Ирвин Шоу. Богач, бедняк
страница №9
... казалось,что она выглядит сейчас ничуть не хуже, чем последние три года, и, вполне
возможно, проживет лет до девяноста. Впрочем, он ничего не имел против
этого. Благодаря ей он был освобожден от службы в армии: единственный
кормилец, на руках мать-инвалид. Последний и самый дорогой материнский
подарок - он спас его от холодных окопов в Корее.
- Ночью видела во сне Томаса, - сказала она. - Он выглядел, как когда
ему было восемь лет. Вошел ко мне в комнату и сказал: "Прости меня, прости
меня...". - Она задумчиво отпила кофе. - Я никогда раньше не видела его во
сне. Ты о нем что-нибудь знаешь?
- Нет.
- А ты ничего от меня не скрываешь?
- Нет. Зачем что-то скрывать?
- Хотелось бы мне взглянуть на него перед смертью. Все-таки он моя
плоть и кровь.
- Тебе рано думать о смерти, - заметил Рудольф.
- Может быть, - согласилась Мэри. - Весной, мне почему-то кажется, я
буду чувствовать себя лучше. Мы снова сможем ходить на прогулки.
- Вот это другой разговор, - улыбнулся Рудольф, допил кофе и встал. - Я
сегодня сам приготовлю ужин. По дороге домой что-нибудь куплю.
- Только не говори что, - кокетливо сказала она. - Пусть будет для меня
сюрприз.
- Ладно, сделаю тебе сюрприз. - Он поцеловал ее на прощание и вышел.
В кабинете у Рудольфа стояло два письменных стола - за вторым сидела
мисс Джайлс, его секретарша, энергичная старая дева. Вдоль стен на широких
полках высились симметричные стопки журналов: "Вог", "Севентин", "Гламур",
"Харперс базар", "Эсквайр", "Хаус энд гарден". Из них Рудольф черпал идеи
для совершенствования универмага. Уитби менялся на главах, люди,
приезжавшие сюда из Нью-Йорка, были состоятельными и тратили деньги не
задумываясь. Коренные обитатели городка жили теперь гораздо лучше, чем
раньше, и постепенно перенимали изощренные вкусы приезжих.
Зазвонил телефон. Рудольф снял трубку.
- Джордах? Это профессор Дентон. Простите, что я вас беспокою, но не
могли бы вы уделить мне сегодня несколько минут? - Голос Дентона звучал
как-то странно. Казалось, он пытается говорить шепотом, словно боится, что
его подслушивают.
- Что за вопрос, профессор, разумеется, - ответил Рудольф. Он виделся с
Дентоном довольно часто, когда заходил в библиотеку колледжа за книгами по
делопроизводству и экономике. - Я в магазине весь день.
- А если мы встретимся где-нибудь на нейтральной территории, не в
магазине? Вы могли бы со мной пообедать? - сдавленным голосом попросил
Дентон.
- У меня на обед всего сорок пять минут...
- Вот и прекрасно. Мы увидимся где-нибудь поблизости от магазина, -
почти задыхаясь торопливо предложил Дентон. В аудитории он всегда говорил
медленно и отчетливо. - Может быть, в "Рипли"? Это за углом от вас.
- Хорошо, - согласился Рудольф, удивленный его выбором. "Рипли" больше
походил на пивную, чем на ресторан. Туда в основном приходили рабочие, и
не поесть, а выпить. Не совсем подходящее место для пожилого профессора
истории и экономики. - Вас устроит в четверть первого?
- Вполне. Спасибо, Джордах, большое спасибо. Это очень любезно с вашей
стороны. В четверть первого я буду там, - поспешно сказал Дентон. - Я даже
не могу выразить, насколько я благодарен... - Он повесил трубку, не
закончив фразы.
Рудольф начал первый за день обход-магазина. Он шел медленно, улыбаясь
продавцам; замечая какие-либо упущения, не останавливался и делал вид, что
не обратил внимания. Позднее, вернувшись в кабинет, он продиктует
секретарше вежливые служебные записки заведующим соответствующими
отделами: галстуки, продающиеся по сниженным ценам, разложены на прилавке
недостаточно аккуратно, у мисс Кейл в парфюмерном отделе слишком ярко
накрашены глаза, в кафетерии душно, следует улучшить вентиляцию.
Особое внимание он уделял отделам, открывшимся в универмаге совсем
недавно и по его инициативе, в частности маленькой секции, торговавшей
дешевой бижутерией, итальянскими свитерами, французскими шарфами и
меховыми шапками, - секция приносила удивительно большую прибыль:
кафетерию, который не только давал доход, но стал излюбленным местом
встреч многих домохозяек, не уходивших после этого из магазина с пустыми
руками; и лыжной секции в отделе спортивных товаров.
Отдел пластинок тоже был его идеей и привлек в магазин юнцов, соривших
родительскими деньгами. Колдервуд, не переносивший шума и крайне
недоброжелательно относившийся к поведению большинства молодых людей (его
собственные три дочери - две уже взрослые, а третья, бледная, худосочная
девица, еще школьница - отличались унылой викторианской чопорностью),
очень противился созданию этого отдела, но Рудольф, познакомив его со
статистическими данными ежегодных расходов американской молодежи на
пластинки, пообещал установить в зале звуконепроницаемые кабины, и
Колдервуд уступил. Он часто сердился на Рудольфа, но тот неизменно был со
стариком вежливым и терпеливым и в большинстве ситуаций знал, как им
вертеть. В кругу друзей Колдервуд хвастался своим мальчишкой-помощником и
тем, что вовремя сообразил выбрать из толпы именно его. Он даже удвоил ему
зарплату, хотя Рудольф никак не побуждал его к этому, а на рождество
вручил премию - три тысячи долларов. "Он не только модернизирует магазин,
- говорил Колдервуд, когда Рудольфа не было поблизости. - Этот сукин сын
модернизирует и меня самого. Впрочем, если на то пошло, я для этого и
нанимал молодого".
Раз в месяц он приглашал Рудольфа к себе домой на мрачный пуританский
ужин, за которым дочери Колдервуда разговаривали, только когда к ним
обращались, а самым крепким напитком был яблочный сок. Пруденс, старшая и
самая хорошенькая из дочерей, не раз просила Рудольфа сходить с ней на
танцы в загородный клуб. Вдали от родительского дома Пруденс забывала о
викторианских приличиях, но Рудольф не позволял себе с ней никаких
вольностей. В его планы не входила такая опасная банальность, как женитьба
на дочери босса.
Он пока вообще не собирался жениться. С этим можно подождать. Три
месяца назад он получил приглашение на свадьбу Джули. Она выходила замуж в
Нью-Йорке за некоего Фицджеральда. Рудольф на свадьбу не поехал, но, когда
он составлял поздравительную телеграмму, в глазах у него были слезы. Он
презирал себя за эту слабость и, с головой окунувшись в работу, умудрился
почти выкинуть Джули из памяти.
