Арундати Рой. Бог Мелочей
страница №3
...(Сердце тьмы"(1902), образованный человек, жестоко правивший туземцами в отдаленном
уголке Африки.) Айеменема. Который сделал это место своим Сердцем Тьмы. Он
пустил себе пулю в лоб десять лет назад, когда родители мальчика, с которым
он жил, забрали его домой и отдали в школу. После самоубийства хозяина его
имущество стало предметом длительной тяжбы между поваром Кари Саибу и его
секретарем. Все эти годы дом пустовал. Видели его очень немногие. Близнецы,
однако, явственно представляли его себе.
Исторический Дом.
Прохладные каменные полы, тусклые стены и плывущие, качающиеся
тени-корабли. Пухлые полупрозрачные ящерицы, живущие позади старых картин;
дряхлые предки с восковыми лицами, жесткими безжизненными ногтями на ногах и
запахом пожелтевших географических карт изо рта; их бумажные шелестящие
шепотки. - Но войти туда мы не можем, - объяснял Чакко, - потому что дверь
заперта. А когда мы заглядываем снаружи в окна, мы видим только тени. А
когда мы прислушиваемся, до нас доносится только шепот. И понять, о чем они
шепчут, мы не можем, потому что разум наш захлестнула война. Война, которую
мы выиграли и проиграли. Самая скверная из войн. Война, которая берет в плен
мечты и перекраивает их. Война, которая заставила нас восхищаться нашими
поработителями и презирать себя.
- Сказал бы лучше: -жениться на наших поработительницах, - заметила
Амму сухо, имея в виду Маргарет-кочамму. Чакко пропустил шпильку мимо ушей.
Он заставил близнецов найти в словаре слово презирать. Там объяснялось:
смотреть сверху вниз; относиться пренебрежительно; не уважать.
Чакко сказал, что в контексте войны, о которой он вел речь, - Войны за
Мечты - презирать означает и то, и другое, и третье.
- Мы Бывшие Военнопленные, - сказал Чакко. - Нам внушили чужие меч ты.
Мы не помним родства. Мы плывем без якоря по бурному морю. Ни одна га вань
нас не принимает. Нашим печалям вечно не хватает глубины. Нашим радостям
- высоты. Нашим мечтам - размаха. Нашим жизням - весомости. Чтобы иметь
какой-либо смысл.
Потом, чтобы Эста и Рахель учились видеть все в мудром свете
исторической перспективы (хотя в последующие недели именно мудрости будет
катастрофически не хватать самому Чакко), он рассказал им про Землю-Женщину.
Вообразите, потребовал он, что Земля, которой на самом деле четыре миллиарда
шестьсот миллионов лет, - это сорокашестилетняя женщина, ровесница, скажем,
Алеяммы, вашей учительницы языка малаялам. Вся жизнь Земли-Женщины ушла на
то, чтобы она приобрела свой теперешний вид. Чтобы разверзлись океаны. Чтобы
воздвиглись горы. Земле-Женщине было одиннадцать лет, сказал Чакко, когда
появились первые одноклеточные организмы. Первые животные - черви, медузы и
подобные им существа - возникли, когда ей было сорок. Всего восемь месяцев
назад, когда ей уже стукнуло сорок пять, по земле еще бродили динозавры.
- Вся известная нам человеческая цивилизация, - сказал Чакко близнецам,
- длится не более двух часов. Примерно столько же, сколько мы тратим на
поезд ку из Айеменема в Кочин.
Проникаешься благоговением и смирением, сказал Чакко (благоговение ~
смешное слово, подумала Рахель, - бла-бла-бла, го-го-го...), когда думаешь,
что вся современная история - с ее Мировыми Войнами, Войнами за Мечты,
Высадками На Луне, с ее наукой, литературой, философией, стремлением к
познанию - длится не дольше, чем один вдох Земли-Женщины.
- А мы с вами, милые мои, сколько мы живем и сколько еще проживем,
длимся не дольше, чем блик в ее мерцающих глазах, - торжественно сказал
Чакко, лежа на кровати и уставив взгляд в потолок.
Когда Чакко был в таком настроении, он говорил своим Читающим Вслух
голосом. Его комната начинала походить на церковь. Ему не важно было,
слушают его или нет. А если слушали, ему не важно было, понимают его или
нет. Амму в таких случаях говорила, что он Поехал в Оксфорд.
Потом, в свете того, что случилось, мерцающих казалось совершенно не
тем словом, какое могло передать выражение глаз Земли-Женщины. Мерцающих
-богатое, царское слово.
Хотя рассказ о Земле-Женщине произвел на близнецов впечатление, гораздо
сильнее их заинтриговал - потому что был гораздо ближе - Исторический Дом.
Они часто о нем думали. О доме на той стороне реки.
Мрачно высящемся в Сердце Тьмы.
О доме, куда они не могли войти, полном шепотков, которых они не могли
понять.
Они не знали тогда, что вскоре войдут в этот дом. Что, переправившись
через реку, они будут там, где им не положено быть, с человеком, которого им
не положено любить. Что на задней веранде их круглым, как блюдца, глазам
будет явлена история.
В том возрасте, когда другие дети получают знания другого рода, Эста и
Рахель узнали, как история добивается от людей своего и взыскивает долги с
тех, кто нарушает ее законы. Они услышали ее удары. Почуяли ее тошнотворный
запах, которого им не суждено было забыть.
Запах истории.
Словно от старых роз принесло ветром.
Теперь она неистребимо будет таиться в самом обыденном. В вешалках для
одежды. В помидорах. В плоских пятнах гудрона на шоссе. В оттенках некоторых
цветов. В ресторанных блюдцах. В бессловесности. И в опустелости глаз.
Взрослея, они будут пытаться найти способы жить с тем, что случилось.
Они будут убеждать себя, что в масштабах геологических эпох это было
незначительное происшествие. Длившееся гораздо меньше, чем один вдох
Земли-Женщины. Что случалось и Худшее. Что Худшее случалось постоянно. Но
успокоения эти мысли не принесут.
Чакко сказал, что просмотр "Звуков музыки" - это продолжительное
упражнение в англофилии. Амму ответила:
-Да ладно тебе, этот фильм смотрят по всему миру. Это Международный
Лидер Проката.
- И тем не менее, дорогая моя, - сказал Чакко своим Читающим Вслух го-
носом. - Тем. Не. Менее.
Маммачи часто повторяла, что Чакко всерьез можно считать одним из
умнейших людей Индии. "Кто это сказал? - спрашивала ее Амму. - На чем ты
основываешься?" Маммачи приводила слова одного из оксфордских "донов"
(переданные ей самим Чакко) о том, что, по его мнению, Чакко - выдающаяся
личность и он вполне мог бы стать премьер-министром.
