Орхан Памук. Снег
страница №16
... свитер светло-голубого цвета из ангорской шерсти хорошегокачества, который когда-то привез ей покойный дядя, живший в Германии, и
который она никак не могла носить в Карсе, от того что он был обтягивающим и
очень тесным; скатерть, отделанная серебряными нитями, которую мать заказала
для ее приданого и которую никогда не стелили, потому что Мухтар сразу
закапал ее вареньем; семнадцать маленьких бутылочек из-под духов и
алкогольных напитков, которые Ипек начала коллекционировать просто так и
теперь не сможет бросить, потому что они постепенно превратились в
своеобразную коллекцию амулетов от сглаза и охраняют ее; детские фотографии,
на снимках она на руках у отца с матерью (Ка очень захотелось на них тут же
посмотреть); черное вечернее платье из хорошего бархата, которое они с
Мухтаром купили в Стамбуле, но Мухтар позволял надевать его только дома
из-за слишком открытой спины, и шаль из атласного шелка, обшитая кружевами,
которую она купила потому, что убедила Мухтара, что шаль закрывает декольте
на платье; замшевые туфли, которые она не могла носить, опасаясь, что грязь
в Карсе их испортит, и наконец большая подвеска из яшмы, которую она достала
и показала Ка, была у нее с собой.
Если я расскажу, что спустя четыре года с того дня Ипек сидела как раз
напротив меня во время ужина, который давал мэр Карса, и у нее на шее, на
атласном черном шнурке был подвешен этот большой кусок яшмы, не надо
считать, что я вышел за рамки темы. Как раз наоборот, мы сейчас подходим к
самому главному: Ипек была настолько красива, что до этого момента ни я, ни
вы, кто с моей помощью следит за этим рассказом, не могли себе это
представить. Я впервые увидел ее на том ужине, и меня охватила зависть,
растерянность, и мысли мои смешались. Рассказ, составленный из отрывков
стихов из потерянной книги моего любимого друга, в один миг обратился в моих
глазах совершенно другой историей, освещенной глубокой страстью. Должно
быть, именно в тот потрясающий момент я решил написать эту книгу, которую вы
держите в своих руках. Но в тот миг я не знал, что в душе принял подобное
решение, и меня тянуло к записям, навеянным невероятной красотой Ипек. Все
мое существо было объято чувством безысходности, растерянности и
нереальности происходящего, которое охватывает душу человека, находящегося
перед сверхъестественно красивой женщиной. Я очень хорошо понимал, что люди
за столом, все жители Карса, желавшие посплетничать по какому-нибудь поводу
или обмолвиться парой слов с писателем, приехавшим в город, притворялись и
играли свои роли и что все это делалось для того, чтобы можно было скрыть от
самих себя и от меня красоту Ипек, которая была главной и единственной темой
всех этих пустых разговоров. С другой стороны, меня точила сильная ревность,
которая, как я боялся, может превратиться в любовь: пусть даже и ненадолго,
я бы тоже хотел, как мой покойный друг Ка/ пережить любовь с такой красивой
женщиной! Моя тайная вера в то, что последние годы жизни Ка прошли впустую,
в один миг преобразилась в уверенность в том, что "только человек с такой
глубокой душой, как у Ка, может завоевать любовь такой женщины!". Мог ли,
например, я соблазнить Ипек и увезти ее в Стамбул? Я бы сказал ей, что мы
поженимся, и она бы была моей тайной любовницей до тех пор, пока все не
пойдет прахом, и тогда я бы хотел умереть вместе с ней! У нее был широкий
решительный лоб, затуманенный взор, огромные глаза, похожие на глаза
Мелинды, изящный рот, на который я не мог не смотреть с жадностью...
Интересно, что она думала обо мне? Когда-нибудь они с Ка разговаривали обо
мне? Я еще не выпил ни рюмки, но голову уже потерял. В какой-то миг я
почувствовал на себе негодующие взгляды Кадифе, сидевшей неподалеку. Но я
должен вернуться к моему рассказу.
Пока они стояли у окна, Ка взял яшму, надел Ипек на шею и нежно ее
поцеловал, и, не думая ни о чем, повторил, что они будут очень счастливы в
Германии. В этот момент Ипек увидела, что Фазыл быстро вошел в калитку
двора, подождала какое-то время, спустилась вниз и у кухонной двери
встретила свою сестру: должно быть, Кадифе сообщила ей благую весть о том,
что Ладживерта освободили. Две сестры скрылись в своей комнате. Я не знаю, о
чем они разговаривали, что делали. Ка в своей комнате наверху был до того
переполнен новыми стихами и счастьем, которое теперь внушало ему доверие,
что впервые перестал мысленно следить за перемещениями обеих сестер по отелю
"Снежный дворец".
Позднее из записей метеорологических сводок я узнал, что в тот момент
погода ощутимо смягчилась. Солнце, светившее целый день, растопило сосульки,
свисавшие с карнизов и веток, и задолго до того, как стемнело, по городу
разошлись слухи, что в городе этой ночью откроются дороги и "театральный"
переворот закончится. Годы спустя те, кто не забыл детали событий, напомнили
мне, что в те же минуты телевизионный канал Карса "Граница" стал зазывать
жителей Карса на спектакль, который этим вечером сыграет в Национальном
театре труппа Суная Заима. Боялись, что кровавые воспоминания двухдневной
давности заставят жителей Карса избегать этого нового представления, поэтому
самый молодой и любимый публикой ведущий телевидения, Хакан Озге, объявил,
что никаких бесчинств по отношению к зрителям допущено не будет, силы
безопасности примут меры, билеты будут продаваться в неограниченном
количестве и жители Карса целыми семьями могут приходить на эту
нравоучительную пьесу, тем не менее это не дало никакого результата, усилило
страхи в городе и даже привело к тому что улицы города рано опустели. Все
чувствовали, что в Национальном театре опять будет насилие и безумие, и,
кроме людей, фанатичных настолько, что они желали во что бы то ни стало быть
в театре и стать свидетелями событий (я должен сказать здесь, что невозможно
недооценивать размеры этой толпы, состоявшей из молодых бездельников,
тоскующих, склонных к насилию левых активистов, престарелых и страстных
любителей театра со вставными зубами, желавших в любом случае смотреть
пьесу, даже когда убивают людей, а также восторженных почитателей Суная,
разделявших идеи Ататюрка, без устали смотревших по телевизору передачи с
участием Суная), жители Карса в большинстве своем хотели посмотреть
спектакль в прямой трансляции, о которой было заранее объявлено. В эти часы
Сунай и полковник Осман Нури Чолак встретились вновь и, чувствуя, что
Национальный театр вечером останется пустым, приказали собрать студентов
лицея имамов-хатибов и привезти их на военных грузовиках, обязав прийти в
здание театра определенное количество учащихся и служащих в пиджаках и
галстуках из лицеев, преподавательских общежитий и государственных
учреждений.
