Герберт Розендорфер. Письма в древний Китай
страница №7
...елить, какой червь гложет их сегодня. Поэтому икорень всех зол они находят не в хаосе, возникшем из-за утраты знаний об
этих взаимосвязях, а в самых нелепых вещах, якобы повредивших их душе в
раннем детстве или вообще в материнской утробе - таких, например, как
неправильно выбранная каша, слишком горячие или, наоборот, слишком
прохладные ванны.
Покопавшись таким образом в собственной душе, большеносые начинают
чувствовать себя больными - еще одна нелепость, не лучше прочих. Кто долго
ищет у себя болезнь, найдет ее. Сочтя свою душу больной, большеносые ощущают
неуверенность. От этой неуверенности они принимают лекарства - маленькие
розовые или желтые пилюли (цвет пилюль не зависит от времени года, как я
полагал вначале, а выбирается произвольно), отчего у них портится желудок.
Это я тоже, к сожалению, слишком часто наблюдаю у госпожи Кай-кун. Но она
предпочитает иметь боли в желудке, чем дать себе труд задуматься над
взаимосвязью вещей. Я порекомендовал ей прочесть бессмертный трактат
"Ли-цзи" - он тоже имеется в переводе на язык большеносых. Для этого я
побывал в одной из их огромных книжных лавок и осторожно, - боясь, чтобы
меня не высмеяли, - осведомился о нем. Там была одна дама, отвечавшая на
вопросы посетителей. К ней-то я и обратился, и она действительно вскоре
принесла мне не только "Ли-цзи", но и "Лунь Юй", и "И Цзин", и даже "Дао
Дэ-цзин", и все, на языке большеносых! Сейчас я настолько свободно читаю на
этом языке, что вполне могу определить, хороши ли переводы; они хороши.
Смысл наших мудрых книг передан верно. Купив указанный трактат, я с поклоном
преподнес его госпоже Кай-кун, попросив непременно прочесть его. Она его так
и не прочла до сих пор. У нее для этого "нет времени". Хотя на самом деле, я
думаю, она просто боится приобщения к истинному знанию, предпочитая глотать
свои пилюли.
Об этой так называемой науке, копающейся в человеческой душе, я узнал
благодаря госпоже Кай-кун. Как-то раз, это было уже давно, сообщила, что со
мной хочет познакомиться одна ее подруга. Я не имел ничего против, ибо
всегда рад возможности узнать новое, а потому согласился, не подозревая, что
меня ожидает. И вот несколько дней назад, вскоре после того, как я отправил
тебе последнее письмо, госпожа Кай-кун предупредила меня, что вечером мы
пойдем к этой подруге.
Я понимаю, что эти мои слова о госпоже Кай-кун весьма походят на
упреки, а потому прошу тебя не думать, будто при близком знакомстве мои
чувства к вей изменились настолько, что она кажется мне теперь безмозглой
курицей. Нет, я по-прежнему сильно к ней привязан, и те радости любви,
которыми она меня дарит, очень меня ободряют. Недостатки же, "толь
осуждаемые мною, присущи не ей лично, а всему племени большеносых, тому
окружению, влияния которого она избежать не может - и, очевидно, не сможет,
не прочитав "Ли-цзи". Госпожа Кай-кун все так же трогательно обо мне
заботится, зовет меня своим "Ки Тайчонком" и делает все возможное, чтобы
скрасить мое пребывание здесь. Так, она специально ради меня купила себе
очаровательную красно-коричневую ночную рубашку из ткани, похожей на тонкую
сетку... Впрочем, об этом я, собственно, рассказывать не намеревался. Она
печется обо всех моих нуждах и даже заранее предупредила подругу, чтобы та
ни в коем случае не готовила блюд, содержащих коровье молоко, и запаслась
достаточным количеством бутылок Шан-пань, не забыв хорошенько охладить их к
нашему приходу. И вот настал вечер; мы уселись в маленькую Ма-шин госпожи
Кай-кун и долго ехали по улицам города, пока наконец не достигли предместья,
где уже растут деревья. Однако дома там большие, а некоторые почти так же
велики, как и городские. В одном из таких домов и живет означенная подруга.
Зовут ее госпожа Да Х'мань, и ростом она немного выше меня.
Как я узнал, госпожа Да Х'мань замужем, но муж ее далеко, так что свои
приказы он отдает ей по Тэ Лэй-фаню. Детей у госпожи Да Х'мань нет. Это,
кстати, тоже одна из особенностей мира большеносых, требующая пояснения. Ты
знаешь, что я не люблю разговоров о вещах интимных, однако здесь дело и с
этим обстоит столь необычно, что придется сделать исключение. После того,
как я достаточно долго делил ложе с моей прекрасной возлюбленной, госпожой
Кай-кун, при этом нисколько себя не сдерживая и вверяя ее лону всю свою
мужскую силу, я задумался о последствиях: ведь если я не ошибаюсь, то спустя
время после моего отъезда госпожа Кай-кун должна будет произвести на свет
ребенка. Если это будет сын, подумал я, он получит имя Гао-кун.
И вот однажды я заговорил об этом с госпожой Кай-кун, предложив ей
взять золотые чашечки, мой неприкосновенный запас, чтобы было на что
воспитывать ребенка. Однако она рассмеялась и сказала, что об этом я могу не
беспокоиться. Решив, что мы каким-то образом не поняли друг друга, я
объяснил, что, на мой взгляд, дети могут беспокоить родителей лишь в том
случае, если они не поддаются воспитанию и не признают порядка. А в
остальном - какое же тут беспокойство? У меня - пусть даже, с точки зрения
большеносых, в далеком прошлом, - было четверо сыновей от старшей жены и
восьмеро - от наложниц, а кроме того, еще около тридцати дочерей, и все же я
каждый раз радовался рождению ребенка, тем более сына. Немного странно,
конечно, что ребенок родится от семени, которому, так сказать, тысяча лет:
это нарушает естественную последовательность поколений. Однако если даже
из-за того хаоса, который я застал в мире большеносых, небо не обрушилось
людям на голову, то оно тем более не обрушится из-за одного маленького
ребенка - по крайней мере я на это надеюсь.
Но госпожа Кай-кун заверила меня, что ребенка быть не может. Неужели
она бесплодна? - огорчился я. Нет, она не бесплодна, успокоила она меня: она
просто принимает пилюли.
Да-да, так оно и есть. Большеносые принимают пилюли не только от
душевных мук, но и для того, чтобы не рождались дети. Я, разумеется,
попросил показать мне такую пилюлю. Она маленькая, белого цвета, и принимают
ее не так, как вполне естественно было бы предположить, а просто кладут в
рот.