На что Амму всегда отвечала: "Ха! Ха! Ха!" - прямо как персонажи
комиксов.
Она говорила, что
а) если человек просиживал штаны в Оксфорде, это еще не значит, что он
по умнел;
б) чтобы стать хорошим премьер-министром, ума недостаточно;
в) если он не может безубыточно управлять даже консервной фабрикой, как
он собирается управлять целой страной?
И самое главное:
г) все индийские матери свихнуты на своих сыновьях и поэтому не в
состоя нии трезво оценить их способности.
Чакко в ответ говорил, что
а) он не просиживал штаны, а учился в Оксфорде. И
б) не просто учился, а прошел полный курс.
- Вот именно, курс, - отвечала на это Амму. - Курс носом в землю. Как у
твоих любимых самолетиков.
Амму утверждала, что о способностях Чакко лучше всего говорит
печальная, но совершенно предсказуемая судьба собираемых им авиамоделей.
Раз в месяц (кроме периода муссонных дождей) Чакко получал
экспресс-почтой коробку. В ней неизменно находился набор для
авиамоделирования. На то, чтобы собрать самолетик с крохотным бензобаком,
моторчиком и пропеллером, у Чакко обычно уходило дней во семь-десять.
Закончив работу, он брал Эсту и Рахель в наттакомские рисовые поля, чтобы
ассистировали при запуске. Полет никогда не продолжался больше минуты. Из
месяца в месяц тщательно собираемые Чакко летательные аппараты пикировали в
зеленую слякоть рисовых полей, после чего Эста и Рахель, как хорошо
натасканные ретриверы, кидались за обломками.
Хвост, бензобак, крыло.
Раненая машина.
Комната Чакко была полна сломанных самолетиков. Каждый месяц приходил
новый набор. Чакко никогда не возлагал вину за падения на поставщиков.
После смерти Паппачи Чакко ушел с преподавательской должности в
Мадрасском христианском колледже и приехал в Айеменем с Веслом из
Бэллиол-коллед-жа и с мечтаниями о судьбе Консервного Барона. Он употребил
свои пенсионный и страховой фонды на покупку машины "бхарат" для закрывания
банок. Его весло, на котором золотыми буквами были написаны фамилии
товарищей по команде, теперь висело на железных кольцах на стене фабрики.
До приезда Чакко фабрика была маленьким, но доходным предприятием.
Маммачи хозяйничала там, как на большой кухне. Чакко зарегистрировал фабрику
как товарищество и уведомил Маммачи, что отныне она пассивный партнер. Он
закупил оборудование (машины для изготовления и запайки жестянок, котлы и
плиты для варки) и нанял новых работников. Почти сразу денежные дела стали
ухудшаться; Чакко искусственно держал предприятие на плаву за счет
сумасбродных займов, которые он брал в банках под залог принадлежавших семье
рисовых полей в окрестностях Айеменема. Хотя Амму отдавала фабрике не меньше
сил, чем Чакко, он, имея дело с инспекторами и сантехниками, всегда говорил:
мое предприятие, мои ананасы, мои соленья. Формально он был прав, потому что
Амму как дочь не имела никаких прав на собственность.
Чакко сказал Рахели и Эсте, что Амму лишена Места Под Солнцем.
Спасибо нашему замечательному обществу с его поганым мужским шови
низмом, - сказала Амму. А Чакко на это:
Что твое - то мое, а что мое - то опять же мое.
У него был удивительно визгливый смех для мужчины его роста и толщины.
Смеясь, он вроде бы не двигался и в то же время весь трясся.
До приезда Чакко в Айеменем фабрика Маммачи не имела названия. Ее
соленья и джемы были для всех просто "молодыми манго Соши", "банановыми
джемами Соши". Соша - это было уменьшительное имя Маммачи. Сошамма.
Не кто иной, как Чакко, дал фабрике название "Райские соленья и
сладости" и заказал типографии товарища К. Н. М. Пиллея соответствующие
наклейки. Поначалу он хотел, чтобы это были "Дионисийские соленья и
сладости", но все воспротивились, сказав, что "Дионисийские", в отличие от
"Райских", никому не понятно и не связано с местными представлениями.
(Предложение товарища Пиллея - "Парашурамские соленья" (1 Парашурама - одна
из аватар (т.е. воплощений) бога Вишну в индуистской мифологии. Миссия
Парашурамы на земле состояла в свержении тирании кшатриев (военной знати),
что могло быть привлекательно для коммуниста Пиллея.) - было отклонено по
противоположной причине: слишком уж сильная связь с местными
представлениями.)
Не кому иному, как Чакко, принадлежала идея установить на крыше
"плимута" разрисованные рекламные щиты.
Теперь, по дороге в Кочин, они тряслись и грохотали, как будто хотели
свалиться.
Около Вайкома они остановились, чтобы купить веревку и укрепить их
получше. Это задержало их еще на двадцать минут. Рахель забеспокоилась: как
бы они не опоздали на "Звуки музыки".
Потом, уже недалеко от Кочина, когда перед ними вдруг опустилась
красно-белая рука шлагбаума, Рахель подумала, что причина - именно ее
надежда проскочить это место.
Она еще не научилась обуздывать свои Надежды. Эста сказал, что это
Недобрый Знак.
Теперь они уже точно не успевали на начало фильма. Когда Джули Эндрюс
возникает сперва пятнышком на холме, потом приближается, приближается и
вырастает во весь экран, а голос ее - как холодная вода, дыхание - как
сладкая мята.
На красно-белой руке была белая надпись СТОП на красной дощечке.
- ПОТС, - сказала Рахель.
На желтом щите было написано красным: ИНДИЕЦ, ПОКУПАЙ ИНДИЙСКОЕ.
- ЕОКСЙИДНИ ЙАПУКОП, ЦЕИДНИ, - сказал Эста.
Близнецы рано начали читать. Они быстро одолели "Старого пса Тома,
Джанет и Джона" и "Книжки Рональда Ридаута". По вечерам Амму читала им вслух
"Книгу джунглей" Киплинга:
День пятится прочь, спускается ночь На крыльях нетопыря..
Пушок: у них на руках вставал дыбом, золотясь в свече лампы на ночном
столике. Амму рычага, изображая Шер-Хана. и скулила, изооражая Табаки,
- "Захотим, захотим"! Какое мне дело? Клянусь буйволом, которого я
убил, долго мне еще стоять, уткнувшись носом в ваше собачье логово, и лежать
того, что мне полагается по праву? Это говорю я, Шер-Хан!
