Герберт Розендорфер. Письма в древний Китай
страница №6
..., и смысла в этом хаотическом движении я, сколько ни смотрю,уловить не могу, - а смотрю я в окно, отодвинув занавеси, довольно часто.
Теперь со мной рядом нет господина Ши-ми, и иногда, когда наступает вечер, а
у госпожи Кай-кун нет времени, меня в этой огромной Го-ти Ни-цзя охватывает
тоска по родине. Однако луне предстоит смениться еще несколько раз, прежде
чем я смогу вернуться. Не забудь зайти к вице-канцлеру.
Приветствую и сердечно обнимаю тебя. Твой далекий друг -
Гао-дай.
ПИСЬМО ВОСЕМНАДЦАТОЕ
(воскресенье, 10 октября)
Мой милый Цзи-гу,
в одном из последних писем я уже писал, что после частной жизни
большеносых решил познакомиться и с их общественной жизнью, то есть с их
жизнью в государстве. Это было одной из причин, почему я покинул дом
господина Ши-ми и перебрался сюда, в Го-ти Ни-цзя. Я уже успел познакомиться
с несколькими интересными людьми, но об этом позже. Сейчас я хочу рассказать
тебе о народных увеселениях.
Я давно понял, что ни господина Ши-ми, ни госпожу Кай-кун нельзя
считать типичными, распространенными примерами большеносых. Госпожа Кай-кун
-женщина высоко образованная, а господина Ши-ми, невзирая на странность
некоторых его взглядов, с полным основанием можно причислить к философам;
кроме того, он сведущ и в музыке. Нет, господин Ши-ми и госпожа Кай-кун
выделяются из общей массы большеносых, причем заметно. Впрочем, такие люди и
у нас выделяются из толпы.
На улице же толпится масса серых, груболиких людей с безрадостным
взглядом. Я уже говорил, что мысли большеносых легко прочесть по их лицам.
Почти на Всех лицах написана лишь нелюбовь к окружающему миру. Возможно, это
от коровьего молока, которое они употребляют столь неумеренно? Или же это
постоянное недовольство - результат их суетливой жизни, их неизбывного
стремления все шагать и шагать куда-то? А сами они этого просто не замечают?
Я и не предполагал, что у большеносых имеются народные увеселения;
однако они есть. Уверяю тебя: это еще хуже, чем даже их вечное недовольство.
С тех пор, как господин Ши-ми возил меня смотреть на эти увеселения, прошло
уже довольно много времени: это было еще до того, как я написал предыдущее
письмо. Они считаются крупнейшим празднеством года и длятся около половины
лунного месяца, объяснил он. Называют их "Праздником осенней Луны" и
проводят на огромном лугу неподалеку от центра города. Описать их
невозможно. За всю свою жизнь я, пожалуй, не видел вещи, которая вызвала бы
у меня большее отвращение. Тем не менее, я провел там несколько часов. Уже
издали было видно зарево над домами, точно там разгорался невиданный пожар.
Чем ближе мы подходили, тем громче и невыносимее становился шум. Хоть я и
привык передвигаться по городу без всякого страха, здесь я вынужден был
крепко ухватиться за рукав господина Ши-ми. Со всех сторон на меня
обрушивались визг, треск, звон, издаваемые тысячами бубенцов, барабанов и
трещоток. Оказалось, это - музыка. Чтобы расслышать друг друга, нам
приходилось кричать во все горло. - "Что сказал бы мастер Бэй Тхо-вэнь, если
бы услышал все это?" - прокричал я. - "Он же был глухой! " - крикнул
господин Ши-ми мне в ответ. - "Да, теперь я понимаю! " - воскликнул я.
Сначала я просто ничего не видел. Когда же глаза мои привыкли к
слепящему, мелькающему и вспыхивающему свету бесчисленных ламп, я разглядел
огромные вертящиеся колеса и парящие в высоте качели; в них болтались
большеносые, одержимые отчаянной храбростью - или, скорее, самоубийственным
желанием узнать, что чувствует выпущенный из пращи камень. Кругом воняло,
ибо эти увеселения, очевидно, подразумевают и возможность справлять нужду
везде, где бы она ни дала о себе знать, а поскольку важнейшим из увеселений
большеносые считают поглощение неограниченного количества Бо-шоу и Малюй, то
и опорожняться им приходится часто и помногу.
Я, конечно, отказался от удовольствия поездить на гигантском колесе или
болтающихся цепях. Но после того, как я, - все еще крепко держась за рукав
моего верного друга, - в течение почти целого часа осматривал это
празднество, мне ничего не оставалось, как последовать за господином Ши-ми в
одно из "питейных заведений". Это оказался огромный шатер, где из-за
человеческих испарений пахло, как в конюшне. Группа музыкантов на небольшом
возвышении в середине шатра исполняла громкую и резкую музыку, не имеющую
ничего общего с музыкой мастера Бэй Тхо-вэня. Большинство людей было одето в
странные зеленые одежды, а на головах у них были смешные маленькие шляпы31.
Невероятно толстые служанки, которых, по словам господина Ши-ми, долго учат
одному-единственному трюку - носить в руках по десять, двенадцать и больше
кружек "Бо-шоу" одновременно, пробирались от стола к столу, раздавая кружки.
Платить надо сразу. Большеносые - многие со странными украшениями, бумажными
цветами или хвостиками каких-то животных на шляпе - хлопали себя по бедрам и
вопили без видимых причин. Не успеет служанка принести кружки, как они,
широко разинув рот, уже опрокидывают их целиком себе в глотку. Через
определенные промежутки времени музыканты, и без того заглушающие своей
музыкой все на свете, исполняют одну и ту же короткую, но, судя по всему,
чрезвычайно любимую публикой песню, смысл которой остался мне не совсем
ясен. Сначала они выкрикивают какие-то, слова, после чего следует три
страшных удара по огромному барабану. По этому знаку все поднимают свои
Бо-шоу, и каждый заливает в себя столько, сколько может поглотить за один
раз. Затем все начинают дико вопить и звать служанок, чтобы те принесли
новые кружки. Тогда в шатер с улицы вкатывают огромные бочки, и здоровенные
демоны в кожаных фартуках, с ладонями, как лопаты, протыкают эти бочки в
известных местах, чтобы жидкость хлынула в кружки.
Ясно, конечно, что захмелевшие большеносые в самом скором времени
начинают спорить друг с другом или с подносящими кружки служанками. Этот
спор моментально переходит в драку, и тогда появляется еще один демон с
руками-лопатами: он хватает смутьяна, беспомощно болтающего ногами, и
вышвыривает из шатра вон. Все это сопровождается более или менее
сочувственными воплями его товарищей, после чего музыканты снова заводят
любимую песню, и все подхватывают ее грубыми, низкими голосами.