Поскольку роды, насколько я слышал, вещь для женщин довольно
мучительная, можно было бы ожидать, что, обладая такими удобными пилюлями,
женщины у большеносых вообще рожать перестанут.
Однако это явно не так, ибо детей здесь довольно много. Об этом я тоже
спросил госпожу Кай-кун. Она объяснила, что эта проблема приняла у них иную
форму. Не иметь детей предпочитают, во-первых, женщины знатные и
образованные, - или просто легкомысленные, но желающие сохранить свою
свободу (вот еще одно странное представление, понять которое нам с тобой
очень трудно); во-вторых, наложницы, раздевающиеся танцовщицы и иные
подобные им дамы, если у них и появляются дети, то очень, очень редко, да и
то чаще всего по ошибке, когда они забудут вовремя принять маленькую белую
пилюлю. Много детей бывает у женщин из простонародья. Есть, конечно
исключения: так, она сама знакома с одной семьей, где муж - известный
ученый, да и жена отличается большим умом, и у них много детей, кажется,
семь или даже девять. Она никогда не расспрашивает их об этом, но полагает,
что мужу, прославившему свое имя на поприще не только науки, но и музыки,
просто очень нравится быть отцом. Такое бывает, хотя и не часто. Кроме того,
здесь играют роль и религиозные взгляды - госпожа Кай-кун объяснила мне и
это, но подробный пересказ ее слов завел бы меня слишком далеко. Вообще же,
продолжала госпожа Кай-кун, в стране Ба Вай и соседних с ней государствах
детей с каждым годом рождается все меньше, потому что люди здесь живут
богато, у них есть магнитные световые картинки и другие развлечения. Однако
имеется много стран, где ничего подобного нет, - эти страны, по словам
госпожи Кай-кун, носят нелепое и на первый взгляд необъяснимое название
"третий мир", - там детей рождается очень много, даже слишком, так что на
всех не хватает места, но в первую очередь не хватает еды.
- А Срединное царство, или "Ки Тай", как ты его называешь, тоже
принадлежит к странам, именуемым "третьим миром"? - спросил я.
- И да, и нет, - ответила она. Тут тоже все оказалось очень сложно.
- Хорошо, - продолжал я свои расспросы. - Если людей, в тех странах
стало так много, что им негде ногу поставить (что не удивительно, ибо ноги в
этом мире у всех очень велики, - подумал я при этом, однако вслух не сказал,
так как у госпожи Кай-кун, между нами говоря, ноги тоже слишком велики - по
нашим понятиям, конечно), и если они от голода уже начинают пожирать друг
друга, - что, конечно, помогает сократить население, но не решает проблему
полностью, - то почему же люди оттуда не едут сюда, где еще достаточно и
еды, и места?
- О, это очень просто, - ответила госпожа Кай-кун. - Они об этом не
знают.
- А вы, конечно, не спешите сообщить им, - догадался я.
- Конечно, - подтвердила она.
И все же дело тут, как мне кажется, обстоит не совсем так. Попробую
выяснить поточнее. Возможно, я еще спрошу об этом господина Юй Гэнь-цзы.
Так или иначе, детей у госпожи Да Х'мань нет. Она принадлежит к тем
образованным и знатным дамам, которые "дорожат своей независимостью" - что
бы это ни значило в приложении к женщинам. Приняла она нас радушно. Угощение
тоже было вполне сносным. Шан-пань был охлажден как следует. Мы беседовали о
том, о сем, и я испытывал истинное удовлетворение, хотя статуэтки, ковер и
некоторые другие вещи, бывшие в комнате, неприятно напомнили мне о буддизме.
Когда после ужина прошло некоторое время, госпожа Да Х'мань неожиданно
предложила сходить "попариться". Я не понял, о чем идет речь, однако госпожа
Кай-кун немедленно согласилась, говоря, что объяснять слишком долго, лучше
уж я сам все увижу. Вообще же это освежает и бодрит.
Я не буду рассказывать тебе все подробности. Скажу лишь, что "парятся"
большеносые в особых подвалах, именуемых "Сяо На" и введенных у них совсем
недавно. Кто их изобрел, и что он при этом думал, остается для меня
загадкой. Скорее всего, это связано с одной из неискоренимых привычек
большеносых - поливать себя водой по любому поводу. Об этом я как-нибудь
напишу тебе подробнее. Вообще же я заметил, что большеносые удивительно
любят быть мокрыми. Когда был придуман этот способ "париться", многие из
большеносых немедленно устроили у себя в домах купальные подвалы. (У нас в
Го-ти Ни-цзя тоже такой имеется; однако я в него не хожу.) Подвал этот
обычно тесен, обшит досками и настолько жарко натоплен, что почти невозможно
дышать. Войдя туда, большеносые усиленно поливаются водой, хотя и без того
потеют, как напуганные поросята, и хлещут друг друга по спине
свежесорванными розгами; худшее же из всего, что обязан совершать
"парящийся", это регулярные прыжки в холодную воду. С тех пор, как кипящая
вода исключена у нас из списка дозволенных пыток, мир не видел ничего
подобного.
Впрочем, сколь ни мучительна была эта пытка, благодаря ей я тоже
пережил нечто любопытное: когда мы спустились в подвал, обе дамы, нисколько
меня не стыдясь, разоблачились донага. Да-да, госпожа Да Х'мань тоже
разделась без всякого стеснения. И, хотя я протестовал, как мог, меня тоже
заставили раздеться. Госпожа Кай-кун довольно язвительно шепнула мне, чтобы
я бросил свои "Ки Тайские церемонии": в Сяо На жеманиться не принято, и если
бы я, как хотел сначала, оставил на себе штаны, то хозяйка сочла бы это
крайне невежливым.
Итак, мы уселись: госпожа Кай-кун, госпожа Да Х'мань и я. Некоторое
время спустя я осмелился поднять взгляд на нашу хозяйку. Она была худая, как
мальчишка, и загорелая, точно раб после месяца полевых работ; грудь же у нее
была поистине гороподобна. Величественные размеры груди здешних женщин
бросились мне в глаза еще в той Харчевне Раздевающихся Дам, где мы побывали
вместе с мастером Юй Гэнем, а потому я считаю своим долгом внести некоторые
поправки в тот образ госпожи Кай-Кун, который ты мог составить по полученным
от меня письмам.