А отвечаю я, Ракша (Демон), - громко кричали близнецы. Не совсем од
новременно, но почти.
Человечий детеныш мой, Лангри, и останется у меня! Его никто не убь ет.
Он будет сжить и охотиться вместе со Стаей и бегать вместе со Стаей!
Берегись, охотник за голыми детенышами, рыбоед, убийца лягушек, - придет
время, он поохотится за тобой!
Крошка-кочамма, отвечавшая за их формальное образование, прочла им
шекспировскую "Бурю" в пересказе Чарльза и Мэри Лэм.
- Буду я среди лугов, - твердили потом Эста и Рахель, - пить, как
пчелы, сок цветов("Буря", акт V, сцена 1, перевод Мих. Донского.).
Поэтому, когда мисс Миттен, миссионерка из Австралии и знакомая
Крошки-кочаммы, подарила, приехав в Айеменем, Эсте и Рахели детскую книжонку
- "Приключения белочки Сюзи", - они были оскорблены до глубины души. Сперва
они прочли ее как положено. Однако потом, когда они вслух прочли ее,
произнося слова задом наперед, мисс Миттен, принадлежавшая к секте "заново
рожденных христиан", сказала, что они ее Чуточку Огорчили.
- яинечюлкирП икчолеб изюС. ыджандО миннесев марту акчолеб изюС... Они
продемонстрировали мисс Миттен, что малаяалам (если вставить лишнее "а") и
Аргентина манит негра читаются туда и сюда одинаково. Но ее это не
позабавило, и оказалось, что она даже не знает, что такое малаялам. Они
объяснили ей, что это язык, на котором говорят в штате Керала. Она сказала,
что у нее создалось представление, будто он называется "керальский". Эста,
который страшно невзлюбил мисс Миттен, ответил, что это, по его мнению,
Глупейшее Представление.
Мисс Миттен пожаловалась Крошке-кочамме как на грубость Эсты, так и на
их чтение задом наперед. Она сказала Крошке-кочамме, что увидела в их глазах
лик сатаны. Кил ынатас.
Им пришлось писать: Я не буду читать задом наперед. Я не буду читать
задом наперед. И так сто раз. Слева направо, как положено.
Через несколько месяцев, вернувшись к себе в Хобарт, мисс Миттен
погибла. Она попала под молоковоз, переходя дорогу около крикетной площадки.
Близнецы увидели руку возмездия в том, что молоковоз давал задний ход.
По обе стороны железнодорожных путей стали скапливаться легковушки и
автобусы. "Скорая помощь" с надписью "Больница Святого Сердца" была полна
людей, ехавших на свадьбу. Лицо невесты, которая смотрела наружу в заднее
окно, частично заслонял большой обшарпанный красный крест.
У всех автобусов были девичьи имена. Люсикутти, Молликутти, Бина-моль.
"Моль" означает на малаялам "девочка", "мон" - "мальчик"; "кутти" -
уменьшительный суффикс. "Бина-моль" была полна паломников с выбритыми в
Тирупати (Тирупати - крупнейший центр индуизма в штате Андхра-Прадеш.)
головами. В окне автобуса Рахель видела шеренгу гладких голов, а чуть
пониже, на равном расстоянии один от другого, - подтеки рвоты. Рвота вообще
внушала ей немалое любопытство. Ее никогда не рвало. Ни разу в жизни. А вот
с Эстой это случалось, и тогда его кожа становилась горячей и блестящей,
глаза - беспомощными и прекрасными, и Амму любила его больше обычного. Чакко
говорил, что Эста и Рахель - до неприличия здоровые дети. И Софи-моль тоже.
По его словам, они не пострадали от Инбридинга(Инбридинг - получение
потомства от родственных особей.), в отличие от большинства сирийских
христиан. И парсов.
Маммачи на это отвечала, что ее внук и внучка пострадали от чего-то
гораздо худшего, чем Инбридинг. Она имела в виду развод родителей. Выходило,
что люди должны выбирать из двух зол: либо Инбридинг, либо Развод.
Рахель не знала точно, от какого зла она пострадала, но иногда на
всякий случай делала перед зеркалом печальное лицо и вздыхала.
- То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо
делал, - говорила она горестно. Рахель, она же Сидни Картон, она же Чарльз
Дарней, произносила эти слова перед казнью на гильотине в диккенсовской
"Повести о двух городах", адаптированной для детской серии "Иллюстрированная
классика".
Она удивленно задумалась о том, почему лысых паломников рвало так
единообразно, и о том, как это происходило во времени, - единым оркестровым
порывом (возможно, под музыку, под ритм автобусного бхаджана(Бхаджан -
индуистский религиозный гимн)) или раздельно, по очереди.
Вначале, когда шлагбаум только закрылся, Воздух был полон нетерпеливого
пыхтенья работающих вхолостую моторов. Но когда человек, обслуживающий
переезд, вышел из будочки на своих гнущихся в обратную сторону ногах и,
проковыляв к чайному лотку, дал тем самым понять, что ждать придется долго,
водители стали глушить моторы и вылезать из машин, чтобы размяться.
Небрежным кивком заспанной, скучающей головы Шлагбаумное Божество
заставило материализоваться перебинтованных нищих и людей с подносами,
торгующих ломтиками кокосовой мякоти и гороховыми лепешками на банановых
листьях. Еще холодными напитками. Кока-колой, фантой, "розовым молоком".
У окна их машины появился прокаженный в грязных бинтах.
Ненатуральный цвет, - сказала Амму, имея в виду подозрительно яркую
кровь на повязках.
Поздравляю, - отозвался Чакко. - Подлинно буржуазное высказывание.
Амму улыбнулась, и они пожали друг другу руки, точно она и вправду
получила от него документ, удостоверяющий ее Подлинную-Преподлинную
Буржуазность. Такие моменты близнецы ценили и нанизывали их, как драгоценные
бусины, на нить своего (честно говоря, довольно реденького) ожерелья.
Рахель и Эста прижали носы к окошкам "плимута". Томящиеся зефирины, а
позади них - смутно различимые дети. "Нет", - жестко и непререкаемо сказала
Амму.
Чакко зажег сигарету "чарминар". Сделал глубокую затяжку, потом снял с
языка попавшую на него крошку табака.
В салоне "плимута" Рахели не так-то просто было взглянуть на Эсту,
потому что Крошка-кочамма возвышалась между ними как холм. Амму специально
рассаживала их, чтобы они не дрались. Когда у них происходили ссоры, Эста
обзывал Рахель Мушкой Дрозофилой. Рахель дразнила его Элвисом-Пелвисом (Так
прозвали знаменитого американского эстрадного певца Элвиса Пресли
(1935-1977), намекая на его движения тазом во время выступлений ("pelvis" в
ряде европейских языков означает "таз").) и вихляво плясала перед ним, чем
приводила его в бешенство. Из-за примерного равенствасил бой, когда им
случалось драться всерьез, длился до бесконечности, и все, что неудачно
стояло, - пепельницы, графины, настольные лампы - разбивалось или
непоправимо ломалось.