Продолжается это примерно до полуночи; тогда свет в шатре гасят и бочек
больше не вкатывают. Одни из большеносых к тому времени уже лежат под
столами, другие же, совсем опьянев, принимаются колошматить кружками по
столу, требуя еще Бо-шоу. Но им не дают. Следует воздать должное мудрости
городской управы, ограничивающей распитие этого напитка, - очевидно, из
страха перед тем, что иначе большеносые разнесут весь город. Музыканты тоже
собирают свои инструменты. В шатре раздаются лишь брань да отрыжка пьяных.
Наконец они расползаются по домам.
Пошли и мы, ступая с осторожностью, чтобы не угодить в дерьмо или
блевотину; я был совершенно оглушен. Большеносые же выдерживают все это
четырнадцать дней подряд. Видимо, таким образом они пытаются забыть о своем
недовольстве или изгнать его из своей души силой. Некоторые - из тех,
конечно, кто еще способен держаться на ногах, - бросают в воздух шапки и
издают громкие нечленораздельные крики. Многие садятся в свои повозки Ма-шин
и нередко наезжают на дерево, вызывая у остальных неудержимый хохот. Таковы
увеселения большеносых. Я спросил господина Ши-ми: неужели ему это тоже
нравится? Нет, отвечал он, ему просто хотелось, чтобы я увидел и это, ведь я
хочу узнать о них побольше. Что ж, в этом он прав.
Другое подобное празднество устраивается, по словам господина Ши-ми,
зимой. В отличие от "Праздника осенней Луны", от которого можно уклониться,
Просто не пойдя на него, этот праздник происходит везде, так что избежать
его нельзя. Я его тоже еще застану, предупредил он меня. Подробности он,
впрочем, рассказывать не стал.
Сейчас, когда я пишу эти строки, "Праздник осенней Луны" уже
завершился. Заканчивают его так же быстро, как и начинают. Большеносые
ломают питейные шатры и увеселительные заведения, собирают и УВОЗЯТ обломки.
На лугу остаются лишь кучи мусора и дерьма. Как они поступают с ними, я не
знаю. Вероятно, они полагаются на дожди, идущие здесь достаточно часто, так
что к началу следующего "Праздника осенней Луны" все будет смыто. С дерьмом
же, лежащим на улицах города, происходит, по моим наблюдениям, следующее.
Большеносые в своих повозках Ма-шин ездят по нему с огромной скоростью, оно
раздавливается, измельчается и в конце концов уносится ветром. От этого-то
воздух и полон жирной копоти, к которой сами большеносые, впрочем, давно
привыкли. Меня удивляет лишь, как ее выносят животные и растения. Я много
думал над этим, но ответ на свой вопрос нашел только позавчера. Дело в том,
что позавчера я в горнице постоялого двора познакомился с одним чрезвычайно
интересным человеком. Представь себе: просторная горница, состоящая,
собственно, из нескольких выложенных коврами, соединенных друг с другом
лесенками и мостиками маленьких, очень уютных горенок, и всюду столики и
удобные кресла. Ими может воспользоваться любой из гостей. Время от времени
появляются слуги и спрашивают, не изволит ли гость чего-нибудь пожелать. Я
люблю сидеть в этих горенках, потому что людей здесь всегда довольно много
(среди них есть и женщины), так что мне есть за чем понаблюдать, да и беседы
завязываются легко.
Так я и встретился позавчера здесь, внизу, с одним господином, который
показался мне не принадлежащим к самому примитивному типу большеносых. Он
был велик ростом, как почти все большеносые, и у него была могучая черная
борода. Когда я вошел в горницу, он уже сидел там и читал книгу. Свободных
столиков не было, поэтому я подошел к нему, сделал одну треть поклона и
спросил:
- Позволит ли высокопочтенный бородатый мандарин, чье добросердечие и
долготерпение несомненно заслуживают восхищения даже далеких правнуков,
недостойному представителю далекого и малозначительного народа осквернить
своим присутствием чистейший воздух, незримо парящий над этим замечательным
столиком?
Бородатый господин поднял глаза, поглядев на меня сначала с некоторым
недоумением, но потом показал зубы и произнес: "Пожалуйста". - Вот и все,
что он сказал: "Пожалуйста". Формулами вежливости большеносые пренебрегают.
Мне это давно известно; я знаю также, что мои вежливые выражения - хотя я,
как ты мог заметить хотя бы по вышеприведенному обращению, и так сокращаю их
почти до неприличия, - непонятны большеносым и вызывают у них скорее
отрицательные чувства. Однако отвыкнуть от привычки к вежливой речи я не
могу, да и не хочу этого делать. Я не нахожу в себе сил отказаться от тех
принципов, которые были заложены воспитанием и бессмертным (хотя могу ли я
теперь хоть что-то назвать "бессмертным"?) учением Кун-цзы. Перевоспитать
жителей этого мира я не надеюсь; просто я так чувствую себя лучше. То же
самое я сказал и госпоже Кай-кун, когда она попросила меня хотя бы во время
любовного акта не употреблять формул вежливости и хвалебных описаний тех или
иных частей ее совершенного тела.
Итак, бородатый господин сказал "пожалуйста", и я, сделав еще один
поклон, сел. Когда подошел слуга, я заказал себе напиток, полюбить который
успел уже здесь, в Го-ти Ни-цзя: он красного цвета, довольно крепок и
называется "Кан Ба-ли"32. Бородатый господин сначала продолжал свое чтение,
но когда я извлек из маленького кожаного футляра (прощальный подарок
господина Ши-ми) одну из благоуханных огненных жертв моего любимого сорта
"Да Ви-доу" и зажег ее, он вновь оторвался от книги и с видимым
удовольствием потянул носом. Я предложил и ему взять себе одну "Да Ви-доу"
из моего футляра. Он с благодарностью согласился, и у нас завязалась беседа.
Потом мы заказали еще бутылку Шан-пань.
Этот господин - он и по сей день живет в Го-ти Ни-цзя, я часто его
вижу, - мастер по выращиванию леса. Родом он из одного города на севере; там
есть особая школа лесников, в которой он учитель. В Минхэнь же он прибыл,
чтобы поучиться самому. Его имя, сказал он, мне наверняка не удалось бы не
только запомнить, но и выговорить, а потому мне лучше называть его дружеским
именем. У большеносых вообще имеется, по крайней мере, два имени: одно
официальное и еще одно, а иногда два неофициальных, Которыми их называют в
кругу друзей. Так, у господина Ши-ми это имя, Ши-ми (или Шу Ши-ми), и есть
официальное, дружеское же его имя - Ма'си Май-лян - так его называют,
например, друзья-музыканты. А достопочтенная вдовая госпожа матушка зовет
его Пу П'си. Официальное имя его достопочтенной вдовой госпожи матушки тоже
Ши-ми, дружеское же имя у нее Е Гань-на, однако господин Ши-ми называет ее
Ма-ма. У госпожи Кай-кун тоже есть дружеское имя: А Га-та. Других дружеских
имен у нее нет. Правда, я зову ее "Весенним миндальным деревцем на утренней
заре". Но это так, к слову.