Для того, чтобы ты понял мои слова, мне придется сделать еще одно
небольшое отступление: вначале я писал, как ты помнишь, что так же не могу
различать жителей здешнего мира, как не мог бы различить ящериц, сбившихся в
плотный клубок в прохладной пещере (ты легко поймешь, откуда взялась это
малоприятное сравнение, если внимательно читал мои письма, в чем я, впрочем,
не сомневаюсь). Со временем я научился различать их лица, однако еще долго
не умел отличать мужчин от женщин, - если, конечно, лицо искомой персоны не
украшала окладистая борода, что здесь встречается не так уж часто. У женщин
большеносых всегда очень крупные (по нашим понятиям) ноги, почти ничем не
отличающиеся от мужских. Долгое время я полагал, что все большеносые,
встречающиеся мне на улицах, принадлежат к мужскому полу. Ведь, по нашим
понятиям, женщине на улице просто нечего делать. Таким образом, я перенес
наше представление о женщинах на здешние свои наблюдения. И, как ты теперь
уже знаешь, ошибся. Потом я какое-то время думал, что мужчин и женщин у
большеносых можно различить по цвету зонтиков. В какой-то мере это верно,
как я выяснил, однако способ этот действует лишь во время дождя, ибо
большеносые пользуются зонтиками только для защиты от воды, зонтиков же для
защиты от солнца не знают. А дождь у них идет хотя и часто, но тоже не
всегда.
Потом, позже, я заметил, что у здешних женщин необычайно велика грудь.
У нас, правда, старухи и кормилицы тоже имеют большую грудь, но мы
воспринимаем это скорее как отклонение от нормы. Вообще грудь, нормальная по
нашим понятиям, встречается у женщин-большеносых редко. Кроме того, они
нарочно носят платье, открывающее и подчеркивающее грудь. Первая неприкрытая
грудь, увиденная здесь мною, - ибо столь много раз описанное мной
полупрозрачное платье с волнистым узором никак нельзя назвать прикрытием, -
принадлежала госпоже Кай-кун. Вполне естественно, что мне, привыкшему к
совершенно иным масштабам, она, при всем изяществе форм и окраске цвета юных
персиков, показалось неправдоподобно огромной. Однако далее у меня была
возможность наблюдать груди танцовщиц в Харчевне Раздевающихся Дам, куда
привел меня господин Юй Гэнь-цзы; и, наконец, теперь я мог вблизи
рассмотреть грудь госпожи Да Х'мань. В итоге могу сказать следующее: хотя
женщины большеносых по возможности избегают рожать детей, а если рожают, то
сами их не кормят (я узнал об этом из беседы с мастером Юй Гэнем, возникшей
по поводу особенно выдающейся груди у одной из раздевающихся акробаток в
упомянутой харчевне), груди у них тем не менее развиты чрезвычайно богато, и
ног они девочкам не перевязывают. По нашим понятиям, грудь госпожи Кай-кун
столь же непомерно велика, сколь и ее ноги. Однако по здешним понятиям она
скорее мала, да и ноги тоже.
Наш великий мудрец с Абрикосового холма говорил: благородный муж, придя
в чужой край, не стремится ввести там свои обычаи, а наоборот, подчиняется,
насколько ему позволяют убеждения, обычаям этого края. Вот так и я, по
крайней мере в этом отношении, придерживаюсь обычаев большеносых и нахожу
большую грудь красивой. И, скажу тебе, в этом есть свои прелести. Однако,
как я уже говорил, я не люблю бесед на интимные темы, а потому на этом
закончу.
После того, как обе дамы наконец решили, что попарились достаточно, мы
оделись и снова поднялись в квартиру госпожи Да Х'мань. Мое бедное тело
потеряло при этом столько жидкости, что ссохлось, как сушеное ябоко, так что
я проглотил, кажется, целую бутылку Шан-пань одним глотком.
В ходе дальнейшей беседы как раз и выяснилось, что госпожа Да Х'мань
занимается упомянутой наукой о душе. Моя возлюбленная, госпожа Кай-кун,
сообщила ей только, что я - "Ки Таец", приехавший в Минхень учиться. Госпожу
Да Х'мань это страшно заинтересовало. Она начала говорить о различиях,
существующих между, как она выразилась, "дальневосточной" душой и душой
большеносых, которую она назвала "западной". При этом я довольно скоро
убедился, что об учении великого Кун-цзы она не имеет ни малейшего понятия,
"дальневосточную" же душу связывает в первую очередь с ненавистным мне
суеверием буддизма. Однако поучать ее в данной ситуации показалось мне
неприличным, да и, кроме того, Признаться, Шан-пань уже начал оказывать
действие, окружив меня плотным, почти непроницаемым облаком у-вэй. Поэтому я
лишь кивал, время от времени произнося: "Да, да".
Когда пришло время прощаться, госпожа Да Х'мань поблагодарила меня за
чрезвычайно интересную беседу (хотя я за все время так и не произнес ничего,
кроме "да, да") и сказала, что знакомство с моей удивительной душой сильно
подвинет вперед ее любимую науку. Я поклонился и ответил, что сердечно
благодарю ее за замечательное угощение, устроенное для столь ничтожного
лица, как я, за не менее замечательное "попаривание" в купальном подвале и
за столь гостеприимную возможность лицезреть ее выдающуюся грудь,
напомнившую мне своими формами священные горы Тянь-Шань: образ ее
запечатлится в моей памяти навеки.
Тут же выяснилось, что этого говорить не следовало, ибо госпожа Да
Х'мань сделала недоуменное лицо и даже отступила на шаг назад. После, когда
мы ехали домой, госпожа Кай-кун объяснила мне, что хвалить столь
непринужденным образом грудь чужой женщины считается у них неприличным. Вот
уж чего я не понимаю: она ведь действительно совершенно свободно
предоставила мне свою грудь для обозрения! Ладно, пусть в этом разбирается,
кто хочет. Мое дело - наблюдать и запечатлевать свои наблюдения. "Знающий, -
говорит великий Кун-цзы в четвертой главе трактата Лунь Юй, - еще не столь
совершенен, как ищущий; ищущий же не столь совершенен, как тот, кто
безучастно познает окружающее".
Несколько дней спустя госпожа Кай-кун передала мне привет от госпожи Да
Х'мань. Я спросил, простила ли она мне невольную бестактность. Да, сказала
госпожа Кай-кун, конечно, потому что она потом старательно все обдумала и
еще раз перечитала книги основателей свое душеспасительной науки. Сделанный
мною комплимент она объясняет тем, что меня в детстве слишком рано отлучили
от кормилицыной груди. Великое небо, до чего они здесь только не докопаются,
подумалось мне. Кроме того, продолжала госпожа Кай-кун, моя душа показалась
госпоже Да Х'мань столь интересной, что она готова принять меня совершенно
бесплатно. Она предлагает мне самому назначить время и зайти к ней. Но я,
скорее всего, не воспользуюсь этим приглашением.
Прими же самый сердечный привет и заверения в глубоких дружеских
чувствах от твоего далекого друга -
Гао-дая.