Те, кто видел Суная после этой встречи, стали свидетелями того, как он
заснул в пьяном виде, растянувшись в маленькой пыльной комнате ателье на
обрезках ткани, упаковочной бумаге и пустых картонных' коробках. Но это было
не из-за алкоголя, Сунай верил, что мягкая постель заставляет его тело
деградировать, и он уже много лет взял себе за правило перед серьезными
спектаклями, которым придавал большое значение, засыпать, упав на твердую и
грубую постель. Перед сном он на повышенных тонах поговорил с женой об
отрывке пьесы, которому все еще не придал окончательную форму, а затем,
чтобы иметь возможность приступить к репетициям, отправил ее на военном
грузовике в отель "Снежный дворец", к Кадифе.
Фунда Эсер вошла в отель "Снежный дворец" и поднялась прямо в комнату
сестер, с видом госпожи, считающей весь мир своим домом, звонким голосом,
обращаясь на "ты", завела с женщинами беседу, очень быстро и успешно, что я
могу объяснить ее способностями к актерской игре, которые вне сцены
проявлялись еще сильнее. Ее сердце и глаза были, конечно, заняты чистой
красотой Ипек, но думала она все время о роли Кадифе в вечернем спектакле. Я
полагаю, что важность этой роли для нее состояла в той значимости, которую
ей придавал ее муж. Ведь у Фунды Эсер, которая вот уже двадцать лет
появлялась на сцене в Анатолии в роли скромной женщины, которую
изнасиловали, была единственная цель: в образе жертвы взывать к эротическим
чувствам мужчин! Из-за того, что она считала замужество женщины, ее развод,
тот факт, что она открывает или не открывает голову, лишь средством
представить себя в положении обиженной или сделать привлекательной,
невозможно определить, до конца ли она понимала роли из просветительских
пьес или пьес, прославлявших Ататюрка, которые играла, но мужчины-писатели,
создававшие эти стереотипные персонажи, не обладали более глубоким и тонким,
чем она, пониманием эротизма и общественного значения женщин-героинь. Фунда
Эсер интуитивно привносила в жизнь вне сцены эту чувственность, которую
изредка задумывали мужчины-писатели для этих ролей. И прошло совсем немного
времени с того момента, как она вошла в комнату, а она уже открыла
прекрасные волосы Кадифе, предложив назначить репетицию на вечер. Когда
Кадифе, не слишком ломаясь, сняла платок, та сначала вскрикнула, а затем
сказала, что ее волосы блестящие и живые и она не может отвести от них глаз.
Усадив Кадифе перед зеркалом и медленно расчесывая ее волосы гребешком из
минерала, имитирующего слоновую кость, Фунда объяснила, что главное не то,
что скажут, а то, что увидят. "Брось, пусть твои волосы говорят, как им
хочется, пусть мужчины теряют голову!" — сказала она и, поцеловала волосы
Кадифе, у которой к этому времени все изрядно перемешалось в голове,
успокоила ее. Она была сообразительна настолько, чтобы увидеть, что этот
поцелуй заставит зародыши зла прорасти в душе Кадифе, и настолько опытна,
чтобы смогла вовлечь и Ипек в эту игру: вытащив из своей сумки фляжку с
коньяком, она начала наливать его в чайную чашку, которую принесла Захиде.
Когда Кадифе стала возражать против коньяка, она поощрила ее: "Ты же сегодня
вечером снимаешь платок!" Кадифе заплакала, а та расцеловала ее щеки, шею и
руки маленькими и настойчивыми поцелуями. Потом, чтобы развлечь обеих
сестер, прочитала "Тираду безгрешной стюардессы", которую она назвала
"неизвестным шедевром Суная", но сестер это скорее расстроило, а не
развеселило. Кадифе сказала: "Я хочу поработать над текстом", и Фунда Эсер
ответила, что единственным текстом сегодня вечером будет сияние прекрасных и
длинных волос Кадифе, на которые с восторгом будут смотреть все мужчины
Карса. Важно и то, что даже женщины завистливо пожелают нежно прикоснуться к
ее волосам. Во время разговора она наливала коньяк в чашки, свою и Ипек.
Затем сказала, что читает на лице Ипек счастье, а в глазах Кадифе видит
смелость и страсть. Она никак не могла понять, какая из сестер красивее. Это
воодушевление Фунды Эсер продолжалось до тех пор, пока в комнату не вошел
раскрасневшийся Тургут-бей.
— По телевизору только что сказали, что Кадифе, лидер девушек в
платках, откроет волосы во время вечернего спектакля, — сказал он. — Это
правда?
— Посмотрим на это по телевизору! — сказала Ипек.
— Сударь, позвольте представиться, — сказала Фунда Эсер. — Я
спутница жизни известного актера и недавнего государственного деятеля Суная
Заима, Фунда Эсер. Прежде всего я поздравляю вас, что вы вырастили этих двух
чудесных, необыкновенных девушек. Я советую вам нисколько не бояться этого
смелого решения Кадифе.
— Религиозные мракобесы в этом городе никогда не простят мою дочь, --
сказал Тургут-бей.