Бородатый господин предложил, чтобы я для простоты величал его
дружеским именем Юй Гэнь.
С мастером Юй Гэнем - на это звание он, очевидно, имеет полное право, -
мы говорили о той копоти, которая загрязняет здешний воздух.
Да, это большая проблема, согласился Юй Гэнь-цзы, однако большеносые
долго ее не замечали. В ответ на мой вопрос, как выносят эту копоть животные
и растения, он сообщил, что о животных он ничего сказать не может, потому
как в них не разбирается, зато хорошо разбирается в деревьях, а с ними дело
обстоит действительно очень плохо. Они этой копоти не выносят, точнее: уже
не выносят. - А что с ними происходит? - спросил я. - Как что? - отозвался
мастер Юй Гэнь. - Они гибнут. Сначала желтеют и увядают, опускают ветви, а
потом умирают и валятся на землю. Первыми гибнут хвойные (они, считай, уже
погибли), потом - лиственные деревья. Если бы мы с вами выехали за город,
сказал он, то нам недолго пришлось бы искать, чтобы обнаружить в лесу такие
проплешины и прогалы, увеличивающиеся с каждым годом. Еще немного, возможно,
всего несколько лет - и говорить придется уже не о прогалах, изредка
попадающихся среди здорового леса, а об уцелевших островках зелени посреди
безжизненного чернопенья. А еще через несколько лет не станет и их.
Дело в том, что большеносые, в своем безумном стремлении шагать куда
глаза глядят, в течение десятков и даже сотен лет сбрасывали на лес и вообще
на природу все свои отходы. - Деревья, они же не могут крикнуть и позвать на
помощь, - говорил Юй Гэнь-цзы. - Они лишь жалобно шелестят своими листьями.
Вот их и насиловали все кому не лень. Они мужественно боролись, но настал
миг, когда все их силы оказались исчерпаны. Пройдет еще немного времени, и у
нас, скорее всего, больше не будет леса.
- Что же делается, чтобы предотвратить это? - спросил я.
- Ничего не делается, - махнул рукой мастер Юй Гэнь, - Правда, мы - я и
мои товарищи, - выступаем, кричим, так сказать, от имени деревьев, но те,
кто эту грязь производит, сильнее нас, все министры их друзья-приятели.
- Вот оно что, - сказал я. - Понимаю. Министры продажны.
- Да, - подтвердил мастер Юй Гэнь.
- Я так и думал, - продолжал я. (Мир и в этом ничуть не изменился, -
добавил я про себя.) Министры по-прежнему продажны. Старая история.
Очевидно, дурное способно пережить века и даже тысячелетия. Пожар уничтожает
дом, но клопы остаются.
- Да, так оно и есть, - проговорил мастер Юй Гэнь. - У леса осталась
только одна надежда: министры любят охоту (значит, и тут ничего не
изменилось). Охота считается господским, благородным занятием, своего рода
привилегией. И если в один прекрасный день, - тут Юй Гэнь-цзы поднял руку, -
лес начнет гибнуть и там, где охотятся министры, если там не станет больше
косуль и оленей, на которых они могли бы охотиться, тогда, возможно, и
министры захотят что-то предпринять для спасения леса. Однако тогда, скорее
всего, будет уже поздно.
Я ощутил к Юй Гэнь-цзы глубокую симпатию.
- Я знаю, - сказал я, - что у вас нет ни императора, ни вана, который
мог бы дать по рукам этим продажным министрам, а то и обезглавить одного или
двух из них... - Мастер Юй Гэнь засмеялся.
- Но уверяю вас, - продолжал я, - что казнь продажного министра часто
бывает поистине чудодейственным средством! Мира, правда, этим не
переделаешь, но зато министры потом несколько лет подряд опасаются брать
взятки.
- Вы говорите так, сказал он, - точно прибыли из другого мира. - Я
промолчал. Мне не хочется открывать свое истинное происхождение слишком
многим.
Сейчас о нем знают только господин Ши-ми и госпожа Кай-кун; ими я хотел
бы пока и ограничиться. Кроме того, я еще слишком мало знаю почтенного Юй
Гэнь-цзы, чтобы составить о нем достаточно полное мнение.
- Вы правы, у нас больше нет императора, который мог бы дать по рукам
продажным министрам, да и министра у нас казнили в последний раз... Очень
давно. Лет сто пятьдесят назад.
- Это слишком давно, - заметил я.
- Кроме того, наш последний император и сам был невежественным тупицей.
- Ви-гэй Деревянноголовый? - уточнил я.
- А, вы знаете историю, - сказал он. - В общем, сейчас наша
политическая система основывается на том, что император - это сам народ.
- Тогда, - предположим я, - возможно, эта система плоха?
- Нет, - возразил мне господин Юй Гэнь очень серьезно, - система не
плоха. Плохи люди.
- Мудрецы учат, - начал я и поправился: - Я имею в виду наших древних
мудрецов; они учат, что хороша только та политическая система, которая на
плохих людей и рассчитана.
- На плохих или на глупых?
- Что касается политических систем, - сказал я, - то здесь наши мудрецы
уравнивают плохих и глупых. Однако вашему миру эти принципы, конечно,
кажутся устарелыми. Вы уважаете лишь новые принципы.
Прости, мой милый Цзи-гу, но меня прервали. Свои письма я пишу теперь
то у себя, наверху, то здесь, в нижней горнице. Те страницы, которые ты уже
прочел, я писал внизу. И тут пришел господин Юй Гэнь и с большим
любопытством заглянул в мою рукопись - большеносые ведут себя весьма
непосредственно, к чему здесь волей-неволей приходится привыкать, - впрочем,
он лишь выразил свое восхищение красивыми иероглифами, которые остались для
него, по его словам, "Ки Тайской грамотой". Я сказал ему, не солгав, что
пишу письмо далекому другу. Он сообщил, что хочет сегодня вечером посетить
одну общественную харчевню, где бывают танцы, и предложил мне пойти с ним.
Поскольку я считаю своим долгом знакомиться со всем, чего не знаю, я принял
его приглашение. Поэтому я заканчиваю свое письмо. Завтра я положу его на
почтовый камень. Возможно, на нем будет лежать письмо от тебя. Мастер Юй
Гэнь уже ждет, меня внизу. Крепко обнимаю тебя -
Твой Гао-дай.