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
(понедельник, 25 октября)
Мой дорогой, неоценимый друг,
спасибо за чудесное и столь обрадовавшее меня письмо. То, что ты списал
для меня все двадцать девять стихотворений, очень меня тронуло, хоть в этом
и не было нужды. Кроме того, бумага, способная выдержать путешествие через
века, все-таки слишком дорога, так что, по-моему, лучше тратить ее на вещи
более достойные, нежели стихи высокопочтенных членов императорской Палаты
поэтов, именуемой "Двадцать девять поросших мхом скал". Двадцать девять
стихотворений! Из них девятнадцать принадлежат господину Куан Вэй-фо! Хоть
я, уезжая, строго-настрого наказал, чтобы к осеннему состязанию поэтов
каждый подал не более двух стихотворений. О чем только думал этот Куан
Вэй-фо, сочиняя эту кучу стихотворений? Да еще таких длинных? Ведь мне
придется читать все это... Вообще Куан Вэй-фо - один из назойливейших писак,
которых я когда-либо видел. Когда его где-то не признают первым, не включают
куда-то, он делается совершенно невыносимым. Зато лентяй Ку Гуа-шэн, как я
вижу, опять не прислал ни строчки. Возможно, он не справился с заданием.
Это, конечно, хорошо в том смысле, что на мою долю достанется одной
глупостью меньше, однако столь явное пренебрежение предложенной честью уже
граничит с наглостью. Великое небо, за какие грехи Сын Неба возложил на меня
сию почетную обязанность - начальствовать над его достопочтенной Палатой
поэтов? Уж лучше бы я присматривал за разведением государевых пекинок или за
удобрением казенных полей. В условленный срок я сообщу тебе, какому
стихотворению можно присудить награду. Время у меня еще есть.
То, что вице-канцлер соизволил наконец дать согласие на брак своего
сына с моей дочерью, очень меня радует. Теперь надо как можно скорее уладить
это дело. Мне хочется, чтобы в следующем году, когда я вернусь - надеюсь,
живым и здоровым, - ребенок был уже "на подходе". Так и передай
вице-канцлеру с подобающей случаю кротостью. Если же этого не произойдет, то
в будущем году я не приглашу его на праздник Жертвоприношения предкам - или
посажу на самое худшее место. Кстати, которую из дочерей Ты ему
предназначил? Имя "Гао-фа" мне ничего не говорит. Это не та, у которой
большие уши? Уши у нее от матери. В моей семье ни у кого не было таких ушей.
Стихов же мне, пожалуйста, больше не шли. Если этот лентяй Ку Гуа-шэн все же
надумает прислать стихотворение, отправь его ему обратно, указав, что срок
подачи стихотворений на конкурс уже истек. Двадцать девять стихотворений!
Великое небо! Стихотворцев развелось у нас поистине слишком много Скажу
больше: недавно я снова имел долгую и очень приятную беседу с господином
Ши-ми. Так вот, по его словам, с точки зрения большеносых люди нашего
времени прямо-таки изнывали от безделья, ибо только и знали, что сочиняли
горы стихов по любому поводу и без такового. Вот как мы выглядим в глазах
потомков!
Впрочем, встретились мы с господином Ши-ми - произошло это уже
несколько дней назад, - конечно, совсем не для того, чтобы обсуждать эти
вещи. Он зашел за мной в Го-ти Ни-цзя в довольно ранний час, чтобы
пригласить на заседание суда: я ведь хотел познакомиться с правосудием
большеносых, ибо оно составляет неотъемлемую часть общественной жизни.
Мы вместе позавтракали в Го-ти Ни-цзя и пошли. Находилось здание суда
совсем недалеко. Это оказалось не то здание, где я вынужденно провел свою
первую ночь в этом мире. То был полицейский суд, теперь же мы пришли в
Главный городской суд Минхэня.
Тот судья, с которым я познакомился в самом начале, - он-то и
препоручил меня, как ты помнишь, заботам господина Ши-ми, - попросил своего
коллегу из городского суда оказать нам дружескую услугу, и вот мы вошли и
обратились прямо к нему. Зовут его господин Мэй Ло. Высокопочтенный судья
Мэй Ло принял нас очень сердечно, однако в целом суд произвел на меня сугубо
удручающее впечатление. Я уже достаточно хорошо узнал здешние нравы, так
что, конечно, не ожидал найти величественного дворца с изящно расписанными
колоннами. Однако то, что я увидел, было просто возмутительно. В этой
постройке, хоть и довольно большой по размерам, нет и тени величия, и ничто
в нем не напоминает о законе и порядке, хотя именно суд призван
восстанавливать закон и порядок, когда те приходят в упадок.
Первое, что бросилось мне в глаза, - лавки, устроенные в нижнем этаже.
Да-да, ты не ослышался: в здании суда помещаются лавки! В то время, как в
верхних покоях вершится священная справедливость, внизу торговцы предлагают
всем желающим штаны, подушки, цветы, кожаные футляры и музыкальные тарелки!
(Об этих музыкальных тарелках я обязательно расскажу тебе особо; но это уж в
другой раз.)
Комната, где заседает господин судья Мэй Ло, имеет вид более чем
жалкий. В ней странно пахнет, и мебель вся давно обносилась. По размерам эта
комната походит на собачью конуру, и. тем не менее. там сидят двое судей,
которые пошевелиться не могут, чтобы не задеть соседа. По всей видимости,
судей здесь не уважает никто - ни народ, ни даже власти, именем которых
вершится правосудие. Господин Мэй Ло с болью в голосе подтвердил эти мои
наблюдения, добавив, что нижние лавки занимают гораздо более обширные
помещения и отделаны много лучше, чем каморки судей.
На господина Мэй Ло в Главном суде города Минхэня возложена особая
обязанность. Помнишь, в первое время я удивлялся, как эти стремительные
повозки Ма-шин, железные дома на колесах и все остальное, заполняющее
каменные улицы гигантского города, ухитряются не сталкиваться друг с другом?
Однако позже я узнал, что удивляться не стоит. Они сталкиваются, и даже
довольно часто. Повозки при этом ломаются, водители же получают увечья.
Поломки бывают так велики, что починить повозку уже не удается; увечья тоже
бывают велики, и тогда случается, что для водителя звучит последний гонг
(.Если же водители остаются живы, то после лечения они затевают спор, кто
виноват в столкновении, иначе говоря, - кто из них будет платить за починку
повозки другого.
Этими спорами в Главном городском суде занимаются шесть судей, и работы
у них столько, что отдыхать некогда. Господин Мэй Ло - один из таких судей.
