.
Пока заговорщики решали, как им - подкупом или силой - подавить
независимость славного органа британского общественного мнения, мисс Этель
Ньюком молчала; но когда ее папенька разрешил вопрос, торжественно объявив,
что, пожалуй, действительно снесется со Спирсом, девушка обернулась к матери
и спросила:
- А это правда, маменька, что в Ньюкоме живет бедная старенькая
родственница нашего дедушки?
- Почем мне знать, душенька! - отвечает леди Анна. - У мистера Ньюкома,
наверно, была куча бедных родственников.
- По-моему, кое-кто из вашей родни, леди Анна, тоже оказывает мне честь
просьбами о помощи, - говорит сэр Брайен, узревший в словах супруги выпад
против своей семьи, тогда как в действительности то была лишь констатация
факта из естественной истории. - А эта особа вовсе не родственница моему
отцу! Она, помнится, состояла в свойстве с его первой женой, служила у них в
доме, и за это получает весьма щедрое вспомоществование от полковника.
- ...который и поехал к ней потому, что он хороший, добрый, милый и
честный! - вскричала мисс Этель. - Непременно навещу ее, когда попаду в
Ньюком! Конечно, если папенька позволит, - добавила она, заметив
неодобрительный взгляд, брошенный на нее отцом.
- А ведь, ей-богу, отличная мысль, сэр! - восклицает Барнс. - Лучше
всего, чтоб Этель с кем-нибудь из мальчиков отнесла этой миссис Как-ее-там
что-нибудь из одежды, или душеспасительную брошюру, или еще что-либо в этом
роде. Тогда проклятый "Индепендент" прикусит язык.
- Сделай мы это раньше, не было бы никаких нападок в газете, - сказала
Этель просто. Ее многоопытный родитель и ее братец вынуждены были
согласиться с ней, так что мы можем поздравить старенькую миссис Мейсон с
предстоящим ей светским знакомством.
^TГлава XV^U
Наши старушки
Приведенная выше заметка и завязавшийся по ее поводу разговор позволяют
нам узнать, куда направился и что делал наш неутомимый полковник после того,
как мы расстались с ним в предыдущей главе. Сев с Клайвом в дилижанс, он
покатил в Ливерпуль, а оттуда почтовая карета, запряженная парой лошадей,
доставила их в Ньюком, к самым дверям "Королевского Герба". Полковник любил
катить на почтовых: быстрая езда увлекала его и радовала его душу. К тому
же, разве не сказал доктор Джонсон, что путешествие на почтовых - одно из
величайших наслаждений в жизни, а отдых в уютной гостинице - ни с чем не
сравнимое удовольствие? Всю дорогу он радовался и болтал, как мальчишка. Он
завязывал дружбу с трактирщиками, толковал со слугами, разузнавал все, что
мог, про города, через которые они проезжали, и с неослабным интересом и
удовольствием готов был осматривать одну за другой все достопримечательности
и красоты. Да и Клайву полезно повидать города и людей, посетить мельницы,
фабрики, окрестные усадьбы, соборы... Он задавал сотни вопросов обо всем,
что видел, и каждый, кому приходила охота узнать, кто такой Томас Ньюком,
чем он занимается и в каких состоит чинах, без труда получал эти сведения от
простодушного и любезного путешественника.
Не прошло и пяти минут, как владелец "Королевского Герба", упомянутый
мистер Тэплоу, уже знал, кто его гость и по какому делу он прибыл. Ведь на
всех картонках и чемоданах Ньюкома стояло его имя, а его слуга с готовностью
отвечал на вопросы, касавшиеся полковника и его сына. Отец непременно
представлял Клайва каждому трактирщику, когда тот подавал гостям заказанную
бутылку вина. Со старомодным радушием полковник приглашал хозяина выпить с
ними стаканчик его же собственного вина и редко когда упускал случай
сказать: "Это мой сын, сэр. Мы путешествуем по стране. Всякий англичанин
должен хорошенько узнать свою родину, прежде чем ехать за границу, а мы
собираемся в заграничное путешествие - по всей Европе. Я буду вам очень
признателен, если вы скажете, что в вашем городе достойно внимания и что
следует осмотреть, - какие памятники старины, фабрики, окрестные имения. Нам
все любопытно, все". Сохранились обстоятельные записи об этом путешествии,
сделанные частью мальчишескими каракулями Клайва, частью - размашистым
почерком полковника и содержащие занятные сведения о местах, где они
побывали, и непомерных счетах, которые им предъявляли в гостиницах.