Он сторонился всех других девушек. Проходя по универмагу, он ловил на
себе кокетливые взгляды продавщиц, которые были бы счастливы завязать с
ним роман. Конечно, это не оставляло его равнодушным, но он подавлял в
себе искушение и со всеми держался одинаково любезно и бесстрастно.
Он проглядывал новые эскизы оформления витрин, когда ему позвонил
Колдервуд.
- Руди, зайди ко мне на минутку. - Голос Колдервуда звучал необычно
сдержанно и не выдавал никаких эмоций.
Как всегда, дверь в кабинет Колдервуда была открыта.
- Входи, Руди, и закрой за собой дверь. - Перед ним на столе лежали
бумаги, врученные ему Рудольфом в конверте прошлым вечером. - Должен
признаться, - мягко продолжал Колдервуд, - ты самый удивительный молодой
человек из всех, кого мне приходилось встречать на своем веку.
Рудольф молчал.
- Кто еще читал все это? - спросил Колдервуд, показывая на бумаги.
- Никто.
- А кто печатал? Мисс Джайлс?
- Нет, я сам, дома.
- Откуда тебе известно, что мне принадлежит тридцать акров земли рядом
с озером? - спросил Колдервуд, переходя к делу.
Официально участок числился за некой нью-йоркской корпорацией. Джонни
Хиту пришлось пустить в ход всю свою изворотливость, чтобы установить, что
подлинный владелец земли Дункан Колдервуд.
- К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос, - сказал Рудольф.
- Руди, у меня до сих пор ни разу не было повода подозревать тебя во
лжи, и мне бы не хотелось, чтобы ты соврал мне сейчас.
- Я не собираюсь врать.
Колдервуд ткнул пальцем в бумаги на столе:
- Что это? Хитрый ход, чтобы прибрать меня к рукам?
- Нет, сэр. Это просто рекомендация - как вам с максимальной выгодой
использовать ваше положение и вашу собственность. Как приноровиться к
росту города, расширить круг ваших коммерческих интересов. Как извлекать
выгоду из налоговых законов и при этом оставить после себя крупное
состояние жене и детям.
- Сколько тут страниц? - спросил Колдервуд. - Пятьдесят? Шестьдесят?
- Пятьдесят три.
- Ничего себе рекомендация, - фыркнул Колдервуд. - Ты все это сам
придумал?
- Да. - Рудольф не собирался рассказывать, как в течение многих месяцев
методически консультировался с Джонни Хитом, благодаря которому внес в
свой проект ряд новых разделов. - Но если позволите, сэр, я вам дам совет.
Мне кажется, вам не мешает съездить в Нью-Йорк и обсудить это с вашими
юристами и банкирами.
- Хорошо, предположим, изучив все это более тщательно, я соглашусь и
затею эту кутерьму в точности как ты предлагаешь: организую акционерную
компанию, выпущу акции, возьму займы в банках и как идиот построю на
берегу озера этот проклятый торговый центр, да еще и театр в придачу.
Допустим, я все это сделаю, Но какая от этого выгода тебе?
- Мне хотелось бы стать председателем правления компании, президентом
которой будете вы, и, естественно, получать соответствующую этому
положению зарплату, а также иметь возможность приобрести часть пакета
акций в последующие пять лет. Я взял бы себе заместителя, чтобы он
командовал здесь, когда я буду занят другими делами. - Он уже написал в
Оклахому Брэду Найту о возможной вакансии.
- Ты, я вижу, все предусмотрел, Руди. - В голосе Колдервуда звучала
откровенная враждебность.
- Я работал над этим проектом больше года и старался предугадать все
возможные проблемы, - спокойно сказал Рудольф.
- А если я скажу "нет", что ты тогда будешь делать?
- Боюсь, что в таком случае к концу года мне придется подыскать для
себя более перспективную работу, мистер Колдервуд, - твердо ответил
Рудольф.
- Хорошо, можешь идти. Я сообщу тебе о своем решении.
Проект Рудольфа был очень сложен и продуман до мелочей. Город
расширялся, постепенно подступая к озеру. Росло население и в Сидартоне,
городке, расположенном в десяти милях от Уитби и недавно соединенном с ним
автострадой. По всей Америке возникали загородные торговые центры, и люди
уже привыкли делать там основные покупки. Тридцать акров Колдервуда были
идеально удобным местом для будущего торгового центра, который мог бы
полностью обеспечить нужды обоих городков. Если Колдервуд сам не
воспользуется такой возможностью, через год-два инициативу, несомненно,
перехватят предприимчивые бизнесмены или какая-нибудь корпорация, в
результате чего резко снизятся прибыли Колдервуда и его универмага в
Уитби.
В своем проекте Рудольф настаивал также на постройке хорошего ресторана
и театра, чтобы привлекать покупателей к торговому центру и в вечернее
время. После закрытия летнего сезона в театре можно показывать кинофильмы.
Профессор Дентон чувствовал себя в баре явно не в своей тарелке - судя
по виду здешних завсегдатаев, ни один из них никогда в жизни даже близко
не подходил к колледжу.
- Спасибо, спасибо, что вы пришли, Джордах, - торопливым шепотом сказал
он. - Себе я взял виски. А вам заказать что-нибудь?
- Я днем не пью, - отказался Рудольф и тотчас пожалел о сказанном: его
слова можно было истолковать как упрек Дентону.
- И правильно делаете, - заметил тот. - Голова должна быть ясной.
Обычно я тоже не пью в это время, но... Может, мы лучше сядем? Я понимаю,
вам нужно скоро возвращаться. - Он положил деньги на стойку и повел
Рудольфа к столику в последней из кабинок, тянувшихся вдоль стены напротив
бара. Они сели лицом друг к другу и стали изучать засаленное меню.
- Пожалуйста, суп, рубленый бифштекс и чашку кофе, - сказал Дентон
официантке. - А вы что возьмете, Джордах?
- То же самое, - сказал Рудольф.
- У вас отлично идут дела, Джордах, - заметил Дентон, согнувшись над
столом и глядя на Рудольфа беспокойными глазами, увеличенными до огромных
размеров толстыми стеклами в стальной оправе. - Я об этом от многих
слышал, в том числе и от миссис Дентон. Она ходит в ваш магазин три раза в
неделю. Говорит, универмаг просто процветает. Масса новых товаров! Что ж,
людям нравится покупать. И похоже, нынче у всех есть деньги. Кроме
профессоров. Но это к делу не относится. Я пришел сюда не для того, чтобы
жаловаться. Бесспорно, Джордах, вы правильно сделали, что отказались от
места на кафедре... Научный мир! - с Горечью воскликнул он. - Кругом
зависть, интриги, предательство, неблагодарность... Приходится следить за
каждым своим шагом. Мир бизнеса куда лучше. Ты мне, я тебе. Слабого
сжирают. По крайней мере...