Объяснив мне эти и другие подробности, господин Мэй Ло, - другой судья, стол
и стул которого также находятся в этой комнате, куда-то отлучился, поднялся
с места и сказал, что ему пора готовиться к заседанию. Он повязал себе на
шею особый белый платок или бант, похожий на те, что наши женщины носили в
эпоху династии Тан, и надел черную мантию.
Со мной происходит все та же история: хоть я уже знаю, сколь низко пали
нравы в этом мире хаоса, я всякий раз лелею надежду, что у большеносых
осталась хоть капля почтения перед обычаями прошлого. Мне никак не удается
оставить эту надежду. И всякий раз я испытываю разочарование. Я так и не
закалил свою душу. Видно, человек, всеми нитями души связанный с далеким
прошлым, не способен привыкнуть к разочарованиям. Зал, в котором должно было
состояться заседание суда, - господин Мэй Ло объяснил господину Ши-ми, как
пройти туда, и мы долго шли по узкому, темному коридору, - был на самом деле
не зал, а комната, лишь немногим больше той, где стоит стол судьи. Самая
маленькая горенка в моем постоялом дворе - дворец по сравнению с этим
"залом". Ничто не говорило в нем о величии и достоинстве, приличествующих
месту отправления правосудия. Мы сели на одну из задних скамей: она
заскрипела, точно желая разделить мое настроение, вызванное этим убогим
зрелищем. Людей в комнате было очень много: они стояли, переговариваясь
громкими, низкими голосами - не только мужчины, но и женщины! - и листали
разные бумаги, производя невыносимый шум. Я пытался определить, отчего
комната выглядит так убого. Может быть, из-за скрипучей скамьи? Или из-за
полуразвалившихся стульев в первых рядах? (Один из стульев совсем сломался,
и его части были небрежно свалены у стены.) Из-за стен, покрытых вездесущей
копотью? Из-за большеносых, шумевших, точно на рынке? Да, из-за этого тоже,
но прежде всего, - это пришло мне в голову, когда мы с господином Ши-ми
уселись на скрипучую скамью, - из-за удивительно низкого потолка. Хотя роста
большеносые все, как правило, довольно высокого (даже женщины; так, госпожа
Кай-кун, например, Или из-за полуразвалившихся стульев в первых рядах, выше
почти на целую голову), жить и работать они предпочитают в очень низких
помещениях. Им едва хватает места, чтобы выпрямиться. Почему? На этот мой
вопрос пока никто не сумел ответить. Наши храмы высоки, у дворцовых залов
потолки - точно небо, и даже в частных домах мы стараемся устроить потолки
так, чтобы они нас не подавляли. Большеносые же едва не касаются своих
потолков головами. Как только это пришло мне в голову, я тотчас же спросил
об этом господина Ши-ми. Он удивленно посмотрел на меня, явно не поняв
сначала, что я имею в виду. Потом ответил: - Да нет, к чему лишнее
пространство над головой? Ведь это неэкономно. А так мы при той же высоте
здания можем сделать в нем больше этажей. И это произнес господин Ши-ми,
слывущий в своем мире мудрецом!
Вслух я ничего не сказал, но подумал: большеносые нарочно строят низкие
потолки, потому что боятся по-настоящему ощутить собственное достоинство.
Ведь "лишнее" пространство над головой учит человека уважать себя. Почему же
они этого боятся? Потому что достоинство может принадлежать лишь личности,
каждому человеку в отдельности, будь он мандарин, мудрец или судья, - они же
в своем мире не позволяют никому почувствовать себя личностью. Пускай лучше
никто себя не уважает. Таков мир людей, не уважающих себя и вечно всем
недовольных, и это они называют "властью народа". При этом многие
большеносые, например, господин Шимми и мастер Ей Гэнь, очень хорошо
понимают, что лишь достоинство создает порядок. Однако вслух они
предпочитают об этом не говорить.
Прямо в толпу большеносых вошел судья, господин Мэй Ло. Некая дама,
исполнявшая, как выяснилось, обязанности судебного чиновника и сумевшая даже
этим болтливым большеносым внушить некоторое почтение, воскликнула: "Встать,
суд идет! " Я, конечно, тотчас поднялся с места; поднялись и остальные
сидевшие. Однако если ты думаешь, что вслед за этим они, как положено в
настоящем суде, пали ниц, ожидая, пока судья займет место и позволит им
вновь поднять лица, то ты жестоко ошибаешься. Никто из присутствующих и не
подумал пасть ниц. Да и сделать это было бы довольно трудно, ибо пол был
весьма нечист: на улице шел дождь, и в помещение нанесли много грязи. После
того, как судья дал знак садиться, я тихонько спросил господина Ши-ми, кто
все эти люди. Оказалось, что многие из них - платные стряпчие. Здесь
устроено так, что почти никто не ходит в суд сам. У большеносых имеется
целое сословие людей, только тем и занимающихся, что ведут в суде чужие
тяжбы. Отчего же тяжущиеся не ходят в суд сами? Оказывается, вовсе не от
страха, а оттого, что ничего не смыслят в судопроизводстве. После, когда
заседание окончилось, а высокопочтенный господин Мэй Ло сложил с себя мантию
и белый платок, мы пошли в харчевню, расположенную тут же неподалеку, и
долго с ним беседовали (я набрался смелости и пригласил высокопочтенного
господина судью отобедать с нами, и он не отклонил приглашения).
Да, подтвердил он, нечто вроде справедливости в царстве большеносых
поддерживается, однако справедливость эта, так сказать, расчленена,
раздроблена на мельчайшие частицы и уложена в такое количество писаных
законов, что запомнить их все никому не под силу, даже самому господину
судье и его коллегам. Восстановление справедливости превратилось здесь в
целую науку. Простые люди давно уже ничего в ней не понимают, а потому
вынуждены нанимать стряпчих.
- Откуда же взялись все эти писаные законы? - спросил я.
- Их принимает государство, - ответил господин Мэй Ло.
Слыхал ли ты что-либо подобное, мой милый Цзи-гу? Судьи здесь не
восстанавливают издревле царящую справедливость, непоколебимую, пока
соблюдается порядок и поддерживается взаимосвязь между небом и землей, не
указывают государству и его слугам, что тем следует делать для ее
восстановления, а лишь выполняют указы самого государства, точнее, его
нерадивых слуг, возомнивших себя его хозяевами, как тот министр-мошенник
Чжи, варвар с юга, встреченный мною в Харчевне Раздевающихся Дам, - здесь
государство решает, что есть справедливость! То, что при этом в общественной
жизни нет порядка, меня уже нисколько не удивляет.