Они прошли в столовую, чтобы вместе посмотреть телевизор. Фунда Эсер
взяла Тургут-бея за руку и от имени своего мужа, правившего всем городом,
дала ему слово, что все будет в порядке. Ка, услышавший шум в столовой,
спустился вниз именно в этот момент и от счастливой Кадифе узнал, что
Ладживерта освободили. Ка ничего не спросил, но Кадифе сказала ему, что
остается верна слову, которое дала ему утром, и что они работают с
Фундой-ханым, чтобы подготовиться к вечернему спектаклю. Впоследствии Ка не
раз вспомнит последующие восемь-десять минут, считая их одними из самых
счастливых минут своей жизни, все смотрели телевизор и говорили в один
голос, а Фунда Эсер мило обрабатывала Тургут-бея, чтобы он не препятствовал
выходу своей дочери вечером на сцену. Ка с оптимизмом верил в то, что будет
счастливым, и уверенно представлял себя частью большой и веселой семьи. Еще
не было четырех часов, когда, спускаясь в столовую с высоким потолком и
стенами, покрытыми старыми темными обоями, словно в детском воспоминании,
действующем на Ка успокаивающе, он подолгу смотрел в глаза Ипек и улыбался.
Именно в это время Ка увидел у двери, которая вела в кухню, Фазыла и
захотел, уединившись с ним на кухне, чтобы никому не испортить настроения,
расспросить его с пристрастием. Но юноша не позволил себя увести: сделав
вид, что засмотрелся на что-то по телевизору, он застыл у приоткрытой двери
кухни и рассматривал веселых собравшихся внутри людей наполовину изумленным,
наполовину суровым взглядом.
Когда Ка чуть позже смог увести его на кухню, это заметила Ипек и
пришла следом.
— Ладживерт хочет поговорить с вами еще раз, — сказал Фазыл,
испытывая плохо скрываемое удовольствие от того, что портит общее веселье.
— Он передумал насчет этого.
— Насчет чего?
— Он вам скажет. Телега, которая вас отвезет, через десять минут
заедет во двор, — сказал он и вышел из кухни во двор.
Сердце Ка сильно забилось: не только потому, что сегодня он не хотел
больше выходить из отеля, а из-за внутреннего страха.
— Смотри не езди! — сказала Ипек, озвучив мысли Ка. — Ведь и телегу
уже выявили. Все погибнет.
— Нет, я поеду, — сказал Ка.
Почему он сказал, что поедет, хотя совершенно не хотел ехать? В его
жизни часто случалось так, что он поднимал руку, чтобы ответить на вопрос
учителя, на который не знал ответа, или покупал не тот свитер, который хотел
купить, а гораздо хуже, за те же деньги, причем зная об этом. Может быть, от
любопытства, а может быть, от боязни счастья. Когда они вышли из комнаты,
чтобы скрыть от Кадифе то, что они узнали от Фазыла про решение Ладживерта,
Ка захотелось, чтобы Ипек сказала что-нибудь особенное, что-нибудь
созидательное, чтобы Ка мог передумать и со спокойным сердцем остаться в
отеле. Но пока они вместе смотрели в комнате в окно, Ипек на разные лады
повторяла одну и ту же мысль, одни и те же слова: "Не езди, не выходи
сегодня из отеля, не подвергай опасности наше счастье и т. д. и т. п.".
Ка смотрел на улицу, слушая ее, словно зачарованный. Когда телега
въехала во двор, его сердце сжалось от сознания преследующих его несчастий.
Он вышел из комнаты, не поцеловав Ипек, но не забыв обнять ее и попрощаться,
и, не показываясь двум "солдатам-охранникам", читавшим в холле газеты,
прошел через кухню и лег под брезент в ненавистной телеге.
Не надо считать, что я пытаюсь подготовить читателей к тому, что
путешествие на телеге, в которое отправился Ка, необратимо изменит всю его
жизнь и то, что он принял вызов Ладживерта, станет для него поворотным
пунктом. Я вовсе так не считаю: Ка еще представится удобный случай, чтобы
суметь преодолеть происходящее с ним в Карсе и найти то, что он называл
"счастьем". И все-таки многие годы спустя он с раскаянием размышлял о
случившемся, уже после того как события приняли неизбежную и окончательную
форму, и сотни раз думал, что если бы Ипек в комнате смогла сказать нужные
слова, он отказался бы от поездки к Ладживерту.
Это доказывает, что наши мысли о Ка, как о человеке, склонившем голову
перед своей судьбой, спрятавшись в телеге, будут верными. Он раскаивался,
что оказался в телеге, и сердился на себя и на весь мир. Он мерз, боялся
заболеть и не ждал ничего хорошего от Ладживерта. Как и во время первого
путешествия на телеге, он сосредоточил свое внимание на звуках улицы и
человеческих голосах, но его совершенно не интересовало, куда везет его
телега.
Телега остановилась, извозчик легонько толкнул его, он выбрался из-под
брезента и, не сумев определить, где находится, вошел в разрушенное здание,
потерявшее цвет от ветхости и изношенности, подобные которому он видел много
раз. Поднявшись по кривой узкой лестнице на второй этаж (когда ему будет
весело, он вспомнит, что видел глаза хитрого ребенка у приоткрытой двери,
перед которой в ряд была выстроена обувь), он вошел в открытую дверь и в
дверях увидел Ханде.
— Я решила никогда не изменять себе, — сказала Ханде, улыбаясь.
— Важно, чтобы ты была счастлива.
— Я счастлива потому, что делаю здесь то, что хочу, — ответила Ханде.
— Теперь я не испытываю страха от того, что в мечтах видела себя другой.
— Тебе не опасно здесь находиться? — спросил Ка.
— Опасно, но человек может сконцентрироваться на жизни, только когда
ей угрожает опасность, — сказала Ханде. — Я поняла, что не могу
сконцентрироваться на том, во что я не верю, на необходимости снять платок.
А сейчас я так счастлива разделить здесь с Ладживерт-беем его борьбу. Вы
можете здесь писать стихи?
То, что они с ней познакомились два дня назад, сидели и разговаривали
за обеденным столом, все это показалось Ка таким далеким воспоминанием, что
какое-то время он смотрел на нее, словно пытаясь вспомнить. Хотела ли Ханде
указать на близость между собой и Ладживертом? Девушка открыла дверь в
соседнюю комнату, Ка вошел и увидел Ладживерта у черно-белого телевизора.
— Я не сомневался, что ты придешь, — сказал Ладживерт, очень
довольный.
— Я не знаю, почему я пришел, — сказал Ка.
— Оттого, что у тебя на душе неспокойно, — сказал всезнающий
Ладживерт.
