Уильям Мейкпис Теккерей. "Вороново крыло"
страница №2
...Хукер Уокер?- Попридержите-ка язык, Амос, черт бы вас побрал, - вскипел капитан,
для которого имя Хукер было все равно что нож в сердце; но в эту минуту в
лавку вошел посетитель, на лице мистера Амоса свирепое выражение сменилось
слащавой улыбкой, а мистер Уокер прошел в залу.
Увидев мистера Эгяавтайна, Уокер и сам тотчас же расплылся в широчайшей
улыбке, уселся на диван, протянул руку парфюмеру и принялся болтать с ним
самым дружелюбным образом.
- Ну и обед, Тайни, скажу я вам! А что за знатные особы присутствовали
на этом обеде! Биллингсгет, Воксхолл, Синкбарз, Бафф из голубых драгун и еще
с полдюжины таких же молодцов. А как вы думаете, во сколько обошелся этот
обед на человека? Держу пари, ни за что не отгадаете.
- По две гинеи с носа, не считая, конечно, вина? - предположил
почтенный парфюмер.
- Не угадали!
- Ну, по десять гиней с носа. Меня ничто не удивит, разве я не понимаю,
что когда соберетесь вы - важные особы, то денег вы не считаете. Я сам
однажды в "Звезде и Подвязке" выложил...
- Восемнадцать пенсов?
- Как бы не так, восемнадцать пенсов, сэр! Я заплатил по тридцать пять
шиллингов за брата. Можете не сомневаться, что я умею быть джентльменом не
хуже других, - с чрезвычайным достоинством возразил парфюмер.
- Ну, а мы заплатили как раз по восемнадцать пенсов, и ни гроша больше,
клянусь честью.
- Ну уж это глупости, вы просто шутите. Чтобы маркиз Биллингсгет обедал
за восемнадцать пенсов?! Да будь я маркизом, черт побери, я бы платил по
пяти фунтов за завтрак.
- Вы плохо разбираетесь в людях, мистер Эглантайн, - снисходительно
улыбаясь, отвечал капитан. - Вы плохо представляете себе высший свет,
дорогой мой. Настоящего джентльмена отличает простота, именно простота, вот
послушайте-ка, что у нас было на обед.
- Не иначе как черепаховый суп и оленина, ни один ноб не обходится без
этого.
- А вот и нет, - и черепаховый суп и оленина надоели нам до черта. Мы
ели гороховый суп и тушеные потроха. Что вы на это скажете? Потом кильки и
селедку, воловье сердце и баранью лопатку с картофелем, жаркое из свинины и
тушеную баранину с луком и картофелем. Я сам заказывал обед, сэр, и моя
изобретательность заслужила такое всеобщее одобрение, какого не
удостаивались Уде и Суайе. Маркиз был вне себя от восторга, граф умял
полбушеля килек, и не быть мне Говардом Уокером, если виконт не заболел,
объевшись воловьим сердцем. Билли, как я его зову, восседал на
председательском месте и пил за мое здоровье; и что бы вы думали предложил
этот негодник?
- Что же предложили его светлость?
- Чтобы каждый из присутствующих внес по два пенса и оплатил мою долю.
Ей-богу, не вру! Мне вручили деньги в оловянной кружке, которую меня тоже
упросили принять в подарок. После этого мы отправились к Тому Спрингсу, от
Тома в "Финиш", а из "Финиша" мы, то есть они попали в каталажку и послали
за мной вызволять их как раз, когда я уже ложился спать.
- Неплохо живется этим молодым господам, - проговорил Эглантайн, - с
утра и до ночи одни развлечения. И ведь никакой важности, никакого
зазнайства, такие простые, открытые, мужественные молодцы.
- Хотите познакомиться с ними, Тайни? - спросил капитан.
- Если бы мне представился такой случай, уж я бы показал себя истинным
джентльменом, - ответил Эглантайн.
- Ну так вы с ними непременно познакомитесь, и леди Биллингсгет будет
заказывать духи вашей фирме. На следующей неделе вся наша компания обедает у
рябого Боба, и вы будете моим гостем! - вскричал капитан, хлопнув
восхищенного парфюмера по спине. - Ну, а теперь, мой милый, расскажите, как
вы провели вечер.
- Я был в своем клубе, - отвечал, слегка покраснев, Эглантайн.
- Как, разве вы не были в театре с очаровательной черноглазой мисс?
Кстати, как ее зовут?
- Не важно, как ее зовут, что вам до ее имени, капитан, - уклончиво
отвечал Эглантайн отчасти из осторожности, отчасти же от смущения. С одной
стороны, он не решался признаться, что это была мисс Крамп, а с другой
стороны, ему не слишком хотелось, чтобы капитан ближе познакомился с его
суженой.
- Боитесь за свои пять тысяч, ах вы, пройдоха! - как ни в чем не бывало
продолжал капитан, тогда как на самом деле он был крайне обескуражен, ибо,
сказать по правде, он только потому и утруждал себя рассказами о
вышеупомянутом обеде и сулил свести Эглантайна с сиятельными лордами, что
надеялся ублажить Эглантайна и выведать у него подробности о молодой леди с
глазами, похожими на бильярдные шары. Из тех же соображений он попытался
помириться с мистером Мосрозом, но, как мы видели, также потерпел полнейшую
неудачу.
Будь читатель лучше знаком с мистером Уокером, ему бы не понадобилось
вышеприведенное объяснение; но так как мы находимся всего лишь в самом
начале нашей истории, кто же будет в состоянии разгадать его планы, если мы
не возьмем на себя труд их объяснить?
Итак, краткий и исполненный достоинства ответ почтенного торговца
бергамотным маслом: "Что вам до ее имени, капитан?" - чрезвычайно озадачил
нашего героя; и хотя он и просидел еще добрых четверть часа и был необычайно
любезен, и сделал несколько весьма искусных попыток навести разговор на
интересующую его тему, парфюмер, несмотря ни на что, остался непреклонным;
вернее, он был попросту напуган: сей бедный, толстый, робкий, простой и
добродушный джентльмен неизменно оказывался жертвой мошенников и вечно
попадал впросак и запутывался в ловушках, расставляемых тем или иным
негодяем. К тому же, как все робкие люди, он умел притворяться и всегда чуял
преследователя, как заяц чует гончую. Он то застывал на месте, то начинал
петлять, то пускался опрометью бежать, и тогда-то ему приходил конец.
Безошибочный инстинкт, порождаемый страхом, подсказывал ему, что капитан,
задавая вопросы, что-то против него замышляет, поэтому он был начеку,
нервничал и не знал, как отвечать. И, боже мой, как же он был благодарен
своей звезде, когда подъехал экипаж леди Грогмор и привез обеих мисс
Грогмор, которые отправлялись к трем часам на званый завтрак и которым к
этому времени надо было сделать прически!