Но вернемся к заседанию суда. Все уселись, и судья тоже. Рядом с ним
села довольно молодая дама со строгим, даже унылым лицом. "А это кто?" -
поинтересовался я. Оказалось, это помощница судьи, умеющая быстро писать и
записывающая самое важное из того, что говорят сам судья и платные стряпчие.
Из самих же тяжб, разбиравшихся в этот день, я не понял почти ничего.
Судья вынужден был то и дело призывать стряпчих к порядку и тишине в зале. Я
поразился его терпению. Очевидно, долготерпение - основная добродетель
здешних судей.
Тяжб было несколько, и разбирались они с необычайной быстротой. Судья
несколько раз раздраженно замечал стряпчим, что все произносимое ими
представляет собой полнейшую ерунду. И тут проявился еще один порок всей
системы: в ответ на это стряпчий лишь наклонял голову, разводил руками и
сообщал, что он и сам это понимает, однако его подзащитный велел ему
говорить именно так.
Одна из тяжб разбиралась дольше других. Случай был, судя по всему,
давний, потому что произошел он этой, а возможно, даже и той зимой. Повозка
Машин поскользнулась на снегу и наехала не на другую повозку, а на угол
дома. Стряпчий повозки, если я правильно понял, долго и горячо доказывал,
что виновата не повозка, а дом. Судья в своем неисчерпаемом долготерпении
возражал, что это совершеннейшая ерунда. Однако стряпчий настаивал; лицо его
покраснело, а голос сделался хриплым. Я слушал, затаив дыхание. Судья тоже
продолжал терпеливо слушать. Стряпчий же вошел в такой раж, что даже
подскочил на месте и заявил, что такой судья его не устраивает - он требует
другого судью. Я понимал, конечно, что мои мечты несбыточны, но все же не
мог не вообразить, как судья простирает руку, и трое или четверо стражников
уволакивают обнаглевшего стряпчего к палачу.
Однако ничего подобного не случилось. В зале, правда, поднялось
некоторое волнение. Другие стряпчие пытались угомонить своего коллегу, прося
его не говорить так долго, потому что иначе не хватит времени им самим.
Вскоре, однако, все успокоились, я заседание продолжалось. Примерно через
час после начала в зале стало так душно, что судье пришлось объявить
перерыв. Я и господин Ши-ми тоже вышли. В коридоре господин Мэй Ло, судья,
предложил сходить выпить чего-нибудь прохладительного. Он снял свою черную
мантию, а платок оставил. Мы снова прошли через несколько длинных коридоров
и попали в помещение, которое здесь в шутку называют "комнатой сплетен"; там
стоял невообразимый шум. За столиком уже сидели стряпчие, только что так
бурно спорившие с судьей и друг с другом, все до единого человека, и
рассказывали короткие истории, над которыми здесь принято смеяться; я их
совсем не понимаю. Господин судья Мэй Ло предоставил нас присутствующим, и
мы заняли свободный столик. Я сел в угол, стараясь выглядеть как можно
незаметнее. Беседовать мы могли с трудом, потому что говорили здесь все, как
это обычно бывает у большеносых, одновременно. "Прохладительное", которого
так жаждали стряпчие и господин судья, оказалось огромным бокалом Ма-люй из
тонкого стекла, по форме немного напоминавшем тюльпан; многие из
присутствующих, как я мог заметить, к нашему приходу опустошили по нескольку
таких бокалов и ничуть не опьянели. Я осторожно осведомился у господина
судьи, нельзя ли мне получить хоть бы маленький бокал Шан-пань. Увы, это
оказалось невозможно. Поэтому я пил чай.
Нескольких стряпчих и судей мне назвали по именам, но я, конечно, не
мог их запомнить. У одного из них была очень круглая голова, поросшая
жесткими прямыми волосами, что делало его похожим на ежа; все громко
выражали ему свое восхищение за то необозримое количество коротких историй,
которое он сумел сохранить у себя в памяти. Некоторые из них он рассказал и
мне. Я их, как уже говорил, не понял, однако на всякий случай сказал, что
эти замечательные истории запомнятся мне навеки. Он, со своей стороны,
проявил незаурядный интерес к кухне Срединного царства и сообщил, что любит
готовить сам, причем именно наши блюда. Да, такое здесь тоже встречается.
Мужчина может ни у кого не служить поваром и тем не менее заниматься
приготовлением пищи. Я вынужден был разочаровать его, ибо не мог решительно
ничего сказать о том, как у нас готовят. Я могу сказать только, нравится мне
какое-то блюдо или нет; приготовление его - не моя забота.
Другой судья, обладавший весьма солидным брюхом, ел рыбу и одновременно
писал что-то. Один стряпчий необычайно высокого роста, с козлиной бородой,
ухитрялся за едой читать книгу. Я не осмелился спросить, что это значит.
Потом явился еще один стряпчий, одетый в шлем и сравнимый статью с воинами
эпохи Хань... Мне сделалось страшно, и я хотел уйти, однако вскоре
выяснилось, что указанный стряпчий не имел жестоких намерений и воевать не
думал.
Потом со мной заговорил стряпчий, сидевший недалеко от меня; звали его,
если я правильно записал, Ви-ли Вэй-ба. Он был примерно одного со мной
роста, что меня приятно тронуло. Он обратился ко мне, но я не понял ни
слова. Тогда упомянутый стряпчий с козлиной бородой, читавший книгу,
заметив, что речь господина Ви-ли Вэй-ба мне непонятна, рассмеялся и
сообщил, что это вовсе не удивительно, ибо тот родом из западных краев, а
тамошние жители слишком ленивы, чтобы выговаривать слова как следует, потому
что язык у них во рту растет задом наперед. В ответ на это господин Ви-ли
Вэй-ба хладнокровно воззрился на говорившего и заявил - перевожу буквально:
- Еще одно слово - и я опрокину этот бокал тебе на голову. - Я снова хотел
бежать, однако господин Ви-ли Вэй-ба опять обратился ко мне и повторил свой
вопрос, выговаривая слова как можно тщательнее: - А что, у вас, в Срединном
царстве, в суде тоже такая потеха? - Нет, - ответил я, сделав одну треть
поклона, - но я не премину рассказать дома о судебных обычаях, принятых в
славном городе Минхэне, ибо не сомневаюсь, что эти обычаи вполне могут быть
приняты и у нас на родине.
Тогда он поднял бокал и воскликнул: - Бу С'дэ-ло-ви! - выражение, мне
уже знакомое и означающее, что он пьет, чтобы я не болел. Я снова
поклонился, отпил чаю и ответил: - Бу С'дэ-ло-ви! Я поднимаю эту чашку чая в
надежде, что слава и счастье не отвернулся от высокопочтеннного поборника
справедливости господина Ви-ли Вэй-ба, а также от его, без всякого сомнения,
достойнейших и почтеннейших потомков.