Они с ненавистью посмотрели друг на друга. Было совершенно очевидно,
что Ладживерт доволен, а Ка раскаивается. Ханде вышла из комнаты и закрыла
дверь.
— Я хочу, чтобы ты посоветовал Кадифе не участвовать в позоре, который
планируется сегодня вечером, — сказал Ладживерт.
— Ты мог сообщить ей об этом через Фазыла, — сказал Ка. По лицу
Ладживерта он понял, что тот не мог вспомнить, кто такой Фазыл. — Парень из
лицея имамов-хатибов, который привел меня сюда.
— А, — сказал Ладживерт. — Кадифе не стала бы воспринимать его
всерьез. Она никого не воспримет всерьез, кроме тебя. Кадифе поймет,
насколько я решителен в этом вопросе, только услышав об этом от тебя. Может
быть, она сама уже решила, что не нужно открывать голову. По меньшей мере,
услышав, что кто-то отвратительно использовал ситуацию, объявляет о ней по
телевизору.
— Когда я уходил из отеля, Кадифе начала репетировать, — сказал Ка с
нескрываемым удовольствием.
— Ты скажешь ей, что ты против этого! Решение открыть голову Кадифе
приняла не по своей воле, а для того, чтобы спасти мне жизнь. Она заключила
сделку с властью, взявшей в залог политического заключенного, но сейчас она
не обязана держать слово.
— Я скажу ей об этом, — сказал Ка. — Но я не знаю, что она сделает.
— Ты утверждаешь, что если Кадифе сделает по-своему, ты не будешь за
это отвечать, не так ли? — Ка промолчал. — Если Кадифе вечером отправится
в театр и откроет голову, ты ответишь за это. Эту договоренность заключил
ты.
С тех пор как он приехал в Карс, Ка впервые почувствовал, что прав, и
совесть его была спокойна: плохой человек в конце концов заговорил плохо,
как говорят плохие люди, но это уже совершенно не сбивало его с толку. Чтобы
успокоить Ладживерта, Ка сказал:
— Правильно, что тебя взяли в залог! — и задумался о том, как повести
себя, чтобы уйти, не рассердив его.
— Отдай ей это письмо, — сказал Ладживерт и протянул конверт. --
Может, Кадифе не поверит сообщению. — Ка взял конверт. — Если однажды ты
найдешь способ вернуться обратно во Франкфурт, непременно попроси Ханса
Хансена издать это воззвание, которое подписало так много людей, подвергших
себя такой опасности.
— Конечно.
Во взгляде Ладживерта Ка увидел некую опустошенность,
неудовлетворенность. Он был еще спокойнее, чем утром, в камере, словно
осужденный на смерть. Он спас свою жизнь, но предчувствовал несчастье, как
человек, который наверняка знает, что в оставшейся жизни уже не сможет
испытать ничего, кроме гнева. Ка поздно сообразил, что Ладживерт
почувствовал, что эту опустошенность заметили.
— Хоть здесь, хоть в своей любимой Европе, ты всегда будешь жить как
нахлебник, подражая европейцам, — сказал Ладживерт.
— Мне достаточно просто быть счастливым.
— Хорошо, иди, иди! — закричал Ладживерт. — Тот, кому достаточно
просто быть счастливым, не может быть счастлив, знай это.
38
На самом деле мы не собирались вас огорчать
Вынужденное пребывание в гостях
Ка был счастлив, что ушел от Ладживерта, отчетливо понимая, однако, что
какие-то дьявольские, ненавистные узы связывают его с ним: эти узы были
крепче, чем обычное любопытство и ненависть, и как только Ка вышел из
комнаты, он, раскаявшись, понял, что будет тосковать по Ладживерту. Ханде,
подошедшая к нему с доброжелательным и задумчивым видом, показалась ему
сейчас наивной и неразумной, но это ощущение превосходства продлилось
недолго. Ханде, с широко открытыми глазами, передала привет Кадифе и
сказала, что хочет, чтобы Кадифе знала: снимет она платок во время
телевизионной трансляции или нет, Ханде в любом случае все время всем
сердцем будет вместе с ней (да, так прямо и сказала — не в театре, а по
телевизору), а также посоветовала Ка, какую дорогу выбрать, выходя из
квартиры, чтобы не привлечь внимание полицейских в штатском. Ка поспешно и в
беспокойстве вышел, а когда спустился этажом ниже, к нему пришло
стихотворение, он сел на первую же ступень перед входной дверью, где в ряд
было выставлено много обуви, вытащил из кармана тетрадь и начал записывать.
Это было восемнадцатое стихотворение, написанное Ка в Карсе, и если бы
не было заметок, которые он делал для себя, никто бы не понял, что это были
послания разным людям, с которыми в жизни его связывали отношения любви или
ненависти: так, когда он получал среднее образование в лицее "Прогресс"
района Шишли[x], там учился избалованный мальчик из семьи очень богатого
подрядчика, который был чемпионом Балкан по конным состязаниям, но был
настолько независим, что сумел расположить к себе Ка; у его матери была
подруга по лицею, родом из Белоруссии, и у той был таинственный белолицый
сын, который вырос без отца и без братьев и сестер, который, еще будучи в
лицее, стал употреблять наркотики, ни с чем не считался и знал обо всем, но
понемногу; среди этих людей был красавчик, молчаливый и самодостаточный,
который, находясь с Ка в военном учебном подразделении в Тузла[x], выбегал из
строя в соседней роте и делал Ка маленькие гадости (например, прятал его
фуражку). В стихотворении он размышлял над тем, что был привязан ко всем
этим людям тайной любовью или открытой ненавистью, что за словом "Ревность",
которое было названием этого стихотворения и которое объединяло оба чувства,
он попытался утихомирить путаницу в своей голове, но проблема была гораздо
глубже: Ка чувствовал, что души и голоса этих людей через какое-то время
вошли в его собственную душу.
Выйдя из квартиры, он никак не мог определить, в каком месте Карса
находится, но через некоторое время, спустившись с возвышенности, увидел,
что пришел на проспект Халит-паши, и, машинально обернувшись, взглянул туда,
где прятался Ладживерт.