- Я загляну к вам попозже, Тайни, - проговорил капитан, когда услышал,
что Эглантайна зовут к приехавшим.
- Непременно, капитан, очень буду рад, - отвечал парфюмер и с тяжелым
сердцем направился в дамский зал.
- Убирайся с дороги, дьявол! - с проклятьями накинулся капитан на
огромного кучера леди Грогмор, стоявшего в пунцовых панталонах в дверях и
вдыхавшего неисчислимые ароматы, несущиеся из лавки; кучер в ужасе
посторонился, и учтивый агент вышел из парикмахерской, не заметив усмешки
мистера Мосроза.
Уокер был в бешенстве от своей неудачи и в бешенства зашагал по
Бонд-стрит.
- Так или иначе, но я узнаю, где живет эта девица, клянусь небом, я это
узнаю, хотя бы мне пришлось заплатить за это пять фунтов!
- Что верно, то верно, - неожиданно произнес рядом с ним чей-то мрачный
низкий голос. - Что для вас значат деньги?
Уокер обернулся: это был Том Дейл.
Кто в Лондоне не знал маленького Тома Дейла? У него были щеки как
яблочки, он каждое утро завивал волосы, под мышкой у него всегда торчали две
свежие газеты, он не расставался с зонтиком, носил голубой галстук,
коричневый сюртук и огромные башмаки с квадратными носами, в которых он
фланировал по улицам. Он был вездесущ и знал все и вся. Он ежедневно
попадался всем на глаза и был в курсе всего, что кто-либо когда-либо делал,
хотя никому не было известно, что делает он сам. Про него говорили, что ему
сто лет и что за все эти сто лет он ни разу не пообедал за свой счет. Он был
похож на восковую фигуру с прозрачными, стеклянными, лишенными всякого
выражения глазами; он всегда говорил с усмешкой, ему было известно, что вы
ели за обедом за день до того, как с ним повстречались, и кто что ел за
обедом в течение, по крайней мере, последних ста лет. Он был посвящен во все
скандалы на свете от Бонд-стрит до Бред-стрит, он был знаком со всеми
писателями, со всеми актерами, со всеми сколько-нибудь "выдающимися"
личностями в городе и знал подробности личной жизни каждого из них. Не то
чтобы он на самом деле был так уж хорошо осведомлен, но если ему не хватало
фактов или изменяла память, у него всегда были наготове неизменно находящие
спрос выдумки. Он был самым благожелательным существом на свете и, встречая
вас, никогда не упускал случая рассказать вам какую-нибудь потрясающую
гадость про вашего ближнего, а расставшись с вами, спешил оказать такую же
услугу вам.
- Э-э, да разве деньги для вас что-нибудь значат, мой дорогой?! -
проговорил Том Дейл, который только что вышел от Эберса, где он пытался
стрельнуть билет в оперу. - Вы же делаете их в Сити целыми бушелями, целыми
тысячами. Я видел, что вы были у Эглантайна. Прекрасное заведение, лучшее во
всем Лондоне. Пять шиллингов за кусок мыла, мой дорогой. Я таким мыться не
могу. Ведь он, поди, наживает по несколько тысяч в год, а?
- Ей-богу, не знаю, Том, - отвечал капитан.
- Это вы-то не знаете? И не говорите. Вам, комиссионерам, известно все.
Вам известно, что он выколачивает пять тысяч фунтов в год, а мог бы
выколачивать и все десять, и вы прекрасно знаете - почему.
- Откуда же мне знать!
- Чепуха, не дурачьте старого бедного Тома: евреи, Амос, - вот куда
уходят пятьдесят процентов всех барышей. Почему он не может занимать деньги
у порядочного христианина?
- Да, я что-то слышал об этом, - рассмеялся капитан. - Но, черт возьми,
Том, откуда вы-то все знаете?
- Это вы все знаете, любезнейший. Вы знаете, какую гнусную штуку
сыграла с беднягой певица, чего стоили ему все эти кашемировые шали, Сторр и
Мортимер, "Звезда и Подвязка". Куда приятнее обедать гороховым супом и
кильками. Такими блюдами не брезгают люди и познатнее его, как вам прекрасно
известно.
- Гороховый суп и кильки! Вы уже и об этом знаете?!
- Кто вызволил лорда Биллингсгета из долговой тюрьмы? Ах вы, негодник!
- с многозначительной демонической усмешкой сказал Том Дейл. - Кто отказался
идти в "Финиш"? Кому поднесли кружку с соверенами? И вы это вполне
заслужили, дорогой мой, вполне заслужили. Говорили, что там было всего
только полпенса, но мне-то лучше знать! - И Том Дейл закашлялся.
- Постойте, Том! - вскричал Уокер: его неожиданно осенила блестящая
мысль. - Вы знаете все на свете и знакомы с театральным миром, не знали ли
вы когда-нибудь актрису по имени Деланси?
- Конечно, знал, - в "Сэдлерс-Уэлзе" в шестнадцатом году. Ее настоящая
фамилия была Бадж. Ею очень увлекался лорд Слэппер, дорогой мой. Она вышла
замуж за младшего лакея его светлости по имени Крамп и принесла с собой в
приданое пять тысяч фунтов; они держат в Банкерс-Билдингс трактир "Сапожная
Щетка", и у них четырнадцать человек детей. А что, одна из дочек
хорошенькая? И уж не за то ли, чтоб раздобыть все эти сведения, вы грозились
не пожалеть пяти фунтов, а? Ба, кого я вижу? Мой дорогой Джонс, добрый день,
дражайший друг!
И, вцепившись в Джонса, Том Дейл оставил в покое мистера Уокера и
принялся выкладывать всю его подноготную Джонсу: какой-де он прекрасный
человек, и Джонс это, конечно, знает; и как он ловко сколачивает себе
капитал, как он не раз сиживал во Флитской тюрьме, и как сейчас он
разыскивает молодую леди, пленившую одного знатного маркиза (которого Джонс
тоже, разумеется, очень хорошо знает).
Но можно с уверенностью сказать, что все эти подробности, которых
капитан уже не мог слышать, он пропустил мимо ушей. Глаза его торжествующе
сверкнули, и он весело зашагал прочь; повернув к своей конторе,
расположенной против лавки Эглантайна, он с победоносной улыбкой обратился к
этому заведению со следующей речью: "Вы не пожелали открыть мне ее имя, не
так ли? Но счастье оказалось на моей стороне, не будем же терять ни минуты!"