ПИСЬМО ДЕВЯТНАДЦАТОЕ
(понедельник, 11 октября)
Мой дорогой Цзи-гу,
уж и не знаю, к чему отнести виденное мною вчера - к частной жизни
большеносых или к общественной. Я снова сижу в Го-ти Ни-цзя, в нижней
горнице; полдень еще не наступил. С мастером Юй Гэнем мы уже виделись: мы
вместе завтракали. Однако после этого он снова направился к себе, чтобы
попросить горничную поставить ему холодный компресс на голову. Не то что бы
он был со мной нелюбезен, скорее просто скуп на слова. Сегодня утром он
должен был пойти на лекцию, которую читает один его товарищ, тоже лесник. Но
здоровье, сказал господин Юй Гэнь, важнее, и вообще в течение ближайших
четырех часов его лучше не будить. Я выразил ему глубокое сочувствие,
сообщив, что и сам чувствую себя не лучшим образом.
Однако письмо я все же решил написать и после обеда отнесу его на
почтовый камень вместе со вчерашним.
Итак, вчера мы с мастером Юй Гэнем отправились из нашего уютного
обиталища, именуемого Го-ти Ни-цзя, в общественную харчевню, расположенную
не слишком далеко отсюда. Господин Юй Гэнь сказал, что считает меня своим
гостем, а потому приготовил для меня сюрприз. Вечер был тих и прекрасен. Мы
шли по городу пешком, беседуя о различных предметах. Сюрприз, обещанный мне
почтенным Юй Гэнь-цзы, прекрасно ему удался; правда, он оказался несколько
грубоватым, вполне в духе мастера Юй Гэ-ня, так что я (даже учитывая общую
грубость характера большеносых) мог бы принять это за неотесанность, если бы
не те искренность и сердечность, с которыми мастер Юй Гэнь относится ко мне.
Кроме того, я едва не угодил в весьма неловкое положение, о чем мастер Юй
Гэнь, правда, не догадывался, ибо ему ведь не известно, откуда я прибыл в
действительности.
Неожиданности начались уже при входе в харчевню. Среди обычных надписей
на языке большеносых я вдруг заметил наши иероглифы! Да-да, читай и
удивляйся, здесь, в этом далеком времени и не менее далеком краю я прочитал
два знакомых слова: "Большой дом". Иероглифы были совершенно такие, же, как
мы их привыкли видеть. Заметив мое удивление, Юй Гэнь-.цзы лукаво улыбнулся
и поманил меня внутрь. Вне себя от изумления вглядывался я в лица
находившихся там людей: вон тот, и тот, и этот без всякого сомнения обладают
признаками и чертами, отличающими жителей Поднебесной, хоть и одеты в платья
большеносых! Я решительно не знал, что делать и, несмотря на приятное
волнение, охватившее меня при воспоминании о родине, хотел было сразу бежать
оттуда. Мне показалось, что я разоблачен. Но я сказал, себе: то, что я
совершил, то есть мое путешествие сюда, есть хоть и необычное, но никоим
образом не преступное деяние, а потому у меня нет причин опасаться
разоблачения, пусть даже оно и было бы мне неприятно.
Один из слуг с готовностью подскочил к нам (людей в харчевне было"
немного) и, конечно, тут же признал во мне "земляка". Земляк-то я, положим,
земляк, да только не современник. Он заговорил со мной, однако я почти
ничего не понял. Но тут мне повезло: оказалось, что родом он из Гуаньчжоу
(,и изъясняется на тамошнем диком наречии. Так я и объяснил, господину Юй
Гэню, который на это понимающе кивнул: "А-а".
Так что эту ловушку я обошел (прочие слуги оказались все родственниками
первого, то есть тоже были родом из Гуаньчжоу), и мы уселись за столик.
Харчевня была нарочно устроена в духе Срединного царства, и это
подражание следует признать довольно-таки удачным - если не считать
иероглифов, нарисованных на стенах: при чтении получалась полнейшая чепуха.
Так, на одной стене было написано: "Кролик, родившийся в Кундэ, не ест
майских жуков", а на другой: "Белена с рисовым вином и женщина - старый
корабль". Не удержавшись, я спросил слугу (на языке большеносых, ибо он
понимал меня еще хуже, чем я его), что должны означать эти изречения. Он
смутился и сообщил извиняющимся тоном, что писал их по заказу некий художник
из большеносых, срисовывая из одной книги и не понимая смысла. До сих пор
никто не обращал на это внимания; когда же кто-либо из большеносых
интересовался, что там написано, ему отвечали, что это изречения великого
Кун-цзы. За подобную наглость мне следовало бы опрокинуть котел с рисом ему
на голову. Однако ради господина Юй Гэнь-цзы, находившего все это скорее
-забавным, я не стал этого делать.
Сама же харчевня... Как бы тебе объяснить? Похоже, что ее отделывали
мастера, имевшие некоторое, хотя и очень отдаленное представление о блеске и
величии нашей эпохи. Резьба на перильцах действительно напоминала нашу, а
вазы, расставленные в нишах, можно было бы принять за слегка огрубленные
копии изделий нашего времени, - если не слишком вглядываться, конечно. Моя
надежда, что здесь я смогу наконец поесть собачьей печенки, не оправдалась.
Я ел курицу. Курица была приготовлена способом, немного похожем на наш; рис
тоже. Кроме того, я с большим удовольствием и радостью обнаружил, что ни в
одном блюде не было коровьего молока или его производных. Я был рад узнать,
что кулинарному искусству наши правнуки все-таки не дали погибнуть
окончательно. Шан-пань у них тоже был. Однако, несмотря на все это, я
вздохнул с облегчением, когда мы наконец покинули этот странный "Большой
дом".
Мы вышли на улицу. Я уже писал тебе о разделении месяцев на Не Дэ-ляо и
о повторяющихся днях отдыха. Вчера был как раз такой день, "день Солнца", в
который все лавки закрыты, а большеносые бесцельно бегают по лугам и паркам.
К вечеру беготня стихает; и город кажется вымершим. И, если бы я не боялся
оскорбить этим высокое понятие поэзии, я сказал бы, что в эти часы над
городом витает ее тень. Слышен даже плеск воды в ручьях, однако шум
проносящихся мимо редких повозок Ма-шин - именно оттого, что он так редок и
неожиданен?, - нарушает эту мирную картину.