- Это не совсем так... - возразил Рудольф. - Я имею в виду бизнес.
- Конечно, нет, - согласился Дентон. - Все зависит от человека. Не
стоит слепо верить в теорию. Тогда теряется реальное представление о
жизни. Во всяком случае, я рад вашему успеху и уверен, вы добились его
без, каких-либо компромиссов.
Официантка принесла суп. Когда она ушла, Дентон продолжал:
- Если бы мне пришлось все начинать сначала, я сторонился бы увитых
плющом стен колледжа, как чумы. Эти стены превратили меня в ограниченного,
озлобленного человека, неудачника, труса...
- Я бы ничего подобного о вас не сказал. - Рудольф был поражен
характеристикой, которую дал себе Дентон. Раньше Рудольфу всегда казалось,
что профессор весьма Доволен собой.
- Я живу в постоянном страхе и трепете. - Дентон шумно хлебнул суп и
повторил: - В страхе и трепете.
- Если я могу вам чем-то помочь, профессор, - начал Рудольф, - я бы...
- У вас доброе сердце, Джордах, доброе сердце. Я сразу же выделил вас
из всех. Другие легкомысленны и жестоки, а вы - серьезный, участливый. Вы
учились, стремясь к знаниям, а другие - только чтобы сделать карьеру. Да,
все эти годы я внимательно наблюдал за вами. Вы далеко пойдете, поверьте
моему слову. Я преподаю в колледже больше двадцати лет. Через мои руки
прошли тысячи молодых людей. Я изучил их вдоль и поперек и сразу могу
определить, на что они способны. - Дентон доел суп и приступил к
бифштексу. - Чтобы добиться успеха, вы не пойдете по трупам. Я знаю вас,
ваш ум, характер. У вас твердые принципы, вы человек благородный,
утонченный и требовательный к себе. У меня наметанный глаз, я все вижу.
Рудольф молча ел, дожидаясь, когда кончится поток похвал, и понимая,
что Дентон собрался попросить его о большом одолжении - иначе он не стал
бы так рассыпаться.
- До войны, - продолжал Дентон, жуя бифштекс, - было больше молодых
людей вашего типа: проницательных, порядочных, честных. Многих из них
сейчас нет в живых - они погибли, и мы уже даже не помним, в каких краях
настигла их смерть. Теперешнее же поколение... - он безнадежно пожал
плечами, - хитрые, расчетливые, лицемерные. Только и думают, как бы
что-нибудь урвать, не прилагая никаких усилий. Вы не поверите, сколько
студентов пытается обмануть меня на экзаменах. Будь у меня деньги, я уехал
бы из этой страны куда-нибудь подальше и поселился бы на каком-нибудь
острове. - Дентон с беспокойством посмотрел на часы и заговорщически
оглядел зал. Соседняя с ними кабина была пуста, и только у бара ближе к
выходу стояли несколько мужчин, но они не могли услышать их разговор. -
Пожалуй, я перейду к сути дела. - Дентон понизил голос и перегнулся через
стол. - У меня неприятности, Джордах. _Большие_ неприятности. Со мной
хотят разделаться.
- Кто?
- Мои враги. - Дентон снова окинул зал внимательным взглядом, словно
выискивал своих врагов, переодетых в рабочие спецовки.
- Когда я учился, мне казалось, все прекрасно к вам относятся, - сказал
Рудольф.
- О, у нас полно своих подводных течений, о которых не подозревают
студенты. Интриги, кругом интриги! В аудиториях, в кабинетах начальства, в
кабинете самого президента колледжа! Моя беда в том, что я слишком
прямолинеен и наивен. Я верил в миф об академической свободе. Мои враги
выжидали подходящего момента. Мне много лет назад следовало уволить моего
заместителя - как ученый он полная бездарность, - но я вечно жалел его и
не увольнял. Непростительная слабость! Он метил на мое место и давно вел
на меня досье. Записывал пьяные сплетни, отдельные фразы, вырванные вне
контекста из моих лекций. Теперь меня собираются принести в жертву,
Джордах. Они отыскали свою ведьму. Ею оказался я.
- Я не совсем понимаю.
- Охота на ведьм, - сказал Дентон. - Вы наверняка читаете газеты
"Гоните коммунистов из школ!".
- Вы же не коммунист, профессор, - рассмеялся Рудольф. - И вы сами это
знаете.
- Говорите тише, мой мальчик. - Дентон беспокойно огляделся по
сторонам. - О таких вещах не кричат во все горло.
- По-моему, вы напрасно тревожитесь, профессор, - сказал Рудольф. Он
решил, что постарается обратить все в шутку. - А я-то боялся, здесь
что-нибудь посерьезнее. Думал, может, какая-нибудь студентка забеременела
с вашей помощью.
- Вы можете смеяться, - сказал Дентон. - Вы молоды, но сейчас ни в
колледжах, ни в университетах давно никто не смеется. Мне предъявлены
нелепейшие обвинения: мол, в тридцать восьмом году пожертвовал пять
долларов на какую-то сомнительную благотворительность и ссылался в
некоторых своих лекциях на Карла Маркса. Но боже мой, разве, можно читать
курс экономических теорий девятнадцатого века, не упоминая Карла Маркса!
Нет, вы ничего не знаете, мой мальчик! Вы просто ничего не знаете!
Университет в Уитби ежегодно получает от штата субсидию для
сельскохозяйственного факультета. И вот какой-то болван из законодательной
ассамблеи произносит речь, создает комиссию и требует расследования ради
того, чтобы его имя попало в газету. Патриот! Защитник веры! Ха! В
университете - но это сугубо между нами, Джордах, - создана специальная
комиссия по расследованию обвинений, выдвинутых против ряда
преподавателей. Они готовы принести несколько жертв - со мной во главе, -
только бы законодательная ассамблея штата не лишила университет субсидий.
Теперь, надеюсь, вам ясно?
- Боже мой! - только и мог произнести Рудольф.
- Вот именно, - подхватил Дентон. - Боже мой! Я не знаю, каковы ваши
политические убеждения...
- Я не занимаюсь политикой.
- Прекрасно, прекрасно! - похвалил Дентон. - Хотя было бы лучше, если
бы вы состояли в республиканской партии. И подумать только, я голосовал за
Эйзенхауэра! - Он глухо рассмеялся. - Мой сын воевал в Корее, а Эйзенхауэр
обещал покончить с войной. Впрочем, чего только не наобещаешь перед
избирательной кампанией!
- Чем конкретно я могу вам помочь, профессор? - спросил Рудольф.