Я был очень рад, когда мы наконец покинули это помещение. Вторая
половина заседания была спокойнее. Стряпчих выступало не так много, и
кричали они уже не так громко.
В комнату все время вносили и выносили какие-то бумаги. Иногда судья
перелистывал их, как бы ища что-то. Бумаги судье подавали и стряпчие - без
всяких поклонов, между прочим. Я спросил у господина Ши-ми, не содержатся ли
в этих бумагах изъявления почтения по адресу господина судьи. Нет, сказал
он, это всего лишь особое мнение, выразить каковое стряпчие считают нужным.
Временами и судья отдавал стряпчим какие-то бумаги, принимавшиеся ими также
безо всякого почтения.
Но вот заседание закончилось. Стряпчие, уже все разошлись, и судья
отпустил домой унылую женщину-писца и другую женщину, помощницу. Тогда-то я
и пригласил, как уже говорил, его и господина Ши-ми отобедать в ближайшей
харчевне.
За обедом я успел расспросить его о многом. Например: обязан ли он
читать все бумаги, которые подают ему стряпчие и другие люди? Нет, ответил
он, ибо если он в самом деле будет все читать, у него через три дня
помутится разум.
- Как же тогда ему удается выяснить правду? - удивился я. Подумав,
господин Мэй Ло сказал, что правду теперь вообще выяснить невозможно. У них
есть изречение, не вошедшее в писаные законы, но, тем не менее, (а,
возможно, именно поэтому) верное: идя к судье, не ищи справедливости, а
радуйся легкому приговору. Затем господин судья Мэй Ло глубоко вздохнул и
добавил, что в мире, где царит такой хаос, о справедливости и речи быть не
может.
Мне господин судья Мэй Ло показался человеком, -глубоко чувствующим и
понимающим мировые взаимосвязи, и я надеюсь, что нам еще удастся встретиться
и поговорить. На сей же раз мы с ним распрощались, и я удалился, унося в
душе странное впечатление об обстоятельствах, в которых вершится
справедливость в этом мире, лишенном чувства собственного достоинства.
Приветствую тебя из этого далекого мира, оставаясь тем не менее твоим
близким другом -
Гао-дай.
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
(понедельник, 1 ноября)
Дорогой Цзи-гу,
твои письма в этом холодном и дождливом мире по-настоящему согревают
мое сердце. Кстати, читать мне их теперь и впрямь стало легче: я больше не
должен держать ж на расстоянии вытянутой руки. Благодаря госпоже Кай-кун я
тоже обзавелся глазным станочком. Ты спрашиваешь о стихотворениях? Я еще не
читал их. Результаты соревнования все равно объявляют лишь после первого
зимнего новолуния. Так что высокопочтенные Двадцать девять поросших мхом
скал могут и подождать. Кроме того, эти стихи, вероятно, - будут очень
похожи на прошлогодние, а те трудно было отличить от позапрошлогодних. У нас
стало слишком много людей, считающих, что они могут писать стихи. То же
говорит и господин судья Мэй Ло, с которым я за это время успел встретиться
дважды; хоть он и судья, но в литературе разбирается. Говоря о сочинителях
стихов, он, конечно, имеет в виду свой мир. Очевидно, любителей писать стихи
везде и во все времена было слишком много. Это - одна из неизменных величин
истории.
Господин Юй Гэнь-цзы, о котором ты спрашиваешь, уехал домой, причем уже
довольно давно. Дома у него накопилось много дел, сказал он. Без него они не
сделаются. Но он еще приедет, самое позднее через месяц. Мы уговорились, что
тотчас же отпразднуем нашу встречу в харчевне Райский сад. К тому времени,
сказал он, там наберут новых акробаток, и номера тоже будут другие. А что ты
имел в виду, спрашивая о "маленьких белых шариках"? Я не понял вопроса, а
потому не знаю, что отвечать.
Да, мир этот и вправду удивителен, хоть в нем и слишком часто льет
дождь. Представь себе: я сижу здесь, в Минхэне, в Го-ти Ни-цзя, именуемой
"Четыре времени года", у себя в комнате, и кручу репкообразный Тэ Лэй-фань,
а за много ли отсюда, в далеком Бэйцзине, такой же Тэ Лэй-фань звонит на
столе у нашего правнука. Мастер Юй Гэнь все-таки настоял на том, чтобы мы
позвонили. Меня путал не сам Тэ Лэй-фань (пользоваться им я уже умею), а
предстоящий разговор: я боялся, что не пойму языка, на котором говорит этот
правнук, и еще я боялся, что сам не смогу говорить от избытка чувств.
Однако, на мое счастье, - я действительно обрадовался, хотя под конец меня и
разобрало любопытство, - нашего правнука в Бэйцзине не было дома, и его Тэ
Лэй-фань долго звонил впустую. Господин Юй Гэнь-цзы был сильно разочарован,
однако поделать ничего нельзя было. Произошло это за день до его отъезда.
Вечером мы зашли к госпоже Кай-кун и распили несколько бутылок Шан-пань.
Несравненное полупрозрачное платье с волнистым узором для этого прохладного
времени года уже не годилось, и госпожа Кай-кун принимала нас в платье
красного цвета, изящными складками подчеркивавшем красоту ее прекрасного
тела. На господина Юй Гэня она произвела огромное впечатление. Во время
беседы зашла речь и о моем посещении купального подвала. Господин Юй Гэнь
тут же объявил, что он - большой любитель этого дела, выразив желание
как-нибудь "попариться" вместе с госпожой Кай-кун.
Ну, этого-то я не допущу. В остальном же я рад, что мастер Юй Гэнь
приедет в Минхэнь снова.
Сегодня полнолуние. Я знаю это только потому, что считаю дни; луны же
на небе не видно. Все небо давно затянуто тучами. Идет дождь, и на улице
холодно. Я часто думаю о луне, хотя, говоря честно, не выполняю лунных
обрядов. Прибыв сюда, я так ни разу и не принес жертвы в новолуние. Здесь
для этого ничто не приспособлено, и я тут ничего не могу поделать. Ну как я,
например, поднимусь на ступени восточной лестницы дома господина Ши-ми, если
у него в доме всего одна лестница, и выходит она на запад? Господин Ши-ми,
конечно, с пониманием отнесся бы к моим ритуальным действиям, и даже помог
мне, попроси я его об этом, но я отлично представляю себе, каким идиотским
смехом разразились бы все остальные обитатели дома. Да и потом, каким
предкам я должен был бы приносить жертвы здесь? Ведь, с точки зрения этого
времени, я сам и есть свой далекий предок, ибо уже тысячу лет как умер.