Он почувствовал некоторое беспокойство оттого, что когда возвращался в
отель, рядом с ним не было солдат-охранников. Когда перед зданием
муниципалитета к нему подъехала гражданская машина и дверь открылась, он
остановился.
— Ка-бей, не бойтесь, мы из Управления безопасности, садитесь, мы
отвезем вас в отель.
Пока Ка пытался решить, что будет надежнее — вернуться в отель под
контролем полиции или постараться, чтобы никто не видел, как он посреди
города садится в полицейскую машину, двери машины вдруг открылись. Человек
огромного телосложения, которого Ка где-то когда-то как будто встречал
(может, это был его дальний дядюшка из Стамбула, да, дядя Махмуд), одним
махом, грубо и с силой втащил Ка внутрь машины, что совсем не сочеталось с
его недавней вежливостью. Как только машина тронулась, Ка почувствовал два
сильных удара кулаком по голове. Или же он ударился головой, садясь в
машину? Ему было очень страшно; а в машине было странно темно. Это был
совсем не дядя Махмуд, а еще кто-то, сидевший впереди, который ужасно
ругался. Когда Ка был ребенком, на улице Поэта Нигяр жил человек, и, когда к
нему в сад залетал мяч, он так же ругался на детей.
Ка замолчал и вообразил, что он — ребенок, а машина утонула в темных
улицах Карса, чтобы наказать злого ребенка (сейчас он припоминал, что это
была широкая помпезная машина марки "шевроле", а не "рено", какими были
машины гражданской полиции в Карсе), она выехала из темноты, немного
покружила и заехала в какой-то внутренний дворик. "Смотри перед собой", --
сказали ему. Держа за руки, его заставили пройти два лестничных пролета.
Когда они пришли наверх, Ка уверился в том, что эти трое, вместе с
водителем, не являются исламистами (откуда им найти такую машину?). Они были
и не из НРУ, потому что те сотрудничали с Сунаем (по крайней мере отчасти).
Одна дверь открылась, другая закрылась, и Ка обнаружил, что стоит перед
окнами старого армянского дома с высоким потолком, выходившего на проспект
Ататюрка. Он увидел в комнате включенный телевизор, грязные тарелки,
апельсины и стол, заполненный газетами; индуктор, который, как он поймет
позже, использовался для пыток током, одну-две рации, пистолеты, вазы,
зеркала. Поняв, что попал в руки независимой группировки, он испугался, но,
встретившись взглядом с З. Демирколом, находившимся в другом конце комнаты,
успокоился: даже если это и убийца, все равно знакомое лицо.
З. Демиркол играл роль доброго следователя. Он выразил сожаление, что
Ка привезли сюда таким способом. Ка предположил, что огромный дядюшка Махмуд
будет изображать злого следователя, и поэтому стал внимательно слушать
вопросы З. Демиркола.
— Что хочет делать Сунай?
Ка расписал и рассказал все, до мельчайших деталей, включая "Испанскую
трагедию" Кида.
— Почему он отпустил этого чокнутого Ладживерта? Ка рассказал, что это
было сделано для того, чтобы заставить Кадифе снять платок во время
спектакля и прямой трансляции. Поддавшись какому-то вдохновению, он с умным
видом употребил шахматный термин: возможно, это было слишком смелой "жертвой
фигуры" (послышались одобрительные восклицания). Но это был шаг, который
спутает маневры политических исламистов в Карсе!
— Откуда известно, что девчонка сдержит слово? Ка ответил, что Кадифе
обещала, что выйдет на сцену, но в этом никто не может быть уверен.
— Где сейчас прячется Ладживерт? — спросил З. Демиркол.
Ка сказал, что понятия не имеет.
Они также спросили, почему рядом с Ка не было солдат-охранников, когда
его забирали, и откуда он возвращался.
— С вечерней прогулки, — ответил Ка, и так как он продолжал
настаивать на этом, З. Демиркол, как ожидал Ка, не говоря ни слова, вышел из
комнаты, и перед ним появился дядюшка Махмуд, недобро глядевший на него. Он,
как и человек, сидевший в машине на переднем сиденье, знал очень много
отборных ругательств. Он обильно поливал ими всех вокруг, параллельно
высказывая политические суждения, говорил о высоких государственных
интересах и угрозах, которые были Ка не безразличны, бездумно, как дети
поливают кетчупом все куски, не обращая внимания на то, соленые они или
сладкие.
— Как ты думаешь, чего ты добьешься, скрывая место, где прячется
исламский террорист, получающий деньги из Ирана, руки которого в крови? --
сказал дядюшка Махмуд. — Если они придут к власти, ты ведь знаешь, что они
сделают с такими мягкосердечными либералами, повидавшими Европу, как ты, не
так ли?
Ка сказал, что, естественно, знает, но дядюшка Махмуд вновь рассказал,
расписывая в подробностях и с восхищением, как муллы в Иране сжигали и
поджаривали коммунистов и демократов, с которыми сотрудничали до того, как
пришли к власти: "Они засунут либералам в задницы динамит и заставят их
взлететь на воздух, расстреляют проституток и гомосексуалистов, запретят все
книги, кроме религиозных, а таких хлюстов-интеллектуалов, как Ка, сначала
побреют налысо, а потом возьмут их глупые книги со стихами..." — тут он
вновь сказал нечто неприличное и еще раз скучающим тоном спросил у Ка, где
прячется Ладживерт и откуда он возвращался вечером. Когда Ка ответил так же
невыразительно, дядюшка Махмуд с тем же скучающим выражением лица надел на
руки Ка наручники.
— Смотри, что я сейчас с тобой сделаю, — сказал он и без гнева,
бесстрастно избил его, дав ему несколько затрещин и несколько раз ударив по
лицу кулаком.
Я надеюсь, что если я напишу честно, что нашел в записях, которые Ка
сделал позже, пять важных причин, свидетельствовавших, что он не очень
расстроился из-за этих побоев, это не рассердит моих читателей.
1. Согласно представлению о счастье, которое было в голове у Ка, то
количество хорошего и плохого, что ? могло случиться с ним, было
равноценным, и побои, которые он получал сейчас, означали, что они смогут
поехать с Ипек во Франкфурт.