Крошка-кочамма держалась за спинку переднего сиденья обеими руками. Во
время езды жир на них колыхался, как тяжкое от влаги белье на ветру. Теперь
же он свисал кожистым занавесом, отделяя Эсту от Рахели.
Со стороны Эсты у дороги стояла чайная палатка, где, помимо чая,
торговали лежалым и засиженным мухами глюкозным печеньем в коробках из
мутного стекла. Продавали газированный лимонад в толстых бутылках с голубыми
мраморными затычками, чтобы не выходил газ. Унылая надпись на красном ящике
со льдом гласила: С кока-колой дела пойдут лучше.
На каменном дорожном указателе, скрестив ноги и безупречно держа
равновесие, сидел Мурлидхаран, псих этого переезда. Его мужские органы
свисали вниз, указывая на надпись:
КОЧИН 23
На Мурлидхаране не было ничего, кроме высокого пластикового пакета,
водруженного кем-то ему на голову наподобие прозрачного поварского колпака.
Сквозь пакет видна была местность - мутная, кухонная, но все же доступная
зрению. Мурлидхаран не смог бы снять пакет, даже если бы захотел, потому что
у него не было рук. Их оторвало в Сингапуре в сорок втором, всего через
несколько дней после того, как он, сбежав из дому, вступил в ряды
действующей "Индийской национальной армии"( "Индийская национальная армия",
которой командовал Субхас Чандра Бос, была создана в 1942 г. в Сингапуре в
основном из военнопленных индийцев и воевала в Бирме против Англии на
стороне Японии.). После установления независимости он получил удостоверение
"ветерана освободительной борьбы 1-й группы" и документ о пожизненном праве
бесплатного железнодорожного проезда в первом классе. Все это он потерял
(вместе с рассудком) и теперь уже не мог жить в поездах и станционных залах
ожидания. У Мурлидхарана не было дома, и следовательно, ему нечего было
запирать, однако старые ключи висели у него на бечевке, аккуратно обвязанной
вокруг талии. Поблескивающая связка. Его ум был полон шкафчиков, где
хранились тайные радости.
Будильник. Красный автомобиль с музыкальным гудком. Красная кружка для
ванной комнаты. Жена с брильянтом. Чемоданчик с важными бумагами.
Возвращение домой после работы в фирме. "Мне очень жаль, полковник
Сабхапати, но это мое последнее слово". И хрустящие банановые чипсы для
детишек.
Он смотрел на приходящие и уходящие поезда. И пересчитывал ключи.
Он смотрел на приходящие и уходящие правительства. И пересчитывал
ключи.
Он смотрел на смутно различимых детей с томящимися носами-зефиринами за
стеклами автомобилей.
Мимо его окна тащились бездомные, беспомощные, больные, нищие и
увечные. Он знай себе пересчитывал ключи.
Ведь мало ли, когда какой шкафчик вдруг понадобится открыть. Со
свалявшимися волосами и глазами-окнами он сидел на раскаленном камне и был
рад возможности иногда отвлечься. Пересчитать и перепроверить ключи.
Счет - хорошо.
Оцепенение - еще лучше.
Считая, Мурлидхаран шевелил губами и явственно произносил слова.
Оннер.
Рендер.
Муннер. (Оннер, рендер, муннер - один, два, три (малаялам).)
Эста заметил, что на голове у него волосы седые и курчавые, под
оставшимися от рук буграми - черные, лохматые и неспокойные от ветра, в
промежности - черные и жесткие. У одного человека три сорта волос. Эста
задумался, как такое возможно. Он не знал, кого спросить.
Рахель до того переполнилась Ожиданием, что готова была лопнуть. Она
посмотрела на свои часики. Без десяти два. Она думала про Джули Эндрюс и
Кристофера Пламмера, целовавшихся наклонно, чтобы не столкнуться носами. Ей
было неясно, всегда ли влюбленные так целуются. Она не знала, кого спросить.
Какой-то гул стал надвигаться издалека на застрявший транспорт и
наконец накрыл его с головой. Водители, вышедшие было размять ноги,
вернулись по машинам и захлопнули за собой дверцы. Нищих и торговцев как
ветром сдуло. Пара минут - и дорога была пуста. Остался один Мурлидхаран.
По-прежнему жарил задницу на раскаленном камне. Ощущая разве что слабое
любопытство, но никак не тревогу.
Шум, гомон. И полицейские свистки.
Позади ожидающих, накапливающихся машин возникла людская колонна:
красные флаги, плакаты и нарастающий гул.
Поднимите стекла, - сказал Чакко. - И спокойно. Они нам ничего не сде
лают.
Может, с ними пойдешь, а, товарищ? - спросила его Амму. - А я за руль
сяду.
Чакко ничего не ответил. Под жировой подушечкой у него на подбородке
напрягся мускул. Он выкинул в окно сигарету и поднял стекло.
Чакко называл себя марксистом. Он приглашал к себе в комнату
хорошеньких работниц семейной фабрики и под предлогом разъяснения прав
трудящихся и законов о профсоюзах безобразно с ними заигрывал. Он называл
каждую товарищем и требовал, чтобы они называли его так же (они в ответ
хихикали). К их изумлению и к смятению Маммачи, он сажал их с собой за стол
и поил чаем.
Один раз он даже свозил нескольких в Аллеппи, в профсоюзный лекторий.
Туда - автобусом, обратно - на лодке. Девушки вернулись довольные, со
стеклянными браслетами на запястьях и цветами в волосах.
Амму сказала, что все это фальшь и показуха. Избалованный барин решил
поиграться в "товарищей". Оксфордская аватара старой доброй заминдарской
ментальности: помещик, навязывающий свою благосклонность зависимым от него
женщинам.
Когда демонстранты приблизились, Амму подняла свое стекло. Эста - свое.
Рахель - свое (не без труда, потому что от рукоятки отвалилась черная
пупочка).
Вдруг лазурного цвета "плимут" стал выглядеть на узкой выщербленной
дороге неуместно роскошным и дородным. Словно протискивающаяся коридором
пышнотелая дама. Словно Крошка-кочамма в церкви, прокладывающая себе путь к
хлебу и вину.
- Смотрите вниз! - сказала Крошка-кочамма, когда передние ряды демонст
рантов поравнялись с машиной. - Не встречайтесь с ними взглядом. Это их боль
ше всего провоцирует.