- Сейчас мы подошли к этому, - сказал Дентон, допивая кофе. - Комиссия
будет рассматривать мое дело ровно через неделю, то есть в следующий
вторник, в два часа дня. Я знаю о выдвинутом против меня обвинении только
в общих чертах - пожертвования в тридцатых годах в пользу организации,
которая якобы служила вывеской, прикрывавшей нелегальную деятельность
коммунистов; атеистические и левые фразы на лекциях; рекомендация книг
сомнительного характера для домашнего чтения студентов. Когда в стране
царит такое настроение, как сейчас, когда этот Даллес орет на весь мир о
ядерной войне, когда видных вашингтонских деятелей поливают клеветой и
выгоняют из Белого дома, как проштрафившихся мальчишек на побегушках,
карьеру простого университетского преподавателя может погубить одно лишь
сказанное шепотом слово. К счастью, у них, в университете, сохранилась
совесть - хотя сомневаюсь, что им ее хватит на весь год, - и мне должны
дать возможность как-то оправдаться и пригласить свидетелей, которые за
меня поручатся...
- Что же вы хотите, чтобы я сказал? - прервал его Рудольф.
- Все, что сочтете нужным, мой мальчик, - ответил Дентон упавшим
голосом. - Я не собираюсь вас специально натаскивать. Скажите то, что обо
мне думаете. Вы прослушали три моих курса, мы с вами не раз беседовали вне
аудитории, вы бывали у меня дома. Вы умный молодой человек, и вас не
проведешь. Говорите то, что считаете нужным. У вас безукоризненная
репутация, в колледже о вас были самого высокого мнения, вы - подающий
большие надежды, ничем себя не скомпрометировавший молодой бизнесмен, и
ваши показания будут иметь вес.
- Да, конечно, - сказал Рудольф. Это предвестие неприятностей,
пронеслось у него в голове. Начнутся нападки. И что скажет Колдервуд?
Втягиваю магазин в прокоммунистическую политику. - Конечно, я выступлю в
вашу защиту. - Сейчас абсолютно не подходящее время для этого, подумал он
с раздражением.
- Я не сомневался в вас, Джордах. - Дентон с чувством пожал ему руку. -
Знали бы вы, сколько людей, двадцать лет называвших себя моими друзьями,
отказали мне - увиливают, малодушничают! У нас теперь не страна, а
логовище побитых собак. Если хотите, я поклянусь вам, что никогда не был
коммунистом.
- Что за нелепость, профессор! - Рудольф посмотрел на часы. - Извините,
но мне пора в магазин. На следующей неделе во вторник в два часа я буду на
комиссии. - Он полез в карман за деньгами. - Позвольте, я за себя заплачу.
Дентон жестом остановил его.
- Я пригласил вас, вы мой гость. Идите, дорогой, идите. Не буду вас
задерживать. - Он встал, в последний раз огляделся по сторонам и,
убедившись, что никто за ними не наблюдает, снова горячо пожал ему руку.
Рудольф медленно шел но улице. Все вокруг было как обычно, и прохожие
ничем не напоминали побитых собак. Бедняга Дентон! Он вспомнил, что именно
на лекциях Дентона впервые получил представление, как стать преуспевающим
капиталистом. Про себя он даже рассмеялся. Да, старый дурак Дентон! Ему
теперь не до смеха.
В кабинете на его столе лежало короткое письмо: "Надеюсь, ты скоро
приедешь в Нью-Йорк. У меня неприятности. Хочу с тобой посоветоваться.
Целую. Гретхен".
- О боже, - сказал он вслух, смял письмо и бросил его в корзинку.
Когда в четверть седьмого он вышел из магазина, накрапывал дождь.
Только дождя мне сегодня не хватало, с досадой подумал он, лавируя между
машинами на своем мотоцикле. Уже почти подъехав к дому, он вспомнил о
своем обещании матери купить что-нибудь на ужин. Чертыхнувшись, он
повернул назад, в деловую часть города, где магазины работали до семи
вечера. Сюрприз, вспомнил он просьбу матери. Через две недели твоего
любящего сына выкинут на улицу, мамочка. Как тебе понравится такой
сюрприз?
Он зашел в первый попавшийся магазин, купил курицу, картофель, банку
горошка и половину яблочного пирога на десерт. Проталкиваясь между
домохозяйками, вспомнил разговор с Колдервудом и мрачно ухмыльнулся:
вундеркинд-финансист, окруженный восхищенными поклонницами, по дороге на
изысканно приготовленный ужин в своем фамильном особняке, хорошо знакомом
нашим читателям по фотографиям в журналах "Лайф" и "Хаус энд гарден".
После недолгого колебания он купил бутылку виски. В такой вечер необходимо
выпить.
Он лег раньше обычного, слегка захмелев, и, засыпая, подумал:
единственное приятное за весь сегодняшний день - утренняя пробежка с
Квентином.
Неделя прошла без всяких событий. При встрече в магазине Колдервуд, ни
словом не упоминая о проекте Рудольфа, говорил с ним только о текущих
делах.
Когда Рудольф позвонил Гретхен и сообщил, что сможет приехать в
Нью-Йорк лишь в конце следующей недели, она, казалось, была огорчена, но
не захотела объяснять по телефону, в чем дело. Это может подождать,
сказала она. Рудольф немного успокоился. Если это может подождать, значит,
все не так уж плохо.
Его волновало предстоящее выступление перед комиссией по расследованию
дела Дентона. Не исключено, что у комиссии имеются против Дентона факты, о
которых самому ему неизвестно или которые он скрыл. В таком случае Рудольф
будет выглядеть его сообщником, или лжецом, или просто дураком. Но больше
всего его беспокоило, что члены комиссии, твердо намеренные разделаться с
Дентоном, естественно, враждебно отнесутся ко всякому, кто выступит в его
защиту. Всю свою жизнь Рудольф стремился завоевывать симпатии людей,
располагать их к себе, особенно пожилых и с солидным положением. И сейчас
уже одна мысль о том, что ему придется предстать перед целой группой
ученых мужей, которые будут смотреть на него с неодобрением, тревожила
его.
Всю неделю он мысленно произносил речи, стараясь достойно защитить
Дентона и в то же время очаровать судей. К концу недели он совсем потерял
сон.
В понедельник, после того как он сделал обход магазина, Колдервуд
пригласил его к себе.
- Итак, Руди, - начал он, - я внимательно изучил твой проект и
посоветовался кое с кем в Нью-Йорке. Завтра утром мы туда едем и в два
часа встретимся с моими юристами в их конторе на Уолл-стрит. Тебе хотят
задать несколько вопросов. Поедем электричкой в одиннадцать ноль пять. Я
ничего тебе пока не обещаю, но те, с кем я разговаривал, по-моему, находят
твое предложение небезынтересным. - Он внимательно поглядел на него и
недовольно сказал: - А ты как будто и не рад этому?
- О, я очень рад, сэр, очень. - Рудольф постарался улыбнуться. - В два
часа во вторник, - думал он. Я обещал Дентону в два часа во вторник
предстать перед комиссией. - Это замечательная новость, сэр. Просто
немного неожиданно, и я растерялся. - Он снова улыбнулся, стараясь
казаться веселым и простодушным.