Два дня спустя мистер Эглантайн в белых перчатках и с флаконом
одеколона в кармане, предназначенным для подношения, подходил к "Сапожной
Щетке" в Литл Банкерс-Билдингс на Баркли-сквер (ибо, надо признаться,
трактир мистера Крампа находился именно здесь); у порога маленького трактира
он приостановился и с бьющимся сердцем прислушался к доносившимся изнутри
сладостным звукам мелодии, которую напевал хорошо знакомый ему голос.
Серебряные блики луны играли в сточной канаве глухой улочки. Даже
конюх, чистивший лошадь леди Смиг-смэг, перестал свистеть и прислушался к
пению. Подмастерье мистера Трэсла, сколачивавший, как всегда, гроб,
приостановил свою работу. Зеленщик (на таких улочках всегда бывают
зеленщики, которые ходят в белых вязаных перчатках, как нанятые на один
вечер лакеи) слушал, как зачарованный; сапожник (сапожники тоже непременно
живут на таких улочках), пьяный, как обычно, но с необычным для себя
сознанием чужого превосходства, осмеливался подпевать, только когда дело
доходило до припева, тут он| со свойственным пьяным людям усердием,
принимался икать и подтягивать, а Эглантайн, прислонившись к намалеванным на
дверях, чуть пониже имени Крампа, шашкам, глядел на светящееся сквозь
красную штору окно распивочной, за которой смутно вырисовывался огромный и
столь хорошо знакомый силуэт тюрбана миссис Крамп. То и дело силуэт руки сей
достойной матроны схватывал силуэт бутылки, после чего силуэт бокала под
непрекращающуюся песню возносился к тюрбану. Эглантайн вытащил желтый платок
и вытер крупные капли пота, катившиеся с его лба, затем приложил к сердцу
содержимое своей перчатки и вздохнул от избытка чувств. Песня начиналась
словами: {Слова этой песни охраняются законом об авторском праве. Это право
может быть продано, но не менее чем за два с половиной пенса.}
Туда, где лес шумит листвой,
Где тайны рощи скрыты тьмой,
Пойдем с тобой, о милый мой,
Пойдем гулять, о милый мой!
О милый мой,
О милый мой, рука с рукой!
- О милый мой! - подхватывал пьяный сапожник.
- Скотина! - выругался Эглантайн.
Там лунный свет обнимет нас,
Роса там пала в этот час,
Трава сияет, как атлас!
Пойдем гулять, о милый мой,
О-ля, ля-ля, о милый мой,
Нас скроет роща, милый мо-ой!
Ля-ля, ля-ля, о милый мой,
Пойдем с тобой.
- Пойдем гулять! - снова вступал сапожник.
- Кто здесь? - спросил, подойдя к дверям и громко стуча каблуками о
мостовую, какой-то господин в сюртуке военного покроя, пуговицы которого
ярко блестели при лунном свете. - А, так это вы, вы, как всегда, здесь,
Эглантайн!
- Тсс, Вулси, - прошептал Эглантайн своему сопернику, портному (ибо
подошедший господин был не кто иной, как Вулси); и Вулси, в свою очередь,
занял пост по другую сторону двери с шашечками, после чего (из-за непомерной
толщины бедняги Эглантайна) между ними мог бы протиснуться разве что лист
бумаги. И все то время, что длилось пение, эти две влюбленные кариатиды
стояли на страже.
Пусть лес опасности таит,
Я не боюсь, Альберт - мой щит,
Неслышно время пролетит
С тобой, с тобой, о милый мой,
О милый мой, о милый мой.
Как хорошо здесь в этот час,
Когда скрывает роща нас.
О милый, мы пойдем с тобой,
Рука с рукой, о милый мой,
О милый мо-о-ой!
Когда Морджиана страстно пропела эту бесподобную песню, прекрасные
глаза Эглантайна наполнились слезами. А маленькие глазки Вулси загорелись
огнем, и, сжав кулаки, он накинулся на сапожника,
- Эй, сапожник, заткнись, не то я сверну тебе шею. Разве еще
какое-нибудь пение может сравниться с этим?
Но сапожник, не обращая внимания на угрозу, с неизменным усердием
продолжал выводить "ми-лый мо-о-ой"; когда же они, вместе с Морджиаиои,
закончили эту фиоритуру, в баре раздался победный звон бокалов, аплодисменты
и, наконец, чей-то голос закричал "браво!",
- Браво!
При звуке этого голоса Эглантайн смертельно побледнел подскочил, затем
рванулся вперед и, оттесняв, точнее, просто вдавив в стену портного, круто
развернулся, бросился к двери и ворвался в комнату.
- А это вы, Тайни! - воскликнул тот же голос, который кричал "браво".
Это был капитан Уокер.
На следующий день в десять часов утра некий джентльмен в военном
мундире с гербовыми пуговицами решительной походкой вошел в лавку мистера
Эглантайна и обратился к мистеру Мосрозу:
- Скажите своему хозяину, что я хочу его видеть.
- Он в зале, - отвечал Мосроз.
- Ну так ступайте и позовите его сюда.
Полагая, что перед ним сам лорд гофмейстер или по меньшей мере доктор
Преториус, Мосроз направился в залу, где в старом залоснившемся шелковом
халате сидел парфюмер; его роскошные волосы сбились на лоб, двойной
подбородок опустился на мягкий воротник вылинявшей коричневой рубашки,
горохового цвета ночные туфли покоились на каминной решетке, а на огне
грелся шоколад, приготовленный к завтраку. Трудно было найти более ленивое
созданье, чем бедняга Этлантайн; Вулси же, напротив, в семь часов утра был
уже на ногах, приглаженный, причесанный, одетый с иголочки; он успевал
проглядеть все свои расходные книги, раздать работу подмастерьям и плотно
позавтракать ветчиной, пока Эгяантайн только еще собирался умастить голову
полагающимся фунтом бршгьннтива (отчего его пальцы всегда были жирными и
блестящими, словно он постоянно держал их в банке с кремом) и привести себя
в порядок.
- Там вас спрашивает какой-то джентльмен, - доложил Мосроз, широко
распахивая дверь из лавки в залу.
- Скажи, что я еще в постели. Я сегодня не в духе и никого не принимаю.
- Это кто-то из Виндзора, на нем королевские пуговицы, - пояснил
Мосроз.
- Это я, Вулси! - крикнул из лавки портвой.