Сбоку у нее на шее дергался пульс.
Мигом дорогу затопила громадная толпа. Автомобили стали островами в
людском потоке. В воздухе было красно от флагов, которые наклонялись и
выпрямлялись вновь, когда люди подныривали под шлагбаум и перекатывались
через железнодорожные пути алой волной.
Тысячи голосов слились над замершим транспортом в один Шумовой Зонтик.
- Инкилаб зиндабад! Тожилали экпга зиндабад! Да здравствует революция!
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Даже Чакко не мог удовлетворительно объяснить, почему коммунистическая
партия была в штате Керала намного популярнее, чем в остальной Индии, за
исключением разве что Бенгалии.
На этот счет существовало несколько теорий. Согласно одной из них
причиной было большое количество христиан в этом штате. Двадцать процентов
населения Кералы составляли сирийские христиане, считавшие, что происходят
от ста брахманов, которых обратил в христианство апостол Фома, отправившийся
на Восток после Воскресения Христова. В структуре сознания, как утверждали
сторонники этой довольно примитивной теории, марксизм просто занял место
христианства. Если Бога заменить Марксом, сатану - буржуазией, рай -
бесклассовым обществом, церковь - партией, то цель и характер путешествия
останутся прежними. Гонка с препятствиями, в конце которой обещан приз. В то
время как индуистскому уму нужна более замысловатая перестройка.
Главная неувязка этой теории заключалась в том, что в штате Керала
сирийские христиане большей частью были зажиточными землевладельцами (или,
скажем, владельцами консервных фабрик), для которых коммунизм был хуже
смерти. Они всегда голосовали за Национальный конгресс.
Другая теория объясняла популярность коммунистов сравнительно высоким
уровнем грамотности в штате. Так-то оно так, однако высокий уровень
грамотности скорее можно считать следствием коммунистической пропаганды.
Секрет заключался в том, что коммунизм проник в Кералу тихой сапой. Как
реформистское движение, никогда реально не ставившее под вопрос традиционные
ценности разделенного на касты, чрезвычайно консервативного общества.
Марксисты работали внутри сложившейся системы, бросая ей вызов на словах, но
отнюдь не наделе. Они предлагали некий революционный коктейль. Хмельную
смесь из восточного марксизма и ортодоксального индуизма, слегка
облагороженную демократией.
Чакко еще в юности был обращен в коммунистическую веру и, хотя не
состоял в партии формально, во всех исторических перипетиях оставался ее
убежденным сторонником.
Он был студентом Делийского университета во время эйфории 1957 года,
когда коммунисты выиграли выборы в законодательное собрание штата и Неру
предложил им сформировать правительство. Премьер-министром первого в мире
демократически избранного коммунистического правительства стал кумир Чакко -
товарищ Э. М. Ш. Намбудирипад, пламенный брахман-первосвященник керальских
марксистов. Внезапно коммунисты оказались в странном - недоброжелатели
говорили, нелепом - положении: им приходилось одновременно быть властью и
призывать к революции. О том, как это совместить, товарищ Э. М. Ш.
Намбудирипад рассказал в книге, где изгалагась разработанная им теория.
Чакко изучал его "Мирный переход к коммунизму" со всей юной одержимостью и
безоговорочным одобрением слепого приверженца. Там подробно разъяснялось,
как правительство товарища Э. М. Ш. Намбудирипада намерено провести
земельные реформы, нейтрализовать полицию, подчинить себе судебную систему и
"Ограничить Вмешательство Реакционного Антинародного Конгрессистского
Центрального Правительства".
Увы, и года не прошло, как Мирный этап Мирного Перехода кончился.
Каждое утро за завтраком Королевский Энтомолог изводил своего
неуступчивого сына-марксиста, читая вслух газетные сообщения о сочрясавших
Кералу беспорядках, забастовках и жестоких полицейских расправах
- Ну что, Карл Маркс? - издевательски спрашивал Паппями, когда Чакко
садился за стол. - Как прикажешь быть с этой студенческой швалью? Опять,
черт бы их драл, агитируют против нашенского Народного Правительства. Может,
поубивать всех, и дело с концом? Ведь они же не Народ - так, студентишки.
За два последующих года политический конфликт, подогреваемый партией
Конгресса и церковью, перерос в анархию. Когда Чакко получил степень
бакалавра гуманитарных наук и отправился в Оксфорд за новой степенью, штат
Керала балансировал на грани гражданской войны. Неру распустил
коммунистическое правительство и назначил новые выборы. К власти вернулась
партия Конгресса.
Только в 1967 году - почти ровно через десять лет после первой победы
коммунистов - партия товарища Э. М. Ш. Намбудирипада вновь пришла к власти.
На этот раз в составе коалиции двух ныне отдельных партий - Коммунистической
партии Индии и Коммунистической партии Индии (марксистской). КПИ и КПИ(м).
Паппачи к тому времени уже умер. Чакко развелся. "Райским соленьям"
было семь лет.
Штат Керала еле брел, пораженный засухой из-за недостаточно обильных
муссонных дождей. Люди умирали. Борьба с голодом должна была стать
первоочередной задачей любого правительства.
Во время своего второго правления товарищ Э. М. Ш. уже осторожнее
проводил в жизнь план Мирного Перехода. Этим он навлек на себя
неудовольствие Коммунистической партии Китая. Его обвинили в "парламентском
кретинизме" и в том, что он, "бросая людям подачки, затуманивает Народное
Сознание и отвлекает людей от Революции".
Пекин переключил свое покровительственное внимание на недавно возникшую
воинственную фракцию КПИ(м) - на так называемых наксалитов, которые подняли
в бенгальском селении Наксалбари вооруженное восстание. Они сколотили из
крестьян боевые отряды, экспроприировали землю, изгнали ее владельцев и
учредили Народные Суды для разбора дел Классовых Врагов. Движение наксалитов
распространилось по всей стране, сея ужас в буржуазных сердцах.
В Керале наксалиты вдохнули струю возбуждения и паники в атмосферу, и
без того насыщенную страхом. На севере штата начались убийства. В мае того
года газеты поместили размытую фотографию казненного землевладельца из
Пальгхата, которого привязали к фонарному столбу и обезглавили. Его голова
лежала боком поодаль от тела в темной луже - то ли водяной, то ли кровавой.
Трудно было определить по черно-белому снимку. К тому же темноватому из-за
предутренних сумерек.
Его открытые глаза выражали удивление.
Товарищ Э. М. Ш. Намбудирипад ("Трусливый Пес, Советский Прихвостень")
исключил наксалитов из партии и продолжал обуздывать народный гнев, вводя
его в парламентское русло.