Вчера и был как раз такой вечер. Когда господин Юй Гэнь и я вышли на
улицу, было уже темно. В городе это ничего не значит, потому что, во-первых,
у большеносых на всех улицах установлены самозажигающиеся фонари. Они висят
на высоких, как деревья, мачтах, натыканных всюду, и превращают таким
обра-зом ночь в день. Дело это, очевидно, столь же разорительное, сколь и
противоестественное, однако одно преимущество у такого освещения все же
есть: при нем не спотыкаешься. Во-вторых, у здешних торговцев имеется
привычка, я тебе уже говорил, - раскладывать все свои товары в окнах лавок и
освещать их самым бесстыдным образом - даже тогда, когда сами лавки закрыты
и купить ничего нельзя. Этого я до сих пор не могу понять: как можно не
уважать себя настолько, чтобы похваляться перед всеми своими заслугами или,
как в данном случае, богатством? Если бы презрение ко всем продающим не было
привито мне с юности учением великого Кун-цзы, я бы приобрел его здесь очень
быстро.
- Н-да, - произнес господин Юй Гэнь-цзы. Это слово не из нашего языка,
хотя и звучит похоже; большеносые употребляют его, когда хотят сказать, что
не знают, чего бы им предпринять. - Н-да. Куда бы нам пойти? - С высоты
своего огромного роста он оглядел улицу, вертя могучей черной бородой во
всех направлениях. Я предложил нанести визит госпоже Кай-кун, сообщив, что
недавно получил позволение приобрести для нее белое шелковое одеяние,
употребляемое в качестве штанов, тонкое, как паутинка, с изящным узором
золотистого оттенка: при соответствующем освещении оно подчеркивало бы
богатство форм ее несравненного тела еще лучше, чем уже упоминавшееся мною
платье с волнистым узором. Пообещав, что госпожа Кай-кун, наверное, не
откажет мне в просьбе появиться перед нами в этом одеянии, я постарался как
можно красочнее описать те поэтические ощущения, которые вызывает вид ее
прекрасного тела; рассказал я и о кошке по имени Мудрец Му.
- Да нет, не надо, - возразил мне господин Юй Гэнь-цзы. - В конце
концов, туда-то мы всегда успеем. Давайте лучше сначала зайдем вон туда и
зальем за воротник пару кружек. - Это - одно из любимейших выражений мастера
Юй Гэня. Его не следует понимать буквально; оно означает лишь "выпить
чего-нибудь прохладительного".
Мы пересекли широкую площадь и зашли в другую харчевню; она была очень
большая, и пахло в ней почти так же, как в питейном шатре на "празднике
осенней Луны". Мастеру Юй Гэню непременно хотелось, чтобы я выпил с ним один
Ма-люй, но я, сделав четверть поклона, решительно отказался. Поэто му он
выпил свой Ма-люй без меня, причем не одну, а целых три кружки, с
невероятной скоростью влив их в себя одну за другой. Не знаю, как это
удается большеносым. У нас человек просто лопнул бы, поглотив такое
количество жидкости. Но господин Юй Гэнь был доволен. Пена от напитка Ма-люй
осталась у него на бороде, и он смахнул ее с видимым удовольствием. Я пил
виноградное вино. Точнее сказать, я заказал слуге бокал вина, который он
передо мной и поставил. Я лишь пригубил немного, но пить не стал. Вино было,
невероятно терпкое. Мне показалось даже, что ногти на руках и на ногах у
меня втягиваются обратно, в тело. В харчевне было очень шумно. Группа
музыкантов играла изо всех сил. Кто-то даже пел, но пели плохо. Чтобы хоть
немного ослабить этот ужасный запах, мы зажгли себе по одной Да Ви-доу.
Когда они додымились до конца, мы покинули это заведение.
В харчевне господин Юй Гэнь-цзы снова заговорил со мной о проблемах
лесоводства, столь его волновавших. Все это очень непросто, сообщил он со
вздохом, и поинтересовался, как обстоит дело с этим у нас, в Ки Тае. Он,
разумеется, принимает меня за гостя из теперешнего Срединного царства. Это
вполне естественно. Со свойственной ему непосредственностью он уже несколько
раз спрашивал, чем я занимаюсь, затем и надолго ли прибыл в Минхэнь. Я
отвечая уклончиво. О состоянии лесоводства в Срединном царстве он спрашивает
меня достаточно часто. Все связанное с этим его очень волнует. Его,
оказывается, уже несколько раз приглашали туда, но он по разным причинам не
мог поехать, о чем искренне сожалеет. Конечно, я никак не мог удовлетворить
его любопытство относительно состояния лесоводства в современном Срединном
царстве, а потому и тут вынужден был давать уклончивые ответы. Это вызывает
у меня все большую досаду, а главное - лишает возможности самому задавать
вопросы.
В следующей харчевне, куда мы зашли, его снова разобрало любопытство.
- Вы откуда приехали? - спросил он. - Из Ки Тая, - ответил я. - Да, я
знаю, - продолжал он, - а город какой? - Я ответил - возможно, несколько
необдуманно, но мне не хотелось слишком отклоняться от истины: Кайфын. - Он
достал из кармана маленькую книжечку и, найдя в ней какую-то запись,
спросил: - Знаете ли вы мастера-лесовода из Академии ученых в Бэйцзине по
имени Цзян Цзяо-юй? Это - лучший лесовод Ки Тая; он-то и приглашал меня
приехать. - Конечно, я не знаю никакого правнука по имени Цзян Цзяо-юй,
родившегося на тысячу лет позже меня. (Кстати, Бэйцзин, который большеносые
называют "Пекином", и соседние северные земли снова вошли в состав Срединной
империи: благодарение Небу, в этом будущем нашлось хоть что-то, способное
нас порадовать. Ныне Бэйцзин - столица Поднебесной). ( Я ответил: - О, да.
Правда, я еще не имел чести познакомиться с ним лично, но слава о нем как о
заслуженнейшем и достойнейшем мастере по выращиванию леса дошла и до моих
скромных ушей.
Любой человек нашего времени мог сделать из такого ответа лишь один
вывод: я впервые в жизни слышу об этом человеке. Однако большеносые все
понимают по-своему. Мастер Юй Гэнь страшно обрадовался, несколько раз
хлопнул меня ручищей по плечу и возопил: "Так это же замечательно! Давайте
ему завтра позвоним".
"Позвонить" означает здесь не какое-то культовое действие, а тот самый
способ разговаривать с людьми на расстоянии при помощи репкообразного
прибора, называемого Тэ Лэй-фань, о котором я тебе уже писал.
- Позвоним господину Цзян Цзяо-юю? - воскликнул я. - В Пекин? Разве
такое возможно?
- А что ж тут такого, - удивился мастер Юй Гэнь. - Это, конечно, займет
больше времени, чем обычно, пока дозвонишься, то да се, но невозможного в
этом ничего нет. Разве вы сами, будучи здесь, ни разу не позвонили в Пекин,
то есть домой?
Но я уже взял себя в руки. - Да-да, конечно, - сказал я, - как я мог
позабыть об этом! Конечно, я уже звонил домой, и не раз.