Услышав его голос, Эглантайн подскочил, бросился к двери, ведущей в его
комнату, и исчез во мгновение ока, Не следует думать, однако, что он
обратился в бегство, уклоняясь от встречи с мистером Вулси. Он скрылся лишь
затем, чтобы надеть ремень, так как стеснялся появиться перед своим
соперником без пояса,
После того как означенная деталь туалета была надета и после того как
мистер Эглантайн кое-как привел себя в порядок, мистер Булей был допущен в
личные апартаменты парфюмера. И мистер Мосроз, уж конечно, не пропустил бы
ни одного слова из разговора двух джентльменов, если бы Вулси, открыв дверь,
не наткнулся неожиданно; на него и, схватив его за шиворот, не приказал бы
убираться подальше, что Мосроз и выполнил, поклявшись когда-нибудь отомстить
за такое обращение.
Мистер Вулси явился обсудить чрезвычайно важный предмет.
- Мистер Эглантайн, - начал он, - нам нет нужды скрывать друг от друга,
что оба мы влюблены в мисс Морджиану и что до сих пор наши шансы на успех
были более или менее равны. Но этот капитан, которого вы с ней познакомили,
хотя нужно быть ослом, чтобы...
- Ослом, мистер Вулси? Да будет вам известно, что я такой же осел, как
и вы, сэр; я и не думал знакомить с ней капитана.
- Не важно, так или иначе, он вторгся в наши владения. Он явно
неравнодушен к молодой леди, и он такой франт, что нам с вами до него
далеко. Мы должны выжить его из этого дома, мы должны перехитрить его, и
тогда, мистер Эглантайн, пора будет наконец решить, кто же из нас достойнее
руки мисс Крамп.
"Это он-то достойнее! - подумал Эглантайн. - Маленький лысый неказистый
портняжка! Да он так же способен на чувства, как его утюг!"
Нетрудно догадаться, что парфюмер не произнес своей мысли вслух, а
выразил полнейшую готовность войти в любые дружеские соглашения, дабы
устранить нового искателя, претендующего на благосклонность мисс Крамп.
Итак, было решено, что оба джентльмена составят коалицию против общего
врага, что они постараются, прибегнув к помощи многочисленных и вполне
правдоподобных фактов, восстановить родителей мисс Крамп, а если возможно,
то и ее самое, против этого волка в овечьей шкуре; а когда они благополучно
избавятся от него, каждый будет волен, как и до сей поры, самостоятельно
добиваться благоволения мисс Крамп.
- Я уже думал, - краснея, признался несчастный портной, то и дело при
этом покашливая и покрякивая. - Я, говорю, уже подумывал об одном средстве,
к которому можно было бы прибегнуть при сложившихся критических
обстоятельствах, - тогда оба мы могли бы сослужить друг другу службу.
Согласны ли вы заключить в некотором роде сделку, мистер Эглантайн?
- Вы имеете в виду денежную ссуду? - спросил Эглантайн, чьи мысли чаще
всего были заняты именно такого рода сделками.
- Какой вздор! Льщу себя надеждой, что имя нашей фирмы котируется на
рынке повыше, чем некоторые другие.
- Уж не думаете ли вы оскорблять имя Арчибальда Эглантайна, сэр? Да
будет вам известно, что через три месяца...
- Чепуха, - прервал его Вулси, пытаясь овладеть собой. - Не будем
ссориться, мистер Эглантайн. Не скрою - мы не питаем друг к другу особой
нежности. Вам бы очень хотелось, чтобы я провалился ко всем чертям.
- Да нет же, сэр, вовсе нет!
- Не спорьте, мне лучше знать! Больше того, я бы и сам хотел спровадить
вас в преисподнюю. Но как два матроса, даже если они ненавидят друг друга,
во время кораблекрушения стараются помочь один другому, так и мы с вами,
сэр. Давайте же выручать друг друга, как два матроса на тонущем корабле.
- Выручать, сэр? - вскричал Эглантайн, по обыкновению, уклоняясь от
основного предмета разговора. - Я никого не намерен выручать и ни за кого не
собираюсь ручаться! Если у вас денежные затруднения, мистер Вулси, вам,
по-моему, лучше обратиться к вашему старшему компаньону. - Трусливая душонка
Эглантайна преисполнилась восторгом при мысли, что его враг попал в беду и
вынужден обращаться к нему за помощью.
- Вы самого Иова выведете из терпения, старый жирный дурень,
бездельник! - в ярости вскричал мистер Вулси.
Эглантайн вскочил и бросился к шнурку от звонка. Учтивый маленький
портной рассмеялся.
- Нет нужды звать Бетси, я вас не съем, вы мне не по зубам. Вам ничего
не стоит меня придушить. Сидите смирно на диване и постарайтесь же наконец
понять, про что вам толкуют.
- Ну что ж, сэр, продолжайте, - тяжело дыша, проговорил Эглантайн.
- Слушайте же! Мне известно ваше самое сокровенное желание. Вы сами
признались в нем мистеру Трэслу и другим джентльменам в клубе. Ваше
сокровенное желание, сэр, - получить шикарный сюртук из ателье "Линей, Вулси
и Кo". Вы утверждали, что отдали бы за наш сюртук двадцать гиней, не так ли?
Лорд Толстертон, пожалуй, толще вас будет, а посмотрите-ка на него в нашем
сюртуке. Держу пари, что никакая другая фирма в Англии не смогла бы придать
ему более пристойного вида, сэр! В нашем сюртуке сам Дэниел Лэмберт выглядел
бы стройным.
- Если я мечтаю о сюртуке, сэр, чего я и не отрицаю, то кое-кто мечтает
о шевелюре!
- К этому-то я и веду, - подхватил портной, снова, как и в начале
разговора, заливаясь краской. - Давайте выработаем условия соглашения. Вы,
мистер Эглантайн, сделаете мне парик, а хоть я еще ни разу в жизни не
раскроил ни одною куска материи ни для кого, кроме как для благородных
джентльменов, но вам, клянусь честью, я сошью сюртук.
- Честное слово?
- Честное слово! - подтвердил портной. - Вот смотрите! - И в ту же
секунду он вытащил из кармана кусок пергамента, всегда имеющийся под рукой у
представителей его ремесла, и, поставив Эглантайна в надлежащую позу,
принялся снимать мерку с груди парфюмера; прикасаясь к сей благородной части
тела парикмахера, Вулси почувствовал, как радостно бьется его сердце.
Затем, спустив на окне штору и удостоверившись, что дверь заперта, Бужи
уселся в кресло, которое указал ему мистер Эглантайн, и, покраснев пуще
прежнего, совлек свой черный парик и подставил голову для обозрения
парикмахеру. Мистер Эглантайн оглядел ее, измерил, ощупал, затем сел,
упершись локтем в колено и подперев голову рукой, и, уставившись на череп
портного, минуты три созерцал его с чрезвычайным вниманием, после чего два
или три раза обошел его то всех сторон и, наконец, произнес:
- Довольно, мистер Вулси. Считайте, что дело сделано. А теперь, -
заключил он с облегчением, - не выпить ли нам но стаканчику кюрасо, чтобы
отпраздновать нашу удачную встречу.