Позднее, днем, в его кабинете зазвонил телефон; трубку сняла мисс
Джайлс.
- Я узнаю, на месте ли он. А кто его просит? - И, закрыв трубку
ладонью, сказала: - Профессор Дентон.
Поколебавшись секунду, Рудольф взял трубку.
- Добрый день, профессор, - сердечно приветствовал он Дентона. - Как
дела?
- Джордах, - прохрипел Дентон, - я в "Рипли". Вы не могли бы подойти
сюда на несколько минут? Мне надо с вами поговорить.
- Хорошо, профессор, сейчас буду, - ответил Рудольф. Какая разница,
когда он ему скажет? Наверно, даже лучше сделать это сейчас.
Войдя в бар, он не сразу нашел Дентона. Тот сидел опять в последней
кабине. Он был в пальто и шляпе. Согнувшись над столом, он держал стакан в
обеих руках. Небритый, помятый, грязные стекла очков запотели. Рудольфу
неожиданно пришло в голову, что профессор похож на старого алкоголика,
тупо дожидающегося на скамейке в парке, пока его подберет полиция.
- Здравствуйте, профессор. - Рудольф проскользнул в кабинку и сел
напротив Дентона. - Рад вас видеть. - Он улыбнулся, словно пытаясь уверить
Дентона, что тот ни в чем не изменился.
Дентон безразлично взглянул на него и даже не протянул руки. Его обычно
румяное лицо было сейчас серым.
- Выпейте чего-нибудь, - предложил он глухим голосом. Сам он, судя по
всему, уже успел выпить. И немало.
- Виски, пожалуйста.
- Виски с содовой для моего друга, а мне еще раз бурбон, - сказал
Дентон подошедшей официантке.
Дентон молча, не отрываясь, смотрел на зажатый в руках стакан. По
дороге сюда Рудольф решил, как он поступит. Он скажет, что завтра в два
часа дня никак не сможет появиться перед комиссией, но готов сделать это в
любой другой день, если комиссия согласится отложить разбор дела. Если же
заседание не отложат, он вечером зайдет к президенту университета и скажет
то, что собирался. Если Дентона это не устраивает, он может сегодня же
написать свое выступление в его защиту, чтобы Дентон сам зачитал текст
перед комиссией. Рудольф с ужасом ждал той минуты, когда он должен будет
высказать Дентону свои предложения, но о том, чтобы завтра в одиннадцать
ноль пять не выехать с Колдервудом в Нью-Йорк, не могло быть и речи.
- Мне неудобно, что я отрываю вас от работы, Джордах, - не поднимая
глаз, невнятно пробормотал Дентон, - но неприятности делают человека
эгоистом. Проходя мимо кинотеатра, я увидел длинную очередь за билетами на
комедию и подумал: неужели они не знают, что со мной происходит? Как они
могут идти сейчас в кино? - Дентон уныло рассмеялся. - Абсурд. С тридцать
девятого по сорок пятый год в Европе было убито пятьдесят миллионов
человек, а я в то время ходил в кино по два раза в неделю. - Низко
склонившись над столом, он жадно глотнул из стакана, держа его двумя
руками. Руки его дрожали.
- Скажите, что произошло? - мягко спросил Рудольф.
- Ничего. Впрочем, это не так. Многое... Все кончено.
- Я вас не понимаю. - Рудольф пытался скрыть в своем голосе радость.
Значит, все это пустяки, буря в стакане воды. В конце концов, не могут же
люди быть такими уж идиотами. - Вы хотите сказать, они прекратили дело?
- Я хочу сказать, что это я прекратил дело, - ответил Дентон, поднял
голову и с тоской посмотрел на Рудольфа из-под полей старой коричневой
фетровой шляпы. - Я сегодня подал в отставку.
- Не может быть! - воскликнул Рудольф.
- И тем не менее. Они сами предложили мне это, обещая тогда прекратить
дело. Я просто не мог бы появиться завтра перед комиссией. И это после
двадцати лет работы в колледже!.. Я слишком стар. Слишком. Вероятно, будь
я моложе... Молодые проще относятся к абсурду. Они верят в возможность
справедливости. Моя жена плачет уже целую неделю. Говорит, что умрет от
такого позора. Конечно, это гипербола, но, когда на твоих глазах женщина
плачет семь дней и семь ночей подряд, это ослабляет твою волю. Так что все
кончено. Мне просто хотелось поблагодарить вас и сказать, что вам не надо
приходить завтра в два часа.
- Я был бы рад все сказать им, - ответил Рудольф, про себя вздыхая с
облегчением. - А что же вы собираетесь теперь делать?
- Мне предложили спасительный вариант, - без энтузиазма сказал Дентон.
- Один мой приятель работает в Женевской международной школе. Он пригласил
меня работать с ним. Естественно, получать я буду меньше, но все-таки хоть
какая-то работа. К тому же, как мне кажется, в Женеве поменьше маньяков.
Да и город, говорят, милый.
- Но ведь это всего лишь средняя школа, а вы всю жизнь преподавали в
колледжах, - запротестовал Рудольф.
- Я хочу уехать из этой проклятой страны, - мрачно сказал Дентон.
Рудольф никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл Америку проклятой
страной, и его потрясла горечь в словах Дентона.
- Она не такая плохая, как вам кажется, - заметил он.
- Она даже хуже.
- Все забудется, и вас пригласят обратно.
- Никогда! - воскликнул Дентон. - Я не вернусь, даже если меня будут
умолять об этом на коленях.
- Могу я вам чем-то помочь? - спросил Рудольф. - Вам нужны деньги?..
Дентон отрицательно покачал головой.
- На первое время нам хватит. Мы продаем дом. Цены на недвижимость
сильно поднялись с того времени, как мы его купили. Страна процветает!.. -
Он сухо рассмеялся, потом резко встал. - Ну, мне пора домой. Каждый день я
даю жене уроки французского языка.
Он позволил Рудольфу расплатиться. На улице Дентон поднял воротник
пальто и стал еще больше похож на старого алкоголика.
- Я буду писать вам из Женевы. - Он вяло пожал Рудольфу руку. - Самые
нейтральные письма. Бог его знает, кто нынче вскрывает письма. - И, шаркая
ногами, он двинулся прочь. Согбенный старый ученый в толпе граждан своей
проклятой страны.
5
- Зачем ты каждый раз приходишь за мной? - недовольно ворчал Билли,
когда они шли домой. - Что я, маленький, что ли?
- Скоро уже будешь всюду ходить сам, - сказала она, машинально беря его
за руку у перехода.
- Когда?
- Скоро.
- Когда?
- Когда тебе исполнится десять лет.
- Черт побери!
- Ты ведь знаешь, что нельзя так говорить.
- А папа говорит.
- Ты не папа.
- Ты тоже иногда так говоришь.