- Ну и отлично, подытожил он. - Вот мы завтра и позвоним Цзян Цзяо-юю.
- Но я даже не знаком с этим человеком, хотя ни в коей мере не
сомневаюсь в его высоких лесоводческих заслугах! - испугался я.
- Это ничего, - успокоил меня мастер Юй Гэнь, - он мой друг, вам
достаточно будет только назвать мое имя, чтобы он все понял.
- Ну хорошо, - вынужден был согласиться я. - Завтра позвоним. - Я очень
надеялся, что к завтрашнему дню он забудет об этой своей затее.
Мы вышли из этой второй харчевни (точнее сказать, питейного заведения)
Было уже поздно, и я подумал было, что теперь мы направим свои стопы к нашей
Го-ти Ни-цзя. Потом-то мы, конечно, так и сделали, но сейчас господин Юй
Гэнь нежно взял меня под руку, наклонился, так что его полукруглая борода
пощекотала мне щеку, и произнес: "А теперь пойдем в "Райский сад! "
Это имя здесь совершенно незаслуженно носит еще одно питейное
заведение.
Внутри заведения было довольно темно; чтобы пропустить нас внутрь,
одетому в черное слуге пришлось отодвинуть занавес из тяжелого красного
бархата. Там стояли шаткие столики на тонких ножках и не менее шаткие
„ стулья с позолоченными спинками; пахло камфорой и лимоном.
Посетители, судя по всему, заглядывали сюда редко, и я счел своим долгом
предупредить господина Юй Гэнь-цзы:
- Да простит высокопочтенный друг и непревзойденный мастер разведения
леса мою нескромность и неосведомленность, но мне кажется, что мы здесь
единственные гости; а поскольку даже моя слабеющая память сохранила
некоторые сведения о привычках слуг подобных заведений, не говоря уже об их
хозяевах, то, боюсь, что они не замедлят возместить с нашей помощью все
убытки, которые, очевидно, несет их замечательная харчевня.
В ответ господин Юй Гэнь-цзы сообщил, что на это он может плюнуть с
самого высокого дерева (этим выражением пользуются не только лесники, но
вообще все большеносые, когда желают сказать, что им "все равно"), потому
что вчера получил неожиданно много денег за прочитанную лекцию, которые и
намерен пропить вместе со мной.
Впрочем, когда глаза мои привыкли к полутьме, я заметил в харчевне и
несколько других гостей, хотя их действительно было немного, самое большее
человек десять, и все мужчины. Они сидели в выстланных бархатом нишах и
глядели прямо перед собой. В углу стояла скамья, на которой, лениво
развалясь, сидели дамы, очевидно не принадлежавшие к числу гостей, а
являвшиеся именно тем, за что их единственно и можно было принять, даже
будучи чужим в этом мире. Когда они заметили нас, одна из них поднялась с
места и направилась к нам, потягиваясь и покачивая бедрами. Подошедший слуга
поинтересовался, хотим ли мы иметь компанию. - Нет, - покачал головой мастер
Юй Гэнь, - возможно, попозже. - Слуга сделал ей знак, и она, состроив кислую
мину, вернулась на место.
В этой харчевне тоже были музыканты. Я насчитал троих. Играли они, к
счастью, не очень громко, но очевидно без любви к своей музыке. Слуга отвел
нас в одну из бархатных ниш, и господин Юй Гэнь заказал бутылку Шан-пань.
Вдруг в харчевне стало еще темнее, и музыка смолкла. Открылся большой
бархатный занавес, и маленький человек, похожий на жабу, вышел
поприветствовать нас, то есть гостей, сидевших в нишах. Прозвучало это
приветствие довольно жалко, после чего он объявил о начале представления -
как я понял, акробатического. Музыка заиграла снова, и на сцене появилась
дама в серебристом платье; она принялась петь, хотя совершенно не умела
этого делать. Через некоторое время она стала сбрасывать с себя одну за
другой части одежды (не прекращая пения), бросая их к нам, в ниши. Все ее
одежды были серебристого цвета; взять их на память, однако, нельзя было,
потому что по залу ходил слуга и собирал их. Петь она не прекратила даже
тогда, когда разделась совсем; она пела, держа перед своим треугольным
садиком наслаждений большую серебряную розу. Закончив свою песню, слов
которой я не понял, она бросила в зал и эту розу, а сама, подпрыгивая,
удалилась за сцену.
Господин Юй Гэнь-цзы и другие гости захлопали в ладоши. Я не удержался
и спросил, неужели ему и вправду понравилось это зрелище. Он ответил:
"Годится".
Таких номеров было несколько; между ними были довольно длинные паузы.
Ни один из них не был по-настоящему акробатическим. В основном это было
раздевание - с пением или без. Одна дама была очень толстой, и раздевала ее
собака, тоже толстая. (Такую собаку, конечно, нет смысла убивать и есть,
потому что учить собаку раздевать дам - дело очевидно крайне дорогое и
долгое). Всякий раз, когда собака зубами стаскивала с дамы что-нибудь, та
взвизгивала, а собака убегала с захваченной вещью за сцену, Сама собака все
время молчала. Раздевшись наконец донага, женщина улеглась на диван,
положила собаку себе между ног и застонала. Я засмеялся, и какой-то господин
из соседней ниши прошипел мне: Тс-с! "
Единственный номер, заслуживающий названия акробатического, состоял в
том, что мужчина в крохотных штанах померанцевого цвета засунул палец в
стоявшую на полу бутылку, а потом, балансируя на одном этом пальце, задрал в
воздух ноги. Затем на сцену вышли три дамы, и он свободной рукой с большим
трудом долго раздевал их; они же все время приплясывали.
Другая дама, вышедшая на сцену уже совсем без одежды, засовывала себе в
рот маленькие белые шарики, возвращая их затем совершенно неописуемым
образом на свет божий; наверное, она просто делала вид, что извлекает их
снизу. Третья, одной рукой снимая с себя одежды, поддерживала другой поднос
с пятью бокалами, но поддерживала плохо: один бокал упал и разбился, и на
осколки уселась следующая обнаженная дама, которой даже пришлось прервать
свое представление, - она подняла крик и ушла с окровавленным седалищем.
Этот номер мне очень понравился, хотя я не думаю, чтобы он был задуман так с
самого начала.
В это время я заметил, что господин Юй Гэнь внимательно вглядывается в
соседнюю с нами нишу. Как следует рассмотрев того господина, который
прошипел мне "Тс-с! ", он наконец толкнул меня в бок и тихонько сказал:
"Смотрите! Это наш министр, один из самых знаменитых. Зовут его господин
Чжи, и у нас его считают варваром с юга и закоренелым мошенником." (
И тут я чуть не проговорился. Я сказал: "Да, это мне знакомо. У нас
тоже есть такие министры..." - При этом я, как ты легко можешь догадаться,
подумал о мандарине Тин-вэе, продававшем боевые колесницы военачальникам
северян и нажившем тем огромное состояние.