Сухо заметив, что он не имеет привычки выпивать по утрам, портной
вышел, даже не протянув руки мистеру Эглангайну, ибо он бесконечно презирая
этого человека, так же как и самого себя за то, что дошел с ним на какой бы
то ни было компромисс и уронил свое достоинство, согласившись шить сюртук
брадобрею.
Из своей конторы на противоположной стороне улицы вездесущий мистер
Уокер видел, как портной выходил из лавки парфюмера, и без труда догадался,
что произошло нечто из ряда вон выходящее, если, два таких заклятых врага
сочли нужным встретиться.
ГЛАВА III
Какие последствия проистекли из того обстоятельства, что мистер Уокер
открыл местонахождение "Сапожной Щетки"
Нетрудно догадаться, каким образом капитан добился столь почетного
места в "Сапожной Щетке", которого, как мы видели, он был удостоен в тот
вечер, когда его роковое "браво" так потрясло мистера Эглаитайна.
Проникнуть в это заведение было, разумеется, делом нехитрым. Достаточно
было произнести: "Пинту нива", - чтобы быть допущенным в "Сапожную Щетку";
именно к такому паролю и прибегнул Говард Уокер. Он высказал желание зайти и
передохнуть, после чего его препроводили в самое святилище, - в комнату, где
собирался клуб "Отбивной". Здесь он не преминул, заявить, что ему еще
никогда не приходилось пить такого вкусного пива, разве что в Баварии, да
еще кое-где в Испании; затем, сделав вид, что "умирает от голода", он
поинтересовался, нет ли в трактире к обеду холодного мяса.
- Обычно я не обедаю в этот час, - сообщил он, бросая на стол
полсоверена в уплату за пиво, - но у вас тут так уютно, а ваши виндзорские
кресла так удобны, что и в первоклассном лондонском клубе я бы не мог
пообедать с большим аппетитом.
- Один из лучших клубов в Лондоне собирается как раз в этой самой
комнате, - отвечал чрезвычайно польщенный мистер Крамп. - Сюда заходят
весьма уважаемые джентльмены. Мы называем этот клуб "Отбивная".
- Черт побери, так это тот самый клуб, о котором мне столько
рассказывал мой друг Эглантайн! И который посещают самые именитые
коммерсанты столицы!
- Сюда заходят джентльмены и почище мистера Эглантайна, - заметил
мистер Крамп, - он неплохой человек, и я совсем не хочу сказать о нем,
ничего дурного, но у нас есть посетители и получше, сэр. Мистер Клинкер,
мистер Вулси, компаньон фирмы "Линей, Вулси и К"...
- Ага, знаменитый военный портной! Лучшая фирма в городе! - вскричал
Уокер. Он со все возрастающей любезностью продолжал беседовать в том же духе
с мистером Крампом, пока почтенный хозяин, весьма довольный своим
посетителем, не удалился и не сообщил миссис Крамп, сидевшей за стойкой, что
у них появился великосветский щеголь, выразивший желание пообедать.
Счастье в этот день не изменяло капитану. Это был как раз тот час,
когда сам мистер Крамп имел обыкновение обедать; вообразите себе удивление
миссис Крамп, когда, войдя в залу, чтобы предложить гостю кусочек жаркого,
приготовленного для хозяйского обеда, она узнала в нем того самого шутника -
друга мистера Эглантайна, встреченного ею накануне. Капитан тут же попросил
разрешения отобедать за их семейным столом, и так как у хозяйки не было
никаких серьезных оснований для отказа, то его и провели в буфет; а мисс
Крамп, всегда опаздывавшая к обеду, была поражена еще больше маменьки,
увидев джентльмена, занимавшего четвертое место за их столом. Ожидала ли она
так скоро вновь увидеть обворожительного капитана? Полагаю, что да. Это
можно было прочитать в ее больших глазах, когда, взглянув украдкой на
мистера Уокера, она поймала его взгляд и тут же потупилась, сделав вид, что
ее чрезвычайно занимают разложенные на тарелке тушеная говядина и морковь.
Сама она зарделась при этом куда ярче, чем эта морковь, но блестящие локоны
скрыли ее прелестное смущенное личико.
Милая Морджиана! Глаза-шары произвели неотразимое впечатление на
капитана. Они угодили прямо в лузу его сердца; и он галантно предложил
угостить все семейство шампанским, каковое предложение было с удовольствием
принято.
Выйдя из-за стола под предлогом, что ему необходимо наведаться в погреб
(где, по его словам, было несколько ящиков лучшего шампанского в Европе),
мистер Крамп подозвал мальчишку Дика и наказал ему немедленно сбе-гать к
виноторговцу и принести две бутылки шампанского.
- Захватите две бутылки, мистер Крамп, - любезно попросил капитан
Уокер, когда мистер Крамп поднялся, направляясь якобы в погреб; легко себе
представить, как после двух выпитых бутылок (из которых не менее девяти
стаканов осушила миссис Крамп) все вдруг почувствовали себя счастливыми и
довольными и как у всех развязались языки. Крамп поведал историю "Сапожной
Щетки" и не преминул сообщить, чьи сапоги положили основание трактиру и о
чем свидетельствовала вывеска над дверью; миссис Крамп (бывшая мисс Деланси)
пустилась в воспоминания о своем театральном прошлом, запечатленном на
портретах, висевших по стенам. Мисс Крамп была не менее общительна, так что
еще до захода солнца капитан оказался в курсе всех семейных тайн. Он узнал,
что Морджиана не питала склонности ни к одному из своих поклонников, из-за
которых у ее родителей происходили небольшие стычки. Миссис Крамп упомянула
о приданом дочери, и капитан воспылал к ней еще большей страстью. Потом пили
чай со сладким пирогом, потом тихо и мирно сыграли в крибедж, и, наконец,
Морджиана спела ту самую песню, которую слышал несчастный Эглантайн и
которая повергла его в отчаяние и привела в бешенство Вулси.
К концу вечера бешенство портного и отчаяние парфюмера достигли
небывалых пределов. Эглантайн осмелился поднести Морджиане флакон одеколона.
- Фи, от вашего подарка что-то уж слишком попахивает парфюмерной
лавкой! - загоготал капитан.
Он посмеялся и над париком портного, на что честный малый мог ответить
только проклятием. Уокер рассказывал нескончаемые истории о своем клубе и
своих великосветских друзьях. Могли ли они тягаться с таким воплощенным
совершенством, как Говард Уокер?