- Ты не я. И я тоже зря так говорю.
- Тогда почему все-таки говоришь?
- Потому что сержусь.
- А я тоже сейчас сержусь. Все ребята ходят домой одни, и мамы не
встречают их у калитки, как маленьких.
Гретхен знала, что это правда, и понимала, что она слишком беспокойная
мать и когда-нибудь поплатится за это, но ничего не могла с собой
поделать. Ей страшно было даже подумать, как Билли будет ходить по
Гринич-Виллидж, где столько машин.
- Когда? - снова упрямо спросил Билли, пытаясь вырвать свою ручку из ее
руки.
- Когда тебе будет десять лет, - повторила она.
- Целый год еще! - захныкал Билли. - Это бесчеловечно.
Она рассмеялась, нагнулась и поцеловала его в макушку.
Билли тут же отпрянул в сторону:
- Сколько раз я просил тебя не целовать меня при всех!
У дома их встретили Рудольф и Джонни Хит. Оба держали в руках по
бумажному пакету, откуда торчала бутылка.
Последние шесть месяцев Рудольф часто приезжал в Нью-Йорк. Между
Колдервудом и конторой Джонни Хита велись какие-то дела, но, как Рудольф
ни старался объяснить ей их суть, она так и не могла до конца понять.
Кажется, все это было каким-то образом связано с решением создать
корпорацию "Д.К.Энтерпрайсиз" - двумя первыми буквами название было
обязано инициалам Дункана Колдервуда. Ясно было одно: в результате ее брат
станет богатым человеком, развяжется с универмагом и по крайней мере
полгода будет проводить вне Уитби. Он уже попросил ее подыскать ему в
Нью-Йорке небольшую меблированную квартиру.
Рудольф и Джонни выглядели возбужденными, точно уже успели выпить. По
обернутым золоченой фольгой горлышкам бутылок Гретхен догадалась, что они
принесли шампанское.
- Привет, мальчики, - поздоровалась она. - Почему вы не предупредили
меня, что придете?
- А мы и сами не знали, - ответил Рудольф. - Это экспромт. Решили
кое-что отпраздновать. - Он поцеловал ее в щеку. От него не пахло вином.
В гостиной царил беспорядок. Теперь Гретхен работала здесь, предоставив
комнату наверху в полное распоряжение сына. На столах и даже на диване
валялись книги, блокноты, исписанные листы бумаги. Гретхен не отличалась
педантизмом в работе, а ее редкие попытки навести порядок лишь увеличивали
царящий в комнате хаос. Она стала заядлой курильщицей, и все пепельницы
были полны окурков. Даже Вилли, сам далеко не аккуратный, периодически
жаловался: "Это не дом, черт побери, а редакция какой-то паршивой
газетенки!".
Гретхен заметила, как Рудольф окинул комнату неодобрительным взглядом.
Может быть, он осуждает свою сестру, сравнивает ее с той чистюлей, какой
она была в девятнадцать лет? Ее вдруг охватила беспричинная злость на
педантичного, отутюженного брата. Я веду хозяйство и еще зарабатываю на
жизнь, не забывай об этом, братец.
- Билли, иди наверх и делай уроки, - сказала она, с подчеркнутой
аккуратностью, вешая свое пальто и шарф на вешалку.
- Ну-у... - притворяясь разочарованным, протянул тот, хотя сам был рад
поскорее уйти к себе в комнату.
Гретхен достала три бокала.
- Что же вы празднуете? - спросила она Рудольфа, открывавшего
шампанское.
- Мы добились своего, - сказал Рудольф. - Сегодня наконец было
подписание. Теперь мы можем всю оставшуюся жизнь пить шампанское утром,
днем и вечером.
- Замечательно, - без всякого выражения сказала Гретхен. Ей было
непонятно, почему Рудольф целиком отдает себя работе, и только работе.
Они чокнулись.
- Итак, за процветание корпорации "Д.К.Энтерпрайсиз" и за ее
председателя правления, новоиспеченного магната, - провозгласил Джонни, и
мужчины рассмеялись. Нервы у них все еще были натянуты до предела. Они
походили на людей, случайно оставшихся в живых после катастрофы и теперь
истерически поздравлявших друг друга со спасением.
Рудольф не мог сидеть на месте. Он безостановочно бродил по комнате с
бокалом в руке, открывал книги, в беспорядке лежащие на письменном столе,
листал газету. За последнее время он сильно похудел и выглядел нервным,
глаза блестели, а щеки ввалились.
В противоположность ему Джонни, больше привыкший к деньгам и
неожиданным поворотам судьбы, круглолицый, сдержанный и невозмутимый,
теперь почти с сонным видом спокойно сидел на диване.
- Если у Вилли есть голова на плечах, - сказал Джонни, - ему следует
выпросить, занять иди просто украсть приличные деньги и вложить их в
"Д.К.Энтерпрайсиз". Я говорю совершенно серьезно. У этой компании огромное
будущее.
- Вилли слишком горд, чтобы попрошайничать, слишком известен, чтобы
одалживать, и слишком труслив, чтобы красть, - сказала Гретхен. На столе
зазвонил телефон. - Наверное, это он. Спешит сообщить, что не сможет
прийти к ужину. - И, сняв трубку, заранее обиженным голосом произнесла: -
Алло? - Затем озадаченно передала трубку брату. - Это тебя.
- Меня? - удивился Рудольф. - Никто не знает, что я здесь.
- Попросили мистера Джордаха.
- Да, я слушаю, - сказал он, беря трубку.
- Джордах? - Голос был хриплый и таинственный.
- Да.
- Это Эл. Я поставил за тебя на сегодняшний вечер пятьсот долларов.
Хорошие ставки - семь к пяти.
- Одну минутку... - начал Рудольф, но на другом конце провода уже
повесили трубку. - Очень странно... Какой-то Эл. Говорит, поставил за меня
пятьсот долларов на сегодняшний вечер при ставках семь к пяти. Уж не
играешь ли ты потихоньку на бегах, Гретхен?
- Я не знаю никакого Эла, и у меня нет пятисот долларов. К тому же
спросили мистера Джордаха, а не мисс Джордах. - Гретхен печаталась под
девичьей фамилией, и в телефонной книге ее телефон тоже числился под
фамилией Джордах. - Наверное, перепутали номер.
- Маловероятно, - заметил Рудольф. - Сколько может быть Джордахов в
Нью-Йорке? Ты когда-нибудь встречала других Джордахов?
Гретхен отрицательно покачала головой. Рудольф взял телефонную книгу и
открыл ее на букву "Д".
- Джордах Т. Девяносто третья улица. - Он медленно закрыл справочник и
положил его на стол. - Джордах Т. - Он повернулся к Гретхен: - Ты думаешь,
это он?
- Надеюсь, нет, - ответила она.
- В чем дело, в конце концов? - спросил Джонни.
- У нас есть брат, Томас Джордах, - сказал Рудольф.