Демонстрация, настигшая лазурного цвета "плимут" в тот лазурный
декабрьский день, была частью этой политики. Она была организована
Марксистским Профсоюзным Объединением Траванкура-Кочина. А в Тривандраме,
главном городе штата, другие Демонстранты должны были пройти к Секретариату
и вручить петицию с Народными Требованиями самому товарищу Э. М. Ш. Оркестр
обращается к своему дирижеру. Требования заключались в том, чтобы батраки на
рисовых полях, работающие одиннадцать с половиной часов в день - с семи утра
до шести тридцати вечера, - получили часовой обеденный перерыв. Чтобы
женщинам платили в десят пайс, а четыре рупии пятьдесят пайс. И чтобы к
именам неприкасаемых перестали добавлять обозначения каст. То есть чтобы их
называли не Ачу-парейян, Келан-параван, Куттан-пулайян (Парейян (барабанщик,
кожевник), параван (рыбак), пулайян (стиралыцик) - обозначения низших каст
внутри сословия неприкасаемых), а просто Ачу, Келан, Куттан.
Кардамонные Короли, Кофейные Графы, Каучуковые Бароны - приятели еще с
пансионских лет, - приехав из своих уединенных, разбросанных поместий,
потягивали в Мореходном клубе холодное пиво. Поднимали стаканы. "То, что
зовем мы розой..." (Здесь иронически переосмыслены слова шекспировской
Джульетты: "Что в имени? То, что зовем мы розой, / И под другим названьем
сохраняло б / Свой сладкий запах!" (акт II, сцена 2). )- говорили они и
сдавленно посмеивались, маскируя подступающую панику.
Колонна демонстрантов состояла из партийных активистов, студентов,
батраков и рабочих. Прикасаемых и не-. Они несли на плечах тяжелый сосуд
старинного гнева, подожженного от нового фитиля. В этом гневе чувствовался
нынешний, наксалитский привкус.
Сквозь стекло "плимута" Рахель видела глазами, что из всех слов, какие
звучат, самое громкое - зиндабад, да здравствует. Что, когда оно звучит, на
шеях у людей взбухают жилы. И что руки, в которых люди держат флаги и
плакаты, узловаты и напряженны.
В салоне "плимута" было тихо и жарко.
Страх Крошки-кочаммы лежал на полу машины, как сырой и липкий окурок
сигары. И это было только начало. С годами страх, разросшись, поглотил ее
всю. Заставил ее запирать двери и окна. Наградил ее двумя линиями волос и
двумя ртами. Он, этот страх, был тоже старинным, из рода в род. Страх
лишиться имущества.
Она пыталась считать зеленые бусины четок, но не могла сосредоточиться.
Чья-то открытая ладонь ударила по окну машины.
Стиснутый кулак шарахнул по раскаленному лазурному капоту. Он с лязгом
откинулся. Теперь "плимут" выглядел как нескладный голубой зверь в зоопарке,
выпрашивающий у людей еду.
Хоть булочку.
Хоть бананчик.
Удар другого стиснутого кулака - и капот захлопнулся. Чакко приспустил
свое стекло и крикнул тому, кто это сделал:
Спасибо, кето(Друг (малаялам).)! Большое спасибо!
Зря заискиваешь, товарищ, - заметила Амму. - Это же вышло случайно. Не
хотел он тебе помогать. Откуда он мог знать, что в этой старой машине бьется
пламенное марксистское сердце?
Амму, - сказал Чакко ровным и нарочито небрежным голосом, - когда ты
наконец перестанешь всюду соваться со своим отжившим цинизмом?
Салон машины, как губка, стал напитываться молчанием. Слово "отжившим"
садануло, как нож по мякоти. С просверком солнца и судорожным вздохом. Вот в
чем беда с близкими родственниками. Как врачи-извращенцы, они знают, где
самые больные места.
Тут-то Рахель и увидела Велютту. Велютту, сына Велья Папана. Велютту,
своего лучшего друга. Он вышагивал с красным флагом. В мунду и белой
рубашке, со взбухшими гневными жилами на шее. Обычно он ходил без
рубашки.Рахель мигом опустила стекло.
- Велютта! Велютта! - закричала она ему.
Он замер на секунду, держа в руках флаг, вслушиваясь. Знакомый голос
звучал там, где он никак не ожидал его услышать. Рахель, вскочив на сиденье
машины, торчала из окна "плимута", как гибкий вертлявый рог машиноподобного
травоядного. Со стянутым "токийской любовью" фонтанчиком, в красных
пластмассовых солнечных очочках в желтой оправе.
Велютта! Ивидаи(Сюда, ко мне (малаялам}.)! Велютта! - У нее на шее тоже
выступили жилы. Он двинулся вбок и мгновенно исчез - нырнул в гневный поток.
В машине Амму резко обернулась, и в глазах у нее был гнев. Она шлепнула
Рахель по икрам, потому что все прочее было за окном. Внутри остались только
икры да коричневые ступни в сандалиях "бата".
- Как ты себя ведешь! - сказала Амму.
Крошка-кочамма втащила Рахель обратно, и сиденье, когда та опустилась
на него, издало удивленный вздох. Они не поняли, решила Рахель.
- Там Велютта! - объяснила она с улыбкой. - У него флаг!
Флаг в ее представлении был вещью замечательной. Тем, что пристало
держать хорошему другу.
- Ты глупая, непослушная девчонка! - сказала Амму.
Ее неожиданная злость пригвоздила Рахель к сиденью. Она была озадачена.
Почему Амму так разгневалась? Из-за чего?
Он же правда там! - сказала Рахель.
Замолчи! - крикнула на нее Амму.
Рахель увидела, что на лбу Амму и над ее верхней губой выступил пот,
что глаза ее стали твердыми, как мраморные шарики. Как глаза Паппачи на
снимке из венского фотоателье. (Бабочка Паппачи нет-нет да и шелестнет
крылышками в крови у его детей!)
Крошка-кочамма подняла опущенное Рахелью стекло.
Много лет спустя прохладным осенним утром, когда Рахель ехала в
воскресном поезде от нью-йоркского вокзала Гранд-сентрал до пригородной
станции Кротон, это вдруг пришло ей на память. Какое у Амму было лицо.
Неприкаянный кусочек головоломки-паззла. Вопросительный знак, странствующий
по книжным страницам и не способный найти себе место в конце предложения.
Эта мраморная твердость в глазах Амму. Блеск пота над ее верхней губой.
И холодок внезапного обиженного молчания.
Что все это значило?