Старый Крамп, всегда безошибочно умевший отличать хорошее от дурного,
возненавидел капитана; миссис Крамп чувствовала себя неловко в его
присутствии, но зато, по мнению Морджианы, он был самым обворожительным
человеком на свете.
По утрам Эглантайн неизменно повязывал синий атласный галстук, вышитый
бабочками и заколотый брошкой, и облачался в шалевый жилет и ревеневого
цвета сюртук, называемый, если не ошибаюсь, тальонис; фасон сюртука
отличался отсутствием пуговиц и талии; толстяки потому и предпочитают именно
этот фасон, что с его помощью они создают себе видимость талии. Тучному
человеку ничего не стоит сделать себе талию, - нужно только потуже стянуть
себя по середине туловища, и тогда складки жира выше и ниже пояса резко
выпячиваются и между ними само собой образуется подобие талии; поэтому наш
достойный парфюмер более всего походил на диванный валик, как бы
перерезанный надвое веревкой.
Уокер тотчас же заметил разодетого парфюмера, стоящего у дверей лавки,
который посмеивался и покручивал на голове кудри короткими лоснящимися
пальцами, поблескивавшими жиром и кольцами, с таким необыкновенно счастливым
и довольным видом, что у Уокера уже не оставалось сомнений: портной и
парфюмер явно заключили между собой какое-то чрезвычайно удачное тайное
соглашение. Но как мистер Уокер мог проникнуть в их планы? Увы! Тщеславие и
восторг бедного парфюмера достигли таких пределов, что он уже не мог хранить
в тайне причину своей радости и готов был ею поделиться даже с Мосрозом, так
нестерпимо было ему молчание.
"Когда мой сюртук будет готов, - думал сей бондстритский Альнашар, - я
возьму у Снзффла его смирную пегую лошадь, которую он приобрел у Астли, и
покатаюсь по Парку, а то, пожалуй, проеду даже мимо Банкерс-Биддингс. Я
надену свои серые брюки с бархатными нашивками, до блеска начищу шпоры,
смажу французским лаком ботинки - и не быть мне Эглантайном, если я не
перещеголяю капитана, а заодно и портного. И вот что я еще сделаю: я найму
четырехместную карету и приглашу Крампов пообедать в "Езде и Подмазке" (так
он в шутку любил называть "Звезду и Подвязку"), а сам буду сопровождать их
верхом до самого Ричмонда. Это, конечно, далековато, но я уверен, что в
мягком седле, которым меня снабдит Снэффл, такое расстояние мне будет
нипочем".
Итак, этот добрый малый громоздил один воздушный замок над другим,
последним же и самым чарующим его видением была мисс Крамп "в белом атласном
платье с флердоранжем в волосах, протягивающая ему свою прелестную ручку
перед алтарем церкви св. Георгия на Ганновер-сквер". Для Булей же Эглантайн
вознамерился создать самый прекрасный парик из всех, когда-либо сделанных
им, ибо этого соперника он нисколько не опасался.
После того как он обдумал свой план во всех подробностях, бедному
малому оставалось лишь послать за пачкой розовой почтовой бумаги и вложить в
изящный конверт следующее приглашение дамам из "Сапожной Щетки".
"Цветочная Беседка",
Бонд-стрит. Четверг
Мистер Арчибальд Эглантайн спешит засвидетельствовать свое почтение
миссис и мисс Крамп и просит оказать ему честь и соблаговолить отобедать с
ним в "Звезде и Подвязке" в следующее воскресенье.
Если Вы соизволите принять это приглашение, экипаж мистера Эглантайна
будет подан к Вашему подъезду, а я, если Вы ничего не имеете против, буду
сопровождать Вас верхом".
Это послание было запечатано желтым сургучом и отправлено по
назначению; мистер Эглантайн в тот же вечер, разумеется, самолично
отправился за ответом и, конечно же, предупредил дам, чтобы они обратили
внимание на новый сюртук, в котором он намеревался покрасоваться в
воскресенье, а на следующий день, как и следовало ожидать, у них оказался
мистер Уокер, приехавший предложить билеты, и дамы немедленно посвятили его
в тайну, рассказав, что они собираются ехать в воскресенье в Ричмонд в
карете мистера Снэффла, и о том, что Эглантайн собирается сопровождать их
верхом.
Мистер Уокер не имел собственных лошадей; его блестящие друзья из
"Риджент-клуба" держали их в достаточном количестве либо в собственных
конюшнях, либо в заведении мистера Снэффла, приятеля капитана но колледжу. И
для капитана не составляло особенного труда возобновить знакомство с этим
джентльменом. И вот на следующий день, опираясь на руку лорда Воксхолла,
капитан появился в конюшне Снэффла и принялся разглядывать многочисленных
лошадей, предназначенных для продажи или для скачек; расспрашивая мистера
Снэффла об "Отбивной" в самом шутливом тоне, ему очень скоро удалось
завоевать расположение этого джентльмена и разузнать у него, на какой именно
лошади поедет в воскресенье мистер Эглантайн.
Этот изверг твердо решил про себя подстроить так, чтобы во время
воскресной прогулки Эглантайн свалился с лошади.
- Это единственный в своем роде конь, - проговорил мистер Снэффл, - это
тот самый прославленный "Император", бывший несколько лет тому назад
гордостью цирка Астли, и мистер Дюкроу только потому расстался с ним, что не
мог его видеть после смерти миссис Дюкроу, которая неизменно ездила на нем.
Я решил, что дамам и лондонским щеголям под стать кататься на таком коне, и
купил его (поступь у него удивительная, едешь - точно в кресле сидишь), но
таким смирным он бывает только по воскресеньям.
- Почему же? - спросил капитан. - Почему в воскресенье он бывает
смирнее, чем в другие дни недели?
- А потому, что по воскресеньям на улицах нет музыки. Первому
джентльмену, отправившемуся на нем кататься, пришлось протанцевать кадриль
на верхней Брук-стрит под шарманку, наигрывавшую "Зреют вишни", - вот каков
нрав этой лошадки. Если вы видели "Битву под Аустерлицем", где миссис Д.
выступала в роли женщины-гусара, вы, может, помните, как она вместе с конем
умирала в третьем действии, когда оркестр играл "Боже, храни императора"
(поэтому коня и прозвали "Императором"). А теперь, стоит ему только услышать
этот гимн, как он сразу же встает на дыбы, трясет гривой и перебирает в такт
передними ногами, а потом осторожно припадает к земле, словно сраженный
пушечным ядром. Как-то раз он проделал такой номер с одной дамой перед
Эпсли-хаусом; с тех пор я даю его своим друзьям только по воскресеньям,
когда можно не опасаться таких сюрпризов. Эглантайн - мой друг, не дам же я
ему лошадь, на которую нельзя положиться.