- Самый младший ребенок в семье. Тот еще ребенок! - криво усмехнулась
Гретхен.
- Мы не виделись с ним десять лет, - сказал Рудольф.
- Джордахи на редкость дружная семья, - заметила Гретхен. После
утомительного дня шампанское мгновенно подействовало на нее, и она легла
на диван.
- А что он делает, этот ваш братец? - поинтересовался Джонни.
- Не имею ни малейшего понятия, - ответил Рудольф.
- Если из него выросло то, что должно было вырасти, наверное,
скрывается от полиции, - съязвила Гретхен.
- Я все-таки выясню. - Рудольф снова открыл справочник и набрал номер.
Ему ответила женщина. Судя по голосу, молодая. - Добрый вечер, мэм, -
вежливо и официально сказал Рудольф. - Могу я поговорить с мистером
Томасом Джордахом?
- Нет, не можете, - отрезала женщина. У нее было высокое, почти
визгливое сопрано. - А кто его просит? - В голосе звучало подозрение.
- Его друг, - ответил Рудольф. - Мистер Джордах дома?
- Он спит, - рассердилась женщина. - У него вечером матч. Ему некогда
разговаривать по телефону. - И она бросила трубку.
Во время разговора Рудольф держал трубку далеко от уха, а женщина на
другом конце провода говорила громко, так что Гретхен и Джонни все
слышали.
- Похоже, это наш Томас, - сказала Гретхен.
Рудольф взял с кресла возле стола "Нью-Йорк таймс" и открыл на
спортивной странице.
- Вот оно что, оказывается. - И он прочитал вслух: - "Гвоздь вечерней
программы - поединок Томми Джордаха с Вирджилом Уолтерсом, средняя весовая
категория, десять раундов, Саннисайд-гарденз". Я пойду.
- Зачем? - удивилась Гретхен.
- Как-никак он мой брат.
- Я прожила без него десять лет и проживу еще двадцать, - сказала
Гретхен. Снова зазвонил телефон. Рудольф поспешно снял трубку, но это был
Вилли.
- Привет, Руди. - Судя по шумному фону, он звонил из бара. - Нет, не
зови ее. Просто передай, что, к сожалению, у меня сегодня деловой ужин и я
приду поздно. Пусть не дожидается и ложится спать.
- Можешь не передавать, о чем он говорил, - улыбнулась Гретхен с дивана
и повернулась к Джонни. - Как ты думаешь, не пора ли нам открыть вторую
бутылку?
Пока они распивали вторую бутылку, Гретхен позвонила и вызвала
приходящую няню, и они выяснили, где находится Саннисайд-гарденз, потом
Гретхен причесалась и переоделась в темное шерстяное платье, хотя была не
совсем уверена, что это comme il faut [здесь: подходящий туалет (фр.)] для
боксерского матча.
Когда они приехали в Саннисайд-гарденз, состязания уже начались.
Билетер провел их к местам в третьем от ринга ряду. Гретхен заметила, что
в зале очень мало женщин и нет ни одной в черном платье.
Она до этого ни разу не была на боксе и выключала телевизор, когда
передавали репортажи с рингов. Сама мысль о том, что взрослые люди могут
бессмысленно мордовать друг друга за деньги, казалась ей скотской. У
людей, окружавших ее сейчас в зале, были лица, вполне подходящие для
любителей подобных зрелищ. Гретхен была уверена, что никогда в жизни не
видела столько уродов сразу.
Во втором поединке противник разбил боксеру бровь и оба мужчины
вымазались в крови. При виде крови толпа взвыла, и от этого воя Гретхен
чуть не вырвало. К моменту, когда объявили главный поединок, она сидела
бледная, едва сдерживая тошноту. Сквозь слезы и застилавший глаза
сигаретный дым она увидела, как на ринг ловко поднялся мужчина в красном
халате, и узнал Томаса.
Удивительно, но Томас внешне почти не изменился. Разве что литые
тренированные мышцы выдавали в нем бойца-профессионала. А лицо оставалось
все тем же: чистым, привлекательным, мальчишеским. Пока рефери объявлял
условия боя, Томас непрестанно улыбался, но Рудольф видел, как он раза два
нервно облизнул губы.
Его противник, поджарый негр, был значительно выше Томаса, и руки у
него были гораздо длиннее. Он переминался с ноги на ногу, будто отплясывал
боевой танец, и кивал своему тренеру, нашептывавшему ему на ухо последние
советы.
С застывшей на лице страдальческой гримасой Гретхен не сводила глаз с
брата. За его мальчишеской улыбкой она угадывала скрытую злобу, желание
причинить боль, предвкушение удовольствия от страданий другого - все то,
что отталкивало ее от Томаса, когда они жили в Порт-Филипе. Конечно,
думала она, этого и следовало ожидать. Именно так он и должен был кончить
- зарабатывать на жизнь кулаками.
Оба были сильными, оба одинаково быстро двигались. Негр действовал
менее агрессивно, но длинные руки помогали ему лучше защищаться. Томас
постоянно наступал, наносил удар за ударом, заставляя негра пятиться, а
загнав в угол и прижав к канатам, просто избивал.
"Убей черномазого!" - кричали из задних рядов всякий раз, когда Томас
наносил подряд серию ударов. Гретхен морщилась - ей было стыдно находиться
здесь, стыдно за всех, кто сидел в этом зале. Ах, Арнольд Симс, ты, что
ковылял в больничном халате и говорил: "У вас красивые ноги, мисс
Джордах", ах, Арнольд Симс, мечтавший о Корнуолле, прости меня за
сегодняшний вечер!
Матч продлился не десять, а всего восемь раундов. У Томаса текла кровь
из носа и была разбита бровь, но он не отступал и, неуклонно надвигаясь на
противника, как бездушный, жестокий робот, выматывал негра. В восьмом
раунде негр уже едва шевелил руками. Сильным ударом в лоб Томас бросил его
на пол. Когда судья досчитал до восьми, негр, шатаясь, еле поднялся на
ноги, и Томас - лицо в крови, но на губах улыбка - тотчас снова
безжалостно бросился вперед и обрушил на негра град ударов. Гретхен
показалось, что он успел ударить его в эти считанные секунды по меньшей
мере раз пятьдесят. Негр свалился лицом вниз под оглушительный рев зала.
Он попытался подняться, даже привстал на одно колено. Томас, чуть
пригнувшись, ждал в углу, настороженный, окровавленный, неутомимый.
Казалось, он хочет, чтобы противник поднялся, хочет продолжить бой, и
Гретхен готова была поклясться, что в глазах Томаса мелькнуло
разочарование, когда негр беспомощно рухнул на пол и рефери досчитал до
конца.
Ее тошнило. Прижав ко рту платок, она с удивлением ощутила аромат
духов, такой чуждый в Пропитанном зловонием зале. Съежившись и глядя в
пол, она сидела не в силах поднять глаза. Ей было страшно, что она упадет
в обморок и тем самым объявит всему миру о своем роковом родстве со
зверем, одержавшим победу на ринге.