- Да, я знаю, - ответил господин Юй Гэнь-цзы, - у нас об этом писали. -
Очевидно, он сказал мои слова с известиями из теперешнего - Срединного
царства, где дела обстоят не лучше.
- Это он, мошенник и варвар Чжи, должен отвечать за загаженный копотью
воздух, - объяснил мне господин Юй Гэнь-цзы. - Правда, эту должность он
занимает не так давно; до него министром был некий господин Му, который хоть
и не был мошенником, - хотя, возможно, он просто умел устраивать свои дела
так, чтобы никто ничего не узнал, добавил господин Юй Гэнь, - однако и
пальцем о палец не ударил за все время своего правления.
- И что же сей высокопочтенный мандарин, хоть он и мошенник, - спросил
я, - делает для уничтожения копоти?
- О, он ее запрещает, - сообщил мастер Юй Гэнь. По его лицу я заметил,
что его слова не следует воспринимать всерьез.
- Запрещает копоть? И она слушается?
- Хороший вопрос, - засмеялся мастер Юй Гэнь. - Нет, она, конечно, не
слушается, но дело не в этом. Главное - не слушаются люди, ее создающие.
- Как? - поразился я. - Есть люди, нарочно создающие копоть и
выпускающие ее в воздух? Отчего же никто не пресечет их гнусную
деятельность?
- Вы говорите так, - вздохнул господин Юй Гэнь-цзы, - точно прибыли к
нам с Луны. - Я сделал вид, что не расслышал этого весьма опасного для меня
замечания. - Ну, что значит "нарочно": не совсем нарочно, конечно, хотя в
какой-то мере и нарочно. Да ведь у вас в Ки Тае проблемы те же самые, разве
что не в такой мере, как у нас.
Я понял, что должен, - если хочу узнать еще что-нибудь о столь
волнующих господина Юй Гэня предметах, - немедленно придумать какое-то
удобоприемлемое объяснение моему столь обширному незнанию. Самое простое,
конечно, было бы признаться ему в моем истинном происхождении. Но мне не
хотелось, да и теперь не хочется этого делать по одной простой причине: он
просто не поверил бы мне. В этом отношении он человек несколько иной, чем
господин Ши-ми и госпожа Кай-кун, которым я доверился. Дело не в том, что я
считаю мастера Юй Гэня недостойным доверия, просто он из тех людей, которые
способны уверовать во что-то, лишь потрогав это руками. Положим, я мог бы
предъявить ему компас и отвести к почтовому камню, показав, как на нем
исчезает пакет с письмами. Тогда бы он, конечно, поверил; однако, насколько
я его знаю, он тут же раззвонил бы об этом по всему городу (еще одно
выражение большеносых, означающее "рассказать чью-либо тайну всем"), полагая
к тому же, что делает мне большую услугу.
Поэтому я, выбирая слова и перемежая их лестными замечаниями в его
адрес, сообщил, что изучаю философию, в частности, учение великого Кун-цзы
имя мудреца с Абрикосового холма ему знакомо), Несколько последних лет я
потратил исключительно на философские размышления и чтение древних рукописей
в тиши уединения; события же, происходившие во внешнем мире, прошли как бы
мимо меня. Практически я жил отшельником.
Господин Юй Гэнь взглянул на меня с сомнением, однако больше
расспрашивать не решился.
- Считайте, что я действительно прибыл с Луны, - уточнил я.
- Тогда я даже не знаю, с чего начать, чтобы объяснить вам все это, -
сказал мастер Юй Гэнь. - На чем мы остановились?
- Вы изволили сообщить, что есть люди, более или менее нарочно
выпускающие копоть в воздух.
То, что он рассказал мне потом, передать на нашем языке невозможно. Он
употребил слова, для которых в нашем языке нет соответствий, потому что
-благодарение богу! - пока нет и вещей, этими словами обозначаемых: "О'к
Си-ди" "Су Фи-ди", еще какие-то "Цзе Ее Као"... Единственное, что я могу
хотя бы перевести тебе, это "уксусный дождь". Господин Юй Гэнь-цзы весьма
изумил меня, сообщив, что у них выпадают уксусные дожди. Я видел здесь уже
много грязи и вредных для здоровья вещей, сказал я, но чтобы с неба вместо
дождя лился уксус? Впрочем, зная положение вещей в этом мире, я бы,
вероятно, не удивился и этому.
- Нет, правда, - подтвердил он. Вместо дождя с неба падает уксус,
однако никто этого не замечает. Уксус, конечно, сильно разбавлен водой, так
что люди его не чувствуют, но деревьям он все-таки вредит. Именно кислые
дожди виноваты в гибели деревьев, в первую очередь - хвойных, о чем он мне
уже рассказывал. Если я хочу, он может мне показать - это совсем недалеко от
Минхэня, - как вместо леса остаются одни скелеты деревьев. Одни пеньки да
голые стволы, и редкие сорняки вместо травы. Настоящая кара небесная, потому
что дождь ведь падает с неба. Скоро так будет везде, где раньше был лес.
Нет, это, конечно, не кара небесная, в этом виноват человек, тупая скотина,
и в уксусном дожде тоже. А он - и господин Юй Гэнь-цзы потряс кулаком в
направлении бархатной ниши, где сидел министр-мошенник Чжи, который этого,
однако, не видел, ибо был поглощен зрелищем очередной обнаженной дамы,
изображавшей соитие с клювом попугая, - он знай себе сочиняет запреты, на
которые всем плевать!
Как я уже говорил, на наш язык я из этого могу перевести далеко не все.
Что такое Цзе Бе Као? Не знаю. В этом мире есть, очевидно, еще множество
вещей, которых я и в глаза не видел. Хотя это как раз, возможно, самые
важные вещи!
Единственное, что я могу как-то передать тебе сообразно смыслу
рассказа, а точнее, картины, которую господин Юй Гэнь нарисовал мне своим
грубым и неизящным, но зато весьма образным и живым языком: подобно
человеческому телу, извергающему наружу все, что его отягчает, - жидкости,
газы и прочие отходы, - общество (общество большеносых, должен уточнить я)
делает это прилюдно и безо всякого стыда.
- Получается, - пояснил господин Юй Гэнь-цзы, - извините за выражение,
все равно что если бы вы годами испражнялись на пол у себя в комнате, а
потом стали бы удивляться, откуда эта вонь и почему здесь невозможно жить.
Точно в такой ситуации находится и наше нынешнее общество.