Поболтав еще несколько минут, милорд со своим другом покинули мистера
Снэффла и направились в "Риджент".
- Ну здогово! Чегт побеги! - ликовал его светлость, надрываясь от
хохота. - Поезжайте в моей карете. Возьмите Лангли. Черт побери! За это
стоит заплатить тысячу фунтов!
В субботу ровно в десять часов утра мистер Вулси вошел к мистеру
Эглантайну, держа под мышкой сверток, завязанный в желтый платок. В этом
свертке заключался самый прекрасный и самый элегантный сюртук, какой
когда-либо доводилось носить джентльмену. Он сидел на Эглантайне как
облитой, нигде не морщил, и был такого совершенного покроя, что Эглантайн, с
удовольствием любуясь собой в зеркале, решил, что в таком сюртуке он похож
на мужественного, благородного, чистокровного джентльмена, по меньшей мере
на подполковника.
- Вы полный мужчина, Эглантайн, - проговорил портной, не менее
парфюмера восхищенный собственной работой - с этим ничего не поделаешь, но
теперь, сэр, вы, во всяком случае, больше походите на Геркулеса, чем на
Фальстафа, и если платье может сделать джентльмена, то вы - джентльмен. Я бы
советовал вам завязать ваш голубой галстук чуть пониже и убрать с брюк
нашивки. Оденьтесь построже. Ничего кричащего. Простой жилет, темные брюки,
черный шейный платок, черная шляпа, - и даю голову на отсечение, что завтра
во всей Европе не найдется человека, одетого лучше вас.
- Благодарю вас, Вулси, благодарю вас, дорогой сэр, - говорил
очарованный парфюмер, - а теперь я попрошу вас примерить вот это.
Парик был изготовлен с не меньшим мастерством. Он не был в том пышном
стиле, который так любил сам мистер Эглантайн, - как выражался парфюмер, это
была "простая и скромная шевелюра".
- Можно подумать, мистер Вулси, что они всю жизнь росли у вас на
голове, никому и в голову не придет, что это не ваш естественный цвет
(мистер Вулси покраснел). Теперь вы выглядите на десять лет моложе, и не
вздумайте больше напяливать ваше воронье гнездо.
Вулси посмотрел в зеркало и тоже остался доволен. Соперники пожали друг
другу руки и тотчас же стали друзьями, а парфюмер от полноты чувств
рассказал портному о своих планах на завтрашний день и пригласил его
отобедать вместе со всеми в "Звезде и Подвязке", предложив Вулси место в
коляске.
- А может, хотите поехать верхом? - с необыкновенно важным видом
спросил Эглантайн. - Снэффл посадит вас на лошадь, и если вы захотите, мы
можем поехать по обе стороны коляски.
Но Вулси скромно признался, что он плохой наездник, и с радостью принял
предложенное ему место в коляске с условием, что половину всех расходов на
эту увеселительную поездку он возьмет на себя. Его предложение было принято,
и джентльмены расстались с тем, чтобы вечером встретиться в клубе, где все
были поражены установившимся между ними дружеским тоном.
Вечером в клубе мистер Снэффл повторил мистеру Вулси предложение
парфюмера, заметив, что раз Эглантайн собирается ехать на "Императоре", то и
Вулси непременно должен ехать верхом. Но портной снова отказался, смиренно
признавшись, что ему еще никогда не приходилось садиться на лошадь и что он
во всех отношениях предпочитает верховой езде коляску.
С этого вечера в клубе за Эглантайном твердо укрепилась репутация
"щеголя".
В воскресенье ровно в два часа дня оба кавалера предстали у дверей
"Сапожной Щетки", чтобы встретить двух улыбающихся дам.
- Ах, боже мой! Мистер Эглантайн! - вскричала мисс Крамп, совершенно
ошеломленная его видом. - Я еще никогда в жизни не видела вас таким
красивым!
Услышав такой комплимент, мистер Эглантайн чуть было не бросился к ней
на шею.
- Ах, мама, что же это случилось с мистером Вулси! Он сегодня точно
помолодел на десять лет!
Миссис Крамп согласилась с мнением дочери; Вулси галантно поклонился, и
оба джентльмена обменялись взглядами, выражавшими самое искреннее
расположение.
День был превосходный. Эглантайн в сдвинутой набекрень шляпе, упершись
левой рукой в бок и откинув голову, величественно трусил на своем
покачивающемся седле-кресле; всякий раз как "Император" обгонял коляску, он
оборачивался и с высоты поглядывал на Морджиану. Проезжая мимо Эбенезерской
капеллы, из которой доносилось пение прихожан, "Император" чуть повел ушами,
но в остальном все шло как по маслу; к тому времени, как общество добралось
до Ричмонда, мистер Эглантайн не успел почувствовать ни малейшей усталости,
ноги и руки его ничуть не затекли, и он приехал как раз вовремя, чтобы
передать своего скакуна заботам кучера и предложить дамам руку, когда они
выходили из коляски.
Нет нужды перечислять здесь все те блюда, которыми наслаждалось
общество за обедом в "Звезде и Подвязке". Было бы большим заблуждением с
моей стороны утверждать, что они не пили шампанского. Они веселились, как
только могут веселиться четверо молодых людей в этом христианнейшем мире;
застенчивое внимание парфюмера и мужественное ухаживание портного заставили
Морджиану почти забыть о галантном капитане или, во всяком случае,
совершенно не замечать его отсутствия.
В восемь часов они собрались ехать домой.
- Может быть, вы сядете с нами в коляску, - предложила Морджиана
Эглантайну, подарив его самым нежным взглядом. - А на лошади поедет Дик.
Но Арчибальд был слишком большим любителем верховой езды.
- Боюсь, что не всякий справится с этой лошадью, - проговорил он,
значительно глядя на Морджиану, и горделиво поскакал рядом с коляской. Луна
сияла и при содействии газовых фонарей так бесподобно освещала землю, что и
передать невозможно.
Вдруг вдалеке послышались нежные и жалобные звуки рожка, - кто-то очень
искусно исполнял религиозный гимн.
- Ах, еще и музыка! Это божественно! - вскричала Морджиана, устремляя
глаза к звездам. Музыка слышалась все ближе и ближе, отчего восторг всего
общества все более возрастал. Коляска катилась со скоростью примерно четырех
миль в час, и "Император" принялся на столь же быстром скаку перебирать в
такт музыке передними ногами.
- Не иначе как мистер Вулси доставил нам это удовольствие, -
предположила романтичная Морджиана. - Мистер Эглантайн угощал нас обедом, а
вы решили угостить нас музыкой.