2. Ка, с интуицией, свойственной правящим классам, предполагал, что
допрашивавшие его члены независимой группировки отделяют его от бедноты
Карса, от преступников и обездоленных, и что его не подвергнут тяжелым
побоям и пыткам, которые оставят незаживающие следы и ненависть.
3. Он справедливо думал, что полученные им побои усилят нежность Ипек
по отношению к нему. ?
4. Когда два дня назад, вечером во вторник, он увидел в Управлении
безопасности окровавленное лицо Мухтара, он глупо представил себе, что
побои, полученные от полиции, могут избавить человека от чувства вины,
которое он испытывает из-за бедности своей страны.
5. Положение политического заключенного, который, несмотря на побои, не
выдаст на допросе место, где скрывается другой человек, наполняло его
гордостью.
Эта последняя причина двадцать лет назад обрадовала бы Ка гораздо
больше, но сейчас, когда мода на все это прошла, он почувствовал, что попал
в глупое положение. Из-за соленого вкуса крови в уголках губ и сочившейся у
него из носа, он вспомнил свое детство. Когда у него последний раз текла
кровь из носа? Когда дядюшка Махмуд и другие, забыв его в темном углу
комнаты, собрались у телевизора, Ка вспомнил: в детстве, окна, ударившие ему
по носу, бивший по носу футбольный мяч, удар кулаком в потасовке, когда он
был в армии. Когда стемнело, З. Демиркол и его товарищи собрались вокруг
телевизора и смотрели "Марианну", и Ка было приятно там находиться, с
капающей из носа кровью, нравилось быть избитым, униженным и чувствовать
себя забытым, словно ребенку. В какой-то момент он заволновался, что его
обыщут и найдут письмо Ладживерта. Долгое время вместе с другими он молча
смотрел "Марианну", виновато думая, что Тургут-бей и его дочери в это время
тоже смотрят сериал.
Во время одного из перерывов на рекламу З. Демиркол встал со стула,
взял со стола индуктор, показал Ка и спросил, знает ли он, для чего это
используется, не получив ответа, объяснил, для чего, и на какой-то миг
замолчал, как отец, который палкой пугает ребенка.
— Ты знаешь, почему я люблю Марианну? — спросил он, когда сериал
опять начался. — Потому что она знает, чего хочет. Поскольку такие
интеллигенты, как ты, не знают, чего хотят, они причиняют мне боль. Вы
говорите "демократия", а потом сотрудничаете со сторонниками шариата. Вы
говорите о правах человека, а потом устраиваете сделки с террористами и
убийцами... Вы говорите "Европа" и умасливаете исламистов, врагов Запада...
Вы говорите "феминизм", а поддерживаете мужчин, которые закрывают женщинам
голову. Ты говоришь, что поступаешь так, как диктует тебе собственный разум
и совесть, думаешь про себя: я поступлю так, как в этой ситуации повел бы
себя европеец! Но ты даже европейцем быть не можешь! Ты знаешь, что сделает
европеец? Если Ханс Хансен издаст ваше глупое воззвание, если европейцы
воспримут это всерьез и пришлют в Карс делегацию, то эта делегация прежде
всего поблагодарит военных за то, что они не отдали страну в руки
политических исламистов. Вернувшись в Европу, эти педики, конечно же,
пожалуются, что в Карсе нет демократии. Вы жалуетесь на военных и
полагаетесь на военных, доверившись им, чтобы исламисты хладнокровно не
перерезали вас всех. Я не буду тебя пытать, потому что ты это понимаешь.
Ка думал о том, что теперь наступила очередь "хорошего", что через
какое-то время его освободят и что он успеет к Тургут-бею и его дочерям и
досмотрит вместе с ними "Марианну".
— Но прежде чем отправить тебя обратно к твоей возлюбленной в отеле, я
хочу сказать несколько слов об этом террористе-убийце, с которым ты заключил
сделку, которого ты защищаешь, хочу, чтобы ты намотал себе на ус, — сказал
З. Демиркол. — Но сначала заруби себе на носу вот что: ты в эту контору
никогда не ходил. Да и мы, вообще-то, примерно через час освобождаем это
здание. Новым местом нашего расположения будет последний этаж в лицее
имамов-хатибов. Там мы будем тебя ждать. Может быть, ты вспомнишь, где
скрывается Ладживерт и где ты только что совершал "вечернюю прогулку", и,
может быть, захочешь поделиться с нами этой информацией. Сунай, когда был
еще в своем уме, тебе наверняка сказал, что этот твой красивый герой, с
глазами ярко-голубого цвета, повторяющего его имя, безжалостно убил
телевизионного ведущего с куриными мозгами, который очернял нашего Пророка,
и также организовал убийство директора педагогического института,
удовольствие, которое ты удостоился видеть собственными глазами. Но
существует еще кое-что, о чем подробно узнали трудолюбивые инженеры по
прослушиванию из НРУ и о чем тебе до настоящего времени не говорили, чтобы
не огорчать тебя, но теперь мы решили, что будет хорошо, если ты узнаешь об
этом.
Мы сейчас добрались до того момента, о котором Ка в последующие четыре
года, вспоминая свою жизнь, будто оператор в кино, перематывающий обратно
пленку фильма, говорил, что лучше было бы, если бы то, что произошло потом,
сложилось совсем иначе.
— Ипек-ханым, вместе с которой ты мечтаешь убежать во Франкфурт и
стать счастливым, когда-то была любовницей Ладживерта, — сказал З. Демиркол
мягким голосом. — Согласно делу, которое лежит передо мной, их связь
началась четыре года назад. Тогда Ипек-ханым была замужем за Мухтар-беем,
который добровольно снял свою кандидатуру на пост мэра города, и этот
полоумный бывший левый и, извини, поэт, к сожалению, совершенно не замечал,
что Ладживерт, которого он с восторгом и почестями принимал в своем доме,
чтобы тот организовал молодых исламистов в Карсе, пока сам он продавал
электрические печи в своем магазинчике бытовой техники, имеет очень тесные
отношения с его женой, у него дома.
"Эти все вы придумали заранее, это неправда", — подумал Ка.