Рудольф на протяжении всего матча не произнес ни слова, и только губы у
него порой неодобрительно кривились - грубая кровавая драка, ни стиля, ни
красоты.
Боксеры покинули ринг. Негру, замотанному в полотенце и халат, помогли
пролезть между канатами. Том ушел, улыбаясь и победоносно махая зрителям
рукой. Окружавшие его люди одобрительно похлопывали его по спине.
Публика начала расходиться, но Гретхен и Рудольф продолжали молча
сидеть, избегая смотреть друг на друга. Наконец, все еще боясь поднять
глаза, Гретхен глухо сказала:
- Идем отсюда.
- Мы должны сходить к нему.
- Зачем?
- Мы пришли сюда, мы видели его на ринге, мы обязаны с ним встретиться,
- твердо сказал Рудольф.
- Он не имеет к нам никакого отношения. - Она сама знала, что говорит
неправду.
Томас, обмотанный вокруг пояса полотенцем, сидел на грязном топчане для
массажа. Врач накладывал ему швы на разбитую бровь. Рядом стояло несколько
мужчин - Рудольф узнал их: они окружали Томаса в его углу на ринге.
Какая-то молодая женщина в плотно облегающем крутые бедра платье тихонько
вздыхала каждый раз, как врач вонзал иголку в кожу. У нее были абсолютно
черные волосы. На полных ногах - черные нейлоновые чулки. Выщипанные
высокие брови - две тонкие, словно нарисованные карандашом ниточки -
придавали лицу удивленное кукольное выражение. В комнате висел
застоявшийся запах пота, массажной мази, сигарного дыма и мочи - дверь из
раздевалки в уборную была открыта.
- Ну, вот и все, - сказал врач, отступая назад, и, склонив голову
набок, полюбовался своей работой. - Через десять дней снова можешь
драться.
- Спасибо, док, - ответил Томас и открыл глаза. Он увидел Рудольфа и
Гретхен. - Господи Иисусе! - Он криво усмехнулся. - А вам какого черта
здесь надо?
- Сегодня днем мне позвонил какой-то Эл и сообщил, что поставил за тебя
на сегодняшний вечер пятьсот долларов при ставках семь к пяти, - сказал
Рудольф.
- Молодец старина Эл, - буркнул Томас и с беспокойством взглянул на
крутобедрую брюнетку, точно хотел скрыть от нее это известие.
- Поздравляю с победой, - сказал Рудольф, шагнул вперед и протянул
руку. Секунду Томас колебался, затем улыбнулся и тоже протянул брату свою
покрасневшую, опухшую руку.
- Я рада за тебя. Том, - сказала Гретхен. Она не могла заставить себя
произнести "поздравляю".
- Да? Спасибо, - с веселым удивлением глядя на нее, ответил Томас. -
Давайте-ка я вас всех познакомлю... Это мой брат Рудольф и моя сестра
Гретхен. А это моя жена Тереза, мой менеджер Шульц, тренер Пэдди... ну и
все остальные, - он небрежно махнул в сторону собравшихся мужчин.
- Очень приятно познакомиться, - сказала Тереза. В ее голосе звучало
подозрение, как и днем, когда она отвечала Рудольфу по телефону.
- А я и не знал, что у тебя есть родственники, - удивился Шульц.
- До сегодняшнего дня я и сам не был в этом уверен, - ответил Томас. -
Как говорится, наши пути разошлись.
- Ну что ж, вероятно, у вас есть о чем поговорить, обменяться
новостями. Пошли, ребята, - Шульц надел пиджак, с трудом застегнул
пуговицу на выпиравшем животе. - Ты сегодня отлично работал, Томми, -
сказал он напоследок, выходя за дверь вместе с врачом и остальными.
- Итак, милая семейка вновь воссоединилась, - улыбнулся Томас. -
Полагаю, такое великое событие надо отпраздновать. Как по-твоему, Тереза?
- Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть брат и сестра, - визгливым
обиженным голосом ответила Тереза.
- Я просто как-то забыл о них за эти несколько лет, - сказал Томас и
спрыгнул с топчана. - А теперь, если дамы выйдут, я оденусь.
Женщины вышли в коридор. Гретхен была рада уйти из душной, смрадной
комнаты.
- Если дамы выйдут, - передразнила Тереза, на ходу сердито надевая
старое манто из рыжей лисицы. - Можно подумать, я никогда не видела его
голым. - Она с явной враждебностью оглядела строгое черное платье Гретхен,
ее туфли на низком каблуке и простое спортивное пальто с поясом. Она,
вероятно, сочла туалет Гретхен вызовом собственному стилю - своим крашеным
волосам, обтягивающему платью, слишком чувственным и слишком полным ногам,
броско намазанному лицу. - Я и не знала, что Томми вышел из такой
благородной семьи, - ехидно заметила она.
- Мы не такие уж благородные, не беспокойтесь, - ответила Гретхен,
направляясь к единственному стулу, в надежде прекратить этот разговор. -
Если вы не возражаете, я присяду. Я очень устала. - Тереза раздраженно
повела плечами под рыжей лисой, потом начала нервно расхаживать по
коридору. Ее высокие каблуки-шпильки нетерпеливо цокали по бетонному полу.
Томас одевался медленно. Время от времени он с улыбкой поглядывал на
брата и, удивленно качая головой, повторял: "Черт возьми".
- Как ты себя чувствуешь, Томми? - спросил Рудольф.
- Нормально. Правда, завтра утром буду мочиться кровью. Этот мерзавец
два раза здорово саданул меня по почкам. А в общем-то матч прошел неплохо,
как ты думаешь?
- Да, - сказал Рудольф. У него не хватило духу признаться, что, на его
взгляд, это была заурядная, грубая драка.
- Я с самого начала знал, что уложу его. Хотя ставили не на меня, -
продолжал Томас. - Семь к пяти! Недурно. Я на этом заработал семьсот
долларов. - Он сейчас походил на хвастливого мальчишку. - Жаль, правда,
что ты сказал об этом при Терезе. Теперь она знает, что у меня завелись
деньги, и вцепится мне в горло мертвой хваткой.
- Вы давно женаты? - спросил Рудольф.
- Официально два года. Она забеременела, и я решил: черт с ним, женюсь.
Она вообще-то ничего. Немного глуповата, но ничего. Зато парень получился
мировой! - Он недоброжелательно взглянул на Рудольфа. - Может, я пошлю
мальчишку к дяде Руди, чтобы тот сделал из него джентльмена, а то вырастет
нищим, тупым боксером вроде отца.
- Мне бы хотелось на него взглянуть, - сухо сказал Рудольф.
- Пожалуйста, приходи к нам в любое время, - ответил Томас, натягив...