Надо заметить, что во время этого веселого вечера Вулси был слегка, -
всего лишь самую малость, - разочарован, воображая, что Эглантайн, более
наделенный красноречием, чем он, незаслуженно снискал большую
благосклонность дам, а так как Вулси оплатил половину всех расходов, ему
было чрезвычайно досадно, что вся заслуга этой затеи приписывалась одному
Эглантайну. Поэтому, когда мисс Крамп спросила его, не он ли позаботился о
музыке, Вулси имел глупость ответить на ее вопрос уклончиво, ничего не имея
против того, чтобы оставить ее в приятном заблуждении, будто этим скромным
проявлением внимания она обязана ему.
- Если вам это доставляет удовольствие, - ответствовал искусный
закройщик, - о чем еще мечтать мужчине? Да я бы нанял весь оркестр театра
"Друри-Лейн", лишь бы вас порадовать.
Звуки рожка между тем слышались уже совеем близко, и если бы Морджиана
обернулась, она бы поняла, откуда доносилась музыка. Позади них медленно
двигалась карета, запряженная четверкой; два грума со скрещенными на груди
руками ехали на запятках, а на козлах сидел и правил лошадьми маленький
джентльмен в белом сюртуке и шейном платке яркого синего цвета. Рядом с ним
сидел горнист и исполнял те самые мелодии, которые привели в такой восторг
мисс Крамп. Он играл очень мягко и тонко, и звуки "Боже, храни короля" так
нежно лились из медного раструба его рожка, что Крампы, портной и сам
Эглантайн были совершенно покорены и очарованы.
- Спасибо вам, дорогой мистер Вулси, - обратилась к портному Морджиана
в порыве благодарности, на что Эглантайн удивленно вытаращил глаза.
- Честное слово, я тут совершенно ни при чем, - только и успел
выговорить Вулси, как вдруг человек, сидевший в следовавшей за ними карете,
дал знак горнисту: "Пора!" - и рожок затрубил:
Небо храни императора Франции!
Рам-там-там, тара-рам-там...
При этих звуках "Император" взвился на дыбы (а мистер Эглантайн взвыл от
ужаса) и, стоя на задних ногах, передними стал бить воздух. Пока он
отбивал таким образом передними ногами такт, мистер Эглантайн судорожно
вцепился в его гриву; миссис Крамп завизжала; мистер Вулси, Дик, кучер, лорд
Воксхолл (ибо это был он) и два грума его светлости разразились громким
хохотом.
- Помогите! Помогите! - кричала Морджиана.
- Стой! Ай! Ой! - вопил, не помня себя от ужаса, Эглантайн, пока
наконец "Император" не повалился замертво на самую середину мостовой, словно
сраженный пушечным ядром.
Вообразите же себе, о жестокосердые люди, всегда готовые посмеяться над
чужими несчастьями, вообразите себе положение несчастного Эглантайна,
придавленного "Императором"! Он упал очень легко, животное лежало
совершенно. неподвижно, и парфюмер, так же как и лошадь, не подавал никаких
признаков жизни. Эглантайн не потерял сознания, но просто не мог
пошевелиться от страха; он лежал в луже, воображая, что истекает кровью, и
пролежал бы так до утра, если бы грумы его светлости не слезли и не вытащили
его за воротник сюртука из-под лошади, продолжавшей все так же недвижно
лежать на земле.
- Не можете ли вы сыграть "Прекрасную Джуди Калагэн"? - попросил
горниста кучер Снэффла.
Горнист заиграл бравурную арию, лошадь поднялась, и грумы, прислонившие
мистера Эглантайна к фонарному столбу, предложили ему снова вскарабкаться в
седло.
Но парфюмер чувствовал себя слишком несчастным. Дамы с радостью
потеснились и дали ему место подле себя. Дик влез на "Императора" и поскакал
домой. Карета, запряженная четверкой, тоже тронулась под звуки "О дорогой
мой, что же это значит", а мистер Эглантайн мрачно уселся в коляске, с дикой
ненавистью поглядывая на соперника. Панталоны его были запачканы грязью, а
сюртук на спине разорван.
- Вы сильно ушиблись, дорогой мистер Арчибальд? - с неподдельным
участием спрашивала Морджиана.
- Н-не очень, - отвечал бедняга, готовый расплакаться.
- Ах, мистер Вулси, - продолжала добродушная девушка, - как могли вы
так подшутить?
- Да честное же слово... - начал было оправдываться Вулси, но,
представив себе всю смехотворность случившегося, не выдержал и расхохотался.
- Вы, вы - подлый трус, - завопил в бешенстве Эглантайн, - вы смеетесь
надо мной, негодяй! Так вот же вам, получите, сэр! - И он, всей тяжестью
навалившись на портного и чуть не задушив его, принялся с неимоверной
быстротой тузить его кулаками по глазам, по носу, по ушам и, наконец,
сдернул с него парик и вышвырнул его на мостовую.
И тут Морджиана увидела, что Вулси - рыжий {О соперничестве брадобрея с
портным говорится в одной французской басне.}.
ГЛАВА IV,
в которой число поклонников героини увеличивается, а она сама
становится заметной фигурой в обществе
Прошло два года после празднества в Ричмонде, начавшегося столь мирно и
закончившегося всеобщим смятением. Морджиана так и не смогла простить Вулси
его рыжие волосы или перестать смеяться над несчастьем, постигшим
Эглантайна, а оба джентльмена не в состоянии были примириться друг с другом.
Вулси тут же послал вызов Эглантайну, предлагая ему драться на пистолетах,
но парфюмер отклонил вызов, справедливо утверждая, что торговцы не имеют
дела с такого рода оружием; тогда портной предложил ему встретиться и решить
спор, засучив рукава, как подобает мужчинам, в присутствии друзей из клуба.
Парфюмер заявил на это, что он никогда не примет участия в столь грубом
поединке, после чего Булей, окончательно выведенный из себя, поклялся, что
он непременно вцепится ему в нос, если Эглантайн когда-нибудь переступит
порог клуба; и так один из членов клуба был вынужден покинуть свое кресло.
Сам Булей не пропускал ни одного вечера, но его присутствие не вносило
ни веселья, ни оживления, то есть всего того, что делает приятным мужское
общество в клубе. Входя, Булей первым делом наказывал мальчику-слуге
"доложить ему, как только появится этот негодяй Эглантайн", и, повесив шляпу
на вешалку, принимался с мрачным видом ходить по комнате, хватая себя за
рукава, стискивая кулаки и потрясая ими, словно приводя их в боевую
готовность, чтобы выполнить свое намерение и вцепиться в нос сопернику.
Приготовившись таким образом, он усаживался в кресло и в полном молчании
закуривал трубку, оглядывая всех присутствующих и вскакивая и поддергивая
рукава сюр...