Воскресный поезд был почти пуст. Через проход от Рахели женщина с
усиками и шелушащейся кожей на щеках отхаркивала мокроту в бумажные фунтики,
которые делала из воскресных газет, кипой лежавших у нее на коленях.
Сверточки, которые у нее получались, она выкладывала аккуратными рядами на
пустое сиденье напротив, словно для продажи. За этим занятием она болтала
сама с собой приятным, успокаивающим голосом.
Память была похожа на эту женщину в поезде. Безумна в том, как она
перебирала в своей кладовке темные вещицы и выхватывала самое неожиданное -
беглый взгляд, ощущение. Запах дыма. Автомобильные "дворники". Мраморные
материнские глаза. И совершенно разумна в том, как она оставляла огромные
области затемненными. Невспомянутыми.
Вид помешанной попутчицы успокаивал Рахель. Загонял ее глубже в
сумасшедшую утробу Нью-Йорка. Уводил от тех, куда более ужасных вещей, что
преследовали ее. Кислометаллический запах, как от стальных автобусных
поручней, и запах от ладоней кондуктора, который только что за них держался.
Молодой человек, у которого был рот старика.
Выйдя из поезда, она увидела поблескивающий Гудзон и деревья,
окрашенные в красно-коричневые осенние цвета. Прохлада чувствовалась лишь
намеком.
- Два берега твоей реки... - сказал ей Ларри Маккаслин и мягко положил
ладонь на ее протестующе напрягшуюся, прохладную под хлопчатобумажной
маечкой грудь. Он удивился тому, что Рахель не улыбнулась.
А она удивилась тому, что все ее воспоминания о доме окрашены в цвета
темной, просмоленной лодочной древесины и пустых сердцевин огненных язычков,
мерцающих в медных светильниках.
Да, это был Велютта.
Уж в этом-то Рахель была уверена. Что она его видела. Что он видел ее.
Она узнала бы его где угодно, когда угодно. Если бы на нем не было рубашки,
она узнала бы его даже со спины. Ей ли не помнить его спину, его плечи. На
которых он ее носил. Она даже сосчитать не могла, сколько раз. На спине у
него было светло-коричневое родимое пятно, похожее на остроконечный сухой
лист. Он говорил, что это Лист Удачи, что он приносит муссонные дожди, когда
наступает их время. Коричневый лист на черной спине. Осенний лист в ночи.
Лист удачи, который ему не помог.
Он был столяром, хотя это не было ему на роду написано.
Его звали Велютта (что на малаялам означает белый, бледный) из-за
черной-пречерной кожи. Его отец Велья Папан был из касты параванов. Он
добывал и продавал пальмовый сок. Один глаз у него был стеклянный. Однажды,
когда он обтесывал молотком кусок гранита, отскочивший осколок пропорол ему
левый глаз.
Мальчиком Велютта приносил с отцом к заднему крыльцу Айеменемского Дома
кокосовые орехи, которые они собирали с приусадебных пальм. Паппачи не
разрешал параванам входить в дом. И никто не разрешал. Им нельзя было
касаться того, чего касались прикасаемые. Индусы высших каст и христиане
высших каст. Маммачи рассказывала Эсте и Рахели, что у нее на памяти, во
времена ее детства, параваны должны были пятиться назад, заметая веником
собственные следы, чтобы брахманы или сирийские христиане случайно не
осквернили себя, наступив на отпечаток параванской ноги. В те годы
параванам, как и другим неприкасаемым, нельзя было ходить по общественным
дорогам, покрывать одеждой верхнюю часть тела, пользоваться зонтами.
Разговаривая, они обязаны были загораживать ладонями рты, оберегая
собеседников от своего нечистого дыхания.
Когда на Малабарский берег явились британцы, некоторые из параванов,
пелайянов и пулайянов (в их числе Келан, дед Велютты) обратились в
христианство и перешли в лоно англиканской церкви, чтобы избавиться от
проклятья неприкасаемости. В качестве дополнительного стимула они получали
понемногу еды и денег. За это их прозвали "рисовыми христианами". Очень
быстро им стало ясно, что они попали из огня да в полымя. Им устроили особые
церкви, где особые священники служили особые службы. Им благосклонно
разрешили иметь своего, отдельного парию-епископа. После объявления
независимости оказалось, что на них не распространяются правительственные
льготы - как, например, гарантии занятости или банковские ссуды под низкий
процент, - потому что формально, на бумаге они были христиане и,
следовательно, вне всяких каст. Это походило на заметание собственных следов
без веника. Или даже на запрет оставлять следы вообще.
То, что у маленького Велютты чрезвычайно умелые руки, первая заметила
Маммачи в один из своих приездов из Дели, на время избавлявших ее от
Королевской Энтомологии. Велютте было тогда одиннадцать, на три года меньше,
чем Амму. Он был прямо-таки маленьким волшебником. Из высушенных пальмовых
веток он мастерил замысловатые игрушки - крохотные ветряные мельнички,
погремушки, шкатулки; из веток кассавы он вырезал красивые лодочки, из
скорлупок ореха кешью делал статуэтки. Он дарил свои изделия Амму, держа их
на раскрытой ладони (так он был приучен), чтобы она могла брать их, не
касаясь его кожи. Хотя он был моложе ее, он называл ее Аммукутти - маленькая
Амму. Маммачи уговорила Велья Папана отдать его в школу для неприкасаемых,
которую основал Пуньян Кунджу, ее свекор.
Когда Велютте было четырнадцать лет, в Коттаям приехал Иоганн Кляйн,
столяр из баварской гильдии краснодеревщиков; он три года проработал в
христианской миссии, где у него была мастерская для обучения столярному
делу. Каждый день после школы Велютта ехал на автобусе в Коттаям, где
работал с Кляйном дотемна. К шестнадцати годам Велютта окончил среднюю школу
и стал профессиональным столяром. Он приобрел весь необходимый инструмент и
чисто немецкую ремесленную смекалку. Для Маммачи он сделал из красного
дерева обеденный стол в стиле "баухауз" и дюжину стульев, а из более светлой
древесины джекфрута - традиционный баварский шезлонг. Для ежегодных
рождественских представлений Крошки-кочаммы он смастерил несколько пар
ангельских крыльев с каркасами из проволоки и ремешками на манер рюкзаков;
еще картонные облака, чтобы из них мог являться архангел Гавриил, и
разборные ясли. Когда необъяснимым образом иссякла серебристая струя,
испускаемая ее садовым херувимом, именно доктор Велютта привел его
выделительную систему в порядок.
Велютта умел не только столярничать, но и обращаться с техникой.