— Первым, кто заметил эту тайную любовь (конечно же, после сотрудников
отдела прослушивания из управления), была Кадифе-ханым. Ипек-ханым, у
которой были не очень хорошие отношения с мужем, под предлогом приезда
сестры, которой предстояло начать учиться в институте, съехала вместе с ней
в отдельный дом. Ладживерт по-прежнему то и дело приезжал в город, для того
чтобы "организовывать молодых исламистов", вновь останавливался у Мухтара,
который восхищался им, а когда Кадифе уходила на учебу, остервеневшие
любовники встречались в этом новом доме. Это продолжалось до тех пор, пока в
город не приехал Тургут-бей и отец и обе дочери не переселились в отель
"Снежный дворец". После этого место старшей сестры заняла Кадифе,
примкнувшая к девушкам в платках. У нас есть доказательства, что был даже
своеобразный переходный период, когда наш голубоглазый Казанова справлялся
одновременно с обеими сестрами.
Ка, собрав всю свою волю, отвел глаза, которые застилали слезы, от З.
Демиркол а и устремил их на печально дрожавшие фонари на заснеженном
проспекте Ататюрка, который, как Ка только что заметил, оттуда, где он
сидел, можно было видеть насквозь.
— Я рассказываю обо всем этом только для того, чтобы убедить тебя,
какой ошибкой является то, что ты скрываешь (по своей добросердечности)
место, где прячется этот ужасный убийца, — сказал З. Демиркол, который, как
и все члены независимых группировок, говорил все раскованнее по мере того,
как причинял боль. — У меня никогда не было намерения тебя огорчать. Скорее
всего, выйдя отсюда, ты будешь думать, что все то, что я тебе рассказал, не
является информацией, полученной службой прослушивания, которая за последние
сорок лет оборудовала весь Карс подслушивающими устройствами, и что это
ерунда, которую я подстроил. Возможно, и Ипек-ханым убедит тебя поверить в
то, что все это — ложь, чтобы не омрачить ваше будущее счастье во
Франкфурте. У тебя мягкое сердце, оно может и не выдержать, но чтобы ты не
сомневался в правдивости того, что я говорю, я, с твоего позволения,
прочитаю тебе несколько убедительных любовных разговоров, которые наша
власть записала, потратив так много средств, и потом приказала секретарям
перепечатать.
"Милый, милый, дни, проведенные без тебя, — это не жизнь", — сказала,
например, Ипек-ханым четыре года назад, 16 августа, жарким летним днем,
возможно, тогда они в первый раз расставались... Через два месяца, когда
Ладживерт приехал в город, чтобы сделать доклад на тему "Ислам и
недозволенное", он позвонил ей за день восемь раз, из бакалейных лавок,
чайных домов, и они говорили о том, как любят друг друга. Через два месяца,
когда однажды Ипек-ханым захотела бежать с ним, но так и не решилась, он
говорил, что "у каждого человека в жизни есть только один любимый человек и
что у него это — она, Ипек". В другой раз она из ревности к его жене
Мерзуке, оставшейся в Стамбуле, сказала Ладживерту, что не может заниматься
с ним любовью, когда ее отец дома. Ну и в конце концов, за два последних дня
он звонил ей еще три раза! Может быть, звонил и сегодня. Сейчас у нас нет
записи их последнего разговора, не важно, о чем они говорили, об этом ты сам
спросишь у Ипек-ханым. Прошу извинить меня, я вижу, что и так сказал
достаточно, пожалуйста, не плачь. Друзья, снимите с него наручники, вытри
лицо, и, если хочешь, тебя отвезут в отель.
39
Удовольствие плакать вместе
Ка и Ипек в отеле
Обратный путь Ка захотел пройти пешком. Он смыл кровь, капавшую из носа
на подбородок, умыл лицо с большим количеством воды, словно человек,
пришедший по своей воле в гости, вышел, сказав убийцам и бандитам в квартире
"до свидания", и пошел, шатаясь, словно пьяный, под блеклым светом фонарей
на проспекте Ататюрка, повернул, не думая ни о чем, на проспект Халит-паши
и, услышав, что в галантерейном магазине снова играет "Роберта" Пеппино ди
Капри, заплакал навзрыд. Именно в этот момент он встретил худого красивого
крестьянина, рядом с которым сидел три дня назад в автобусе Эрзурум — Карс
и на руки которому уронил голову, когда заснул. Пока весь Карс все еще
смотрел "Марианну", Ка сначала столкнулся на проспекте Халит-паши нос к носу
с адвокатом Музаффер-беем, а затем, повернув на проспект Казыма Карабекира,
— с директором автобусной фирмы, с которым познакомился, когда первый раз
ходил к Глубокочтимому Шейху Саадеттину, и с его пожилым другом. По взглядам
этих людей он понял, что по его лицу все еще текут слезы, и пошел дальше,
мимо заледеневших витрин, мимо которых ходил уже несколько дней подряд,
прогулялся по этим улицам взад-вперед, мимо заполненных народом чайных
домов, фотомастерских, помнивших, что когда-то город знал лучшие времена,
мимо дрожащего света уличных фонарей, витрин бакалейных лавок, в которых
были выставлены круги овечьего сыра, мимо полицейских в штатском на углу
проспектов Казыма Карабекира и проспекта Карадаг, но даже не увидев их, он
все равно ощущал их присутствие.
Ка успокоил солдат-охранников, которых встретил сразу перед входом в
отель, сказав, что все в порядке. Он поднялся в свою комнату, стараясь
никому не попадаться на глаза, и, бросившись на кровать, опять зарыдал.
Проплакав очень долго, он затих. Ка лежал, слушая звуки города, и через
несколько минут, показавшиеся ему очень длинными, что напомнило ему
нескончаемое ожидание в детстве, в дверь постучали; это была Ипек. От
мальчика-секретаря она узнала, что с Ка произошло что-то странное, и сразу
пришла. Говоря это, в свете лампы, которую зажгла, она увидела лицо Ка и,
испугавшись, замолчала. Молчание длилось долго.
— Я узнал о твоих отношениях с Ладживертом, — прошептал Ка.
— Он сам тебе сказал? Ка погасил лампу.
— Меня похитили З. Демиркол и его друзья, — прошептал он. --
Оказывается, ваши телефонные разговоры прослушивают уже четыре года. — Он
опять бросился на кровать. — Я хочу умереть, — сказал он и заплакал.
Рука Ипек, гладившая его волосы, заставила его заплакать еще сильнее.