Прилично ли приносить жертву, так сказать, самому себе? Ясно, что на эти
вопросы не найти ответов ни в книге "Лунь Юй", ни в трактате "Чжун-юн"34, ни
в бессмертной "И Цзин", ни даже в "Веснах и осенях Лу и Вэй". Молчит
Абрикосовый холм, да и Старый Мудрец на Черном Быке35, хотя я и не так
высоко ценю его, ничего не знает об этом.
Это правда, что, отправляясь в путешествие, я твердо решил и в этом
далеком мире соблюдать ритуалы и обычаи моей родины. Но я не учел, что
тысяча лет (и десять тысяч ли, о которых мы не предполагали) сделают этот
мир настолько непохожим на наш. Поэтому я уже через несколько дней после
прибытия в страну большеносых был вынужден освободить себя от этого обета. Я
вспомнил все те же слова великого Кун-цзы: в чужом краю придерживайся его
обычаев, чужеземцев в свою веру не обратишь. А в главе "Юй Ли" трактата "Ли
Цзи" сказано: прежде чем войти в чужой дом, узнай, о чем в нем не говорят.
Конечно, мудрец с Абрикосового холма учит также, что благородный муж
воздействует на других безмолвно, подавая им пример своим поведением... Но
подумай сам, дорогой Цзи-гу, сумел бы я изменить в этом мире хаоса хоть
что-нибудь, даже обладай я вдесятеро большими добродетелями? У господина
Ши-ми есть перевод книги "И Цзин"; читал ли он его, я не знаю. Госпоже
Кай-кун я, как ты помнишь, преподнес перевод трактата "Ли-цзи". Она обещала
мне прочесть его... Когда сможет. Могу ли я сделать больше? "Добродетель и
долг - в том, чтобы не ты ходил за людьми, а чтобы они за тобой ходили;
добродетель и долг - в том, чтобы не ты искал учеников, а чтобы к тебе шли
желающие учиться", - это тоже "Ли-цзи".
Так я и живу здесь, не выполняя обрядов и не следуя вашим заповедям,
точно варвар, лишь в душе сохраняя верность долгу и добродетели. "Когда
другие люди (большеносые, добавлю я) мне рады, рад и я. Когда же другие не
рады мне, то есть ведь еще я сам, чтобы не оставить себя без радости", -
сказано в книге "Чунь цю"36.
Говорить о долге и добродетели с госпожой Кай-кун бессмысленно. Дело не
в ее нравственности - даже если понимать это буквально, - а в том, что она
живет, стремясь лишь во всем угодить себе, что, как я уже рассказывал,
слишком вредит здоровью. Если, человек утрачивает взаимосвязь с окружающим
миром и вместо того, чтобы со всей почтительностью взяться за изучение и
восстановление извечного мирового порядка, пытается навязать ему свою волю,
- такого человека всегда будет одолевать недовольство. Впрочем, к чему я все
это говорю? Пусть живет, как хочет: ведь она женщина и к тому же очень
красива. Господин Юй Гэнь тоже не поймет меня, если я заговорю с ним об
этом. Он прекрасно разбирается в лесоводстве и высказывает очень глубокие
мысли о своем государстве и его порядке, но древние ритуалы ему совершенно
чужды. Он как-то сказал, что знает всего один ритуал, который зато тщательно
соблюдает: быть живым и здоровым. Только господин Ши-ми (а, возможно, и
господин судья Мэй Ло, с которым я пока знаком слишком мало) способен
беседовать на такие темы. Несколько дней назад я снова навестил его: у него
собиралась Небесная четверица. (Я слушаю их и не могу наслушаться. В этот
раз они играли две пьесы божественного Мо-цао. Господин Ши-ми обещал в
ближайшее время пригласить меня на публичное музицирование, при котором
музыка исполняется целым оркестром. Правда, он, к сожалению, не забыл о
своей старой затее - а я-то надеялся! - и вновь попросил меня дать ему
компас времени. Он хочет отправиться в путешествие сразу же, как только
уедет его достопочтенная вдовая госпожа матушка. Ему не хотелось бы, чтобы
она излишне переживала за него.) После того, как три его друга-музыканта
ушли, мы с ним еще долго сидели, принеся в жертву несколько Да Ви-доу. В
этот раз мы говорили о религии.
Речь о ней зашла, когда я рассказал господину Ши-ми об одном
наблюдении, сделанном мною уже давно: с одной стороны, большеносые не
решаются брать еду руками и вообще испытывают отвращение перед самыми
неожиданными вещами, с другой же они постоянно дотрагиваются друг до друга.
При приветствии (даже если встретились мужчина и женщина, и даже - я не лгу!
- если встретились начальник и подчиненный) один хватает другого за руку и
долго мнет и трясет ее, так что содрогается почти все тело. Очень часто они
бьют друг друга по плечу, но самое неприятное (причем такое бывает тоже
достаточно часто) - это когда один из большеносых слюнявит лицо другого. У
нас, сказал я, даже супруги не берут ничего друг у друга прямо из рук. Если
один хочет что-то передать другому, он кладет это в корзинку и передает
корзинку. Когда нет корзинки, он кладет это просто на циновку. Вообще
супруги, добавил я, перестают хранить свои платья в разных сундуках, лишь
когда обоим исполняется семьдесят лет.
Что же делать, ответил господин Ши-ми, у нас другие обычаи. Не буду
пересказывать тебе всего нашего разговора, а сообщу лишь вкратце, что именно
мне удалось узнать в тот день.
У большеносых не просто другие обычаи: у них вообще нет обычаев. Я не
хочу этим сказать, что им на все наплевать, что они не знают ни
нравственности, ни традиций (это - тема иного разговора); просто у них почти
нет обычаев, которые были бы обязательны для всех. Лишь в вещах маловажных у
них остались еще следы древних ритуалов. Что они должны означать, я так и не
понял. Наблюдать их я мог, между прочим, в те несколько дней, когда
достопочтенная вдовая матушка господина Ши-ми жила в нашем доме и позволяла
мне задавать ей вопросы. Так, она объяснила, что нехорошо проходить под
лестницей, оставлять открытыми ножницы, класть шляпу на стол или башмаки -
на постель. Тринадцатый день месяца большеносых (с фазами Луны он никак не
связан) считается неудачным; не столь неудачным, но тоже неблагоприятным
считается и пятый день Не Дэ-ляо {последний перед двумя днями отдыха). Если
же этот день случайно совпадет с тринадцатым днем месяца, то многие
большеносые предпочтут вообще не выходить из дома. Когда кто-то чихает, ему
говорят: "Будь здоров! " - почему, непо...