Маммачи не раз говорила (вот она, непостижимая логика прикасаемых), что, не
будь он параваном, он мог бы стать инженером. Он чинил радиоприемники, часы,
водяные насосы. На его попечении были канализация и электропроводка
Айеменемского Дома.
Когда Маммачи решила забрать стенкой заднюю веранду, не кто иной, как
Велютта, разработал и смастерил скользяще-складную дверь, подобные которой
захотели потом иметь чуть ли не все жители Айеменема.
Велютта лучше, чем кто-либо другой, разбирался в оборудовании их
фабрики.
Когда Чакко ушел со своей мадрасской работы и вернулся в Айеменем с
машиной "бхарат" для закрывания банок, не кто иной, как Велютта, смонтировал
ее и пустил в ход. Велютта поддерживал в рабочем состоянии новую машину для
изготовления жестянок и автомат для резки ананасов. Он же смазывал водяной
насос и дизельный движок. Он же сделал крытые алюминиевым листом разделочные
столы, удобные для мытья; он же соорудил варочные печи для фруктов.
А вот Велья Папан, отец Велютты, был параван старого образца. Он хорошо
помнил Времена, Когда Пятились Назад, и его благодарность Маммачи и ее
родственникам за все, что они для него сделали, была широка и глубока,
словно река в половодье. Когда случилась беда с осколком гранита, Маммачи
купила ему стеклянный глаз. За много лет он так и не отдал ей долг, и хотя
этого, он знал, от него и не ждали, понимая, что таких денег у него никогда
не будет, все же он постоянно чувствовал, что глаз не его. Благодарность
заставляла его спину гнуться, рот -растягиваться в улыбке.
Велья Папан боялся за своего младшего сына. Что именно его страшило, он
не смог бы сказать. Не какие-либо его слова. И не дела. Это были не столько
сами слова, сколько то, как он их произносил. Не столько сами дела, сколько
то, как он их совершал.
Скорее всего - просто недостаток надлежащей робости. Непозволительная
уверенность в себе. Проявлявшаяся в его походке. В том, как он держал
голову. В спокойствии, с каким он высказывал суждения, даже если его не
спрашивали. В спокойствии, с каким он без тени вызова мог пренебречь чужим
суждением.
Хотя в прикасаемом эти черты были бы вполне приемлемы и, возможно, даже
желательны, Велья Папан опасался, что в параване их могут счесть (и сочтут,
и правильно сделают, что сочтут) наглостью.
Велья Папан пытался предостеречь Велютту. Но поскольку он не умел
объяснить, что именно его беспокоит, Велютта превратно понял его бестолковую
тревогу. Ему показалось, будто отец завидует его природному таланту и ранней
выучке. Продиктованная добрыми намерениями забота Велья Папана быстро
выродилась в придирки и перепалки, и отношения между отцом и сыном стали
натянутыми. Велютта, к немалому смятению своей матери, стал все меньше
бывать дома. Работал допоздна. Ловил в реке рыбу и жарил ее на костре. Спал
на берегу под открытым небом.
Потом в один прекрасный день он исчез. Четыре года о нем ничего не было
известно. Прошел, правда, слух, что он работает в Тривандраме на
строительстве здания Управления по социальной защите и жилищному
строительству. А позднее - неизбежный слух, что он стал наксалитом. Что он
побывал в тюрьме. Кто-то якобы видел его в Колламе.
Когда его мать Челла умерла от туберкулеза, разыскать его не было
никакой возможности. Потом его старший брат Куттаппен упал с кокосовой
пальмы и повредил себе позвоночник. Его парализовало, и он не мог больше
работать. Велютта узнал об этом только год спустя.
С тех пор как он вернулся в Айеменем, прошло пять месяцев. Он никому не
рассказывал, где был и чем занимался.
Маммачи вновь наняла Велютту на свою фабрику столярничать, плотничать и
поддерживать оборудование в рабочем состоянии. Это вызвало сильное
недовольство других (прикасаемых) работников и работниц, считавших, что
параванам не положено этим заниматься. И, разумеется, беглых параванов не
положено снова брать на службу.
Чтобы остальным не было так обидно, Маммачи платила Велютте, которого
никакой другой хозяин на такую работу не взял бы, меньше, чем получал бы
столяр из прикасаемых, но больше, чем зарабатывали параваны. В дом Маммачи
его не приглашала (за исключением тех случаев, когда надо было что-нибудь
починить или наладить). Он, считала она, должен быть доволен уже тем, что
ему позволено находиться на территории фабрики и касаться того, чего
касаются прикасаемые. Она говорила, что для паравана это немалое достижение.
За годы отсутствия Велютта нисколько не растерял ни своей
сообразительности, ни уверенности в себе. Велья Папан теперь боялся за него
еще больше, чем прежде. Но сдерживался. Помалкивал.
Помалкивал до тех пор, пока Ужас не взял над ним власть. Пока он не
увидел, как ночь за ночью реку пересекает маленькая лодчонка. Пока не
увидел, как она возвращается на рассвете. Пока не увидел, чего касался его
неприкасаемый сын. И не просто касался.
Куда входил.
Чем обладал.
Когда Ужас взял над ним власть, Велья Папан пошел к Маммачи. Заемным
глазом он смотрел прямо перед собой. Живым глазом он плакал. Одна щека у
него блестела от слез. Другая оставалась сухой. Головой своей он мотал из
стороны в сторону, пока Маммачи не велела ему перестать. Тело его
сотрясалось, как у больного малярией. Маммачи велела ему перестать, но он не
мог, потому что страх не подчиняется повелениям. Даже страх паравана. Велья
Папан рассказал Маммачи о том, что увидел. Он принялся молить Господа о
прощении за то, что взрастил чудовище. Он вызвался пойти и убить сына голыми
руками. Разрушить то, что сам создал.
На шум из соседней комнаты вышла Крошка-кочамма. Узнав, в чем дело, она
увидела впереди Тяготы и Муки и тайно, в глубине души, возрадовалась.
- Как она запах-то могла терпеть? - сказала она среди прочего. - Ты
ведь чувствовала, они все до одного пахнут, параваны эти.
И театрально содрогнулась, как девочка, которую насильно потчуют
шпинатом. Параванскому запаху она предпочитала ирландско-иезуитский. Даже и
сравнивать нечего.
Велютта, Велья Папан и Куттаппен жили в маленькой хижине из латерита
чуть вниз по реке от Айеменемского Дома. Эстаппен и Рахель в три минуты
добегали туда сквозь строй кокосовых пальм. Когда Велютта исчез, они только
приехали в Айеменем с Амму и были слишком малы, чтобы его запомнить. Но за
те месяцы, что прошли после его возвращения, они успели с ним накрепко
подружиться. Им не разрешали к нему ходить, ...