Итак, не прошло и пяти минут, как мистер Тэплоу уже знал, что постоялец
его - брат сэра Брайена, их депутата, и своими глазами прочел записку,
отправленную с конюхом миссис Саре Мейсон, Джубили-роу, в которой та
уведомлялась, что полковник прибыл в Ньюком и пожалует к ней, как пообедает.
Мистер Тэплоу не счел нужным сообщать своему постояльцу, что сэр Брайен
обычно останавливается не в "Королевском Гербе", а в "Косуле", - гостинице
"синих". Ведь джентльмен мог держаться иных политических взглядов, а что до
вина мистера Тэплоу, так оно было для всех.
Распивочная "Королевского Герба" служила местом сборищ завзятых
городских весельчаков, которые проводили здесь все вечера в нескончаемых
разговорах и шутках.
Булочник Дафф, старик Вайдлер, когда ему удавалось освободиться от
трудов на медицинском поприще (его руки, признаться, уже сильно дрожали, а
нос был совсем красный), аукционщик Пэррот и этот зубоскал Том Поттс, лихой
репортер "Индепендента", были, можно сказать, завсегдатаями "Королевского
Герба"; и не успел полковник Ньюком покончить с обедом, как уже кое-кто из
этих джентльменов узнал и о том, какие кушанья ему подавали, и о том, что он
- сразу видно настоящего джентльмена - заказал кроме бутылки хереса еще
бутылку кларета, и сколько он дал на чай форейторам, и что ездит он со
слугой, как и надлежит важной персоне, и приехал сюда повидать свою старую
няню, дальнюю родственницу семьи. Каждый из этих развеселых британцев по
достоинству оценил сердечность полковника и широту его натуры и невольно
сравнил его с надутым баронетом, их депутатом.
Появление полковника Ньюкома произвело сенсацию в городе. "Синие" так
же рьяно обсуждали его в "Косуле", как непреклонные либералы в "Королевском
Гербе". Мистер Спирс, управляющий сэра Брайена, не знал, как ему себя вести,
и со следующей вечерней почтой запросил об этом хозяина. Преподобный
Балдерс, доктор богословия и местный пастор, завез полковнику свою визитную
карточку.
А между тем не дела и не корысть, а только любовь и признательность
привели Томаса Ньюкома в город его отцов. Отобедав, наши путешественники в
сопровождении конюха, относившего их записку, двинулись к скромному домику,
в котором обитала подруга детства Томаса Ньюкома. Добрая старушка заложила
очками Библию и кинулась на грудь своему мальчику - мальчику, которому шло
уже на шестой десяток. Но еще больше и нежней целовала и обнимала она
Клайва. Она с трудом узнавала полковника с этими усищами, а Клайв был точной
копией милого ее сердцу юноши, что покинул ее без малого сорок лет назад. И
чем нежнее прижимала она к себе мальчика, тем живее вставали в ее памяти
дни, когда они с Томми были вместе. Добрая женщина без конца рассказывала
про своего любимца, про то, какой пригожий он был в детстве и какой шалун.
Настоящее представлялось ей как в тумане, зато прошлое виделось ясно и
отчетливо. Когда, не переставая болтать, они уселись вокруг сверкающего
белизной чайного стола, возле которого суетилась аккуратная служаночка, -
щедрость полковника позволяла его няне держать помощницу, - милая старушка
попросила Клайва сесть рядом с ней. В этом сладком, благоговейном забытьи ей
то и дело чудилось, будто это он - ее питомец, а вовсе не тот сидящий
насупротив служака с бронзовым лицом, поредевшей шевелюрой и грустными
глазами. Ведь он почти половину отпущенного людям века провел вдали от нее,
но где бы он ни был, здоров он был или болен, в опасности или в печали, ему
днем и ночью сопутствовали ее простодушная любовь и молитва. Нет, не
напрасно прожил свою жизнь тот, кто заслужил такую любовь! Так возблагодарим
же судьбу за то, что иным из нас даровано это велико* чувство. Поистине, в
нем есть нечто божественное, и ангелы небесные, наверно, ликуют, любуясь им.
Поскольку никаких дел у полковника не было, он, разумеется, постоянно
куда-то спешил и нигде подолгу не задерживался. Он пробудет здесь не более
д...