- И вы думаете, что поделать с этим уже ничего нельзя? - осторожно
осведомился я.
- Да, иногда мне кажется, что время упущено безвозвратно, - подтвердил
он.
Мы покинули Харчевню Раздевающихся Дам - уходя, господин Юй Гэнь-цзы
уплатил служителю весьма немалую сумму. Было уже поздно, полночь давно
прошла. В задумчивом молчании шли мы к нашей Го-ти Ни-цзя. Пошел дождь. Я
вытянул руку и попытался рассмотреть упавшие на нее капли.
- Все правильно, - сказал мастер Юй Гэнь.
- Уксус? - уточнил я.
- Раньше, - сообщил господин Юй Гэнь-цзы, - я был оптимистом и только
иногда боялся, что уже поздно. Теперь же я лишь в редкие моменты надеюсь,
что можно еще что-то сделать.
В горнице постоялого двора мы распрощались.
Неужели я еще недостаточно насмотрелся на этот мир, задыхающийся от
копоти и грязи? Неужели мне еще не ясно, что он изо всех сил стремится
навстречу гибели? Пусть даже я не видел многого, что есть в нем, я уже мог
бы, а тем более хотел бы вернуться... Нанеся перед этим, конечно, прощальный
визит госпоже Кай-кун. Госпожа Кай-кун и великий Бэй Тхо-вэнь - единственные
проблески в этом мраке. Однако что толку в этих проблесках, если каждый час,
каждое мгновение приближает этот мир к краю пропасти? Таковы были мои
ощущения в этот вечер. Мне очень хотелось бежать отсюда немедля, но наш
компас, к сожалению, устроен так, что я не в состоянии -этого сделать.
Придется ждать, пока наступит условленный момент, а до этого, увы, еще
далеко.
Попробую хотя бы сделать для себя оставшееся время возможно более
приятным. Через, три дня мне предстоит навестить господина Ши-ми: их
Небесная четверица собирается снова. Я этому очень рад. А завтра госпожа
Кай-кун обещала отвести меня к человеку, изготавливающему станочки для глаз.
Она решила, что я должен заказать себе такой станочек, чтобы не испытывать
затруднений при чтении и не держать бумагу на расстоянии вытянутой руки.
От всей души обнимаю тебя, мой дорогой и любимейший друг. В надежде на
скорое возвращение -
твой Гао-дай.
ПИСЬМО ДВАДЦАТОЕ
(воскресенье, 17 октября)
Мой бесценный друг Цзи-гу,
здесь уже окончательно наступила осень. Листья меняют окраску. Сегодня
- первое осеннее новолуние. Никого из большеносых это не волнует. Когда я
сообщил об этом госпоже Кай-кун, она лишь слегка удивилась: "Правда?"
Большеносые утратили не только взаимосвязь с окружающим миром, но и чувство
необходимости такой взаимосвязи, а потому не воспринимают хаоса, в котором
живут, как хаос.
С другой стороны - если воспользоваться приемом большеносых, привыкших
не только вечно нестись то в одну, то в другую сторону, но и до
бесконечности вертеть любые предметы, рассматривая их со всех сторон, -
возможно, это и к лучшему, что им, живущим в хаосе, не дано его ощущать.
Разве тогда хаос, не воспринимаемый как таковой, не становится порядком?
Любой большеносый - если он, конечно, вообще задумывается над такими
вещами, - не преминет ответить на этот вопрос утвердительно. Однако и это
объясняется тем, что они утратили представление о связи вещей, заменив его
представлением о чрезвычайной важности собственной персоны. Мы же, благодаря
трудам великого Кун-цзы и его учеников, обладаем прочными знаниями об
округлости неба и о четырехугольности земли, о дне и ночи, о пяти сторонах
света, о четырех временах года и пяти видах злаков - хотя зачем я тебе
рассказываю, друг мой, ты и сам все это знаешь. Наш мир устроен безупречно,
как дом, возведенный искусным мастером, и хаоса в нем не возникает - по
крайней мере до тех пор, пока мы не забываем поддерживать порядок. Если же
мы захотим узнать, что есть истина, нам достаточно обратиться к великой
книге "Лунь Юй" или к бессмертному трактату "Ли-цзи"33.
Разумеется, и у нас не всегда был порядок. Людям нашего поколения это
известно даже слишком хорошо, ведь мы еще помним ужасы тяжких и
кровопролитных войн в эпоху Пяти Династий, конец которым положил лишь
благородный отец ныне царствующего императора, столь рано, к сожалению, от
нас ушедший. Чем объяснялись эти междоусобные войны? Все тем же хаосом. Тем,
что люди перестали придерживаться древних обычаев и нравов, что правители
бросили заботиться о воспитании народа, что младшие братья отказались
слушаться старших, а дети - родителей, и что на должности канцлеров, главных
писцов, тайных советников и мандаринов князья стали назначать не
достойнейших из достойнейших, а тех, кто громче кричал. Ну, а в том, что в
хаосе был повинен и этот трижды - нет, что я говорю, - три тысячи раз
проклятый буддизм, ни ты, ни я не имеем ни малейшего сомнения.
Но здесь я не хочу говорить об этом вредном, глупом и прежде всего
примитивном учении невежды по имени Будда, которое, к несчастью, уже шестую
сотню лет отравляет сознание нашего народа, так что искоренить его, судя по
всему, уже не удастся. Поэтому не приходится удивляться, что, когда люди
забыли о необходимости содержать в порядке механизм, обеспечивающий
взаимодействие законов земных и небесных, это не обошлось без последствий.
Реки выступили из берегов, злаки перестали плодоносить, нефритовый скипетр
утратил блеск, скорпионы стали жалить маленьких детей, а под конец
разразились и войны Пяти Династий. Однако было ясно, что, стоит лишь вновь
запустить в ход механизм, как порядок восстановится сам собой.
Большеносые же вообще не признают, существования такого механизма. Они
смутно ощущают присутствие хаоса, ибо и сами в какой-то мере страдают от
охватывающей их суеты - на примере госпожи Кай-кун я наблюдаю это почти
ежедневно, - однако отказываются признать его действительные . размеры.
Уверившись, что должны подчинить себе все окружающие их вещи, они
окончательно утратили чувство необходимости самим подчинять себя законам
мира, в котором живут.
У них есть целая наука, утверждающая, что знает самые сокровенные тайны
души. Наука эта так же жалка, как и буддизм, с которым она, кстати, имеет
некоторое сходство. Уже сама эта наука есть типичное порождение мира
большеносых. Вместо того, чтобы изучать взаимосвязи, объединяющие небо и
землю, устраивая жизнь в согласии с ними, они вслушиваются в стоны своих
несчастных душ, пытаясь опред...