Но в душе у него был покой, как бывает у людей, которые решили, что вообще
никогда не будут счастливы, и чувство потери смягчилось. Ипек легла на
кровать и прижалась к нему. Какое-то время они плакали вместе, и это
привязало их друг к другу еще сильнее.
В темноте комнаты, отвечая на вопросы Ка, Ипек все рассказала. Она
сказала, что во всем виноват Мухтар: он не остановился на том, что пригласил
Ладживерта в Карс и с почестями принимал его в доме, он захотел, чтобы
политический исламист убедился в том, каким чудесным созданием была его
жена. Кроме того, в те времена Мухтар очень плохо относился к Ипек, обвинял
ее в том, что у них не было детей. Ка понимал, что в красноречивом
Ладживерте было много такого, что могло привлечь несчастливую женщину и
вскружить ей голову. Ипек очень старалась не попасть в положение дурной
женщины, после того как завязались их отношения! Она хотела, чтобы Мухтар,
которого она очень любила и которого вовсе не хотела расстраивать, ничего не
заметил. И очень хотела избавиться от постепенно разгоравшейся любви. Прежде
всего Ладживерта делало привлекательным его превосходство над Мухтаром;
когда Мухтар начинал бессвязный разговор на темы, которых не знал, Ипек его
стыдилась. Когда Ладживерта не было, Мухтар постоянно хвалил Ладживерта,
говорил, что ему нужно чаще приезжать в Карс, и ругал Ипек, требуя, чтобы
она обращалась с гостем как можно лучше и душевнее. Мухтар не замечал ничего
и когда они вместе с Кадифе переехали в другой дом; и так как З. Демиркол и
ему подобные ему все еще ничего не сказали, он ничего не замечал. Смышленая
Кадифе поняла все уже в первые два дня, как только приехала в Карс, и
примкнула к девушкам в платках только для того, чтобы быть поближе к
Ладживерту. Ипек чувствовала, что Кадифе испытывает интерес к Ладживерту
только из-за своей зависти, свойственной ей с детства. Увидев, что
Ладживерту нравится внимание Кадифе, Ипек охладела к нему, думая, что, если
Ладживерт заинтересуется Кадифе, она от него избавится, а после того, как
приехал отец, ей удавалось держаться от него подальше. Может быть, Ка и
поверил бы в этот рассказ, который толковал связь Ладживерта и Ипек, как
прошлую ошибку, но Ипек, в какой-то момент забывшись, с воодушевлением
сказала: "На самом деле Ладживерт любит меня, а не Кадифе!" После этих слов,
которые Ка так не хотелось слышать, он спросил, что она сейчас думает об
этом "мерзавце". Ипек ответила, что теперь не хочет говорить на эту тему,
все осталось в прошлом, и она хочет поехать с Ка в Германию. Тогда Ка
напомнил Ипек, что она разговаривала с Ладживертом по телефону в его
последний приезд, а Ипек возразила, что такого разговора не было, что
Ладживерт обладает достаточным опытом, чтобы понимать, что, если он
позвонит, станет известно, где он скрывается.
— Мы никогда не будем счастливы! — произнес Ка.
— Нет, мы уедем во Франкфурт и там будем счастливы! — сказала Ипек,
обнимая его. По словам Ипек, Ка в тот момент поверил ее словам, но потом
опять заплакал.
Ипек сильно прижалась к нему, и они стали плакать вместе. Впоследствии
Ка напишет, что, возможно, именно тогда Ипек впервые в жизни открыла для
себя, насколько это больно и в то же время приятно — плакать обнявшись,
пребывая где-то между поражением и началом новой жизни, там, где еще царит
неопределенность. Он полюбил ее еще больше за то, что они могут вот так
плакать, прижавшись друг к другу. Ка плакал, изо всех сил прижавшись к Ипек,
но какая-то часть его внимания сосредоточилась на попытке определить
дальнейшее развитие отношений, интуитивно он прислушивался к звукам,
доносившимся из отеля и с улицы. Было около шести: печать завтрашнего номера
городской газеты "Граница" была завершена, снегоуборочные машины рьяно
принялись за дело, чтобы расчистить дорогу на Сарыкамыш, а Кадифе, которую
Фунда Эсер мило усадила в военный грузовик и увезла в Национальный театр,
начала репетировать с Сунаем.
Только спустя полчаса Ка смог сказать Ипек, что у Ладживерта есть для
Кадифе сообщение. Какое-то время они плакали, обнявшись, и попытки Ка
заняться любовью были неудачны из-за приступов страха, нерешительности и
ревности. Потом он начал расспрашивать у Ипек, когда она последний раз
видела Ладживерта, навязчиво повторять, что, видимо, она каждый день тайно
разговаривала и встречалась с ним, что она каждый день занималась с ним
любовью. Впоследствии Ка предстояло вспомнить, что Ипек на эти утверждения и
вопросы вначале отвечала с гневом, что ей не верят, но затем повела себя
нежнее, приняв во внимание не логический смысл слов Ка, а уловив его
эмоциональное состояние, то, что он, с одной стороны, получал удовольствие
от этой нежности, а с другой, ему нравилось мучить Ипек такими вопросами и
утверждениями. Ка, который последние четыре года своей жизни проведет очень
много времени, раскаиваясь и обвиняя себя, впоследствии признается себе, что
всю жизнь использовал склонность причинять боль словами для измерения силы
любви тех, кто его любил. Навязчиво утверждая, что Ипек любит Ладживерта, и
спрашивая, хочет ли она на самом деле быть с ним, Ка по сути интересовало не
то, что ответит Ипек, а насколько у нее хватит терпения.
— Ты своими вопросами наказываешь меня за то, что у меня были с ним
отношения! — сказала Ипек.
— Tы хочешь быть со мной, чтобы забыть его! — сказал Ка и по лицу
Ипек с ужасом увидел, что это правда, но не заплакал. Он почувствовал, что
стал сильнее морально, возможно, оттого, что слишком долго плакал. — Есть
сообщение для Кадифе оттуда, где спрятался Ладживерт, — сказал он. — Он
хочет, чтобы Кадифе отказалась от слова, которое дала, чтобы она не выходила
на сцену и не открывала голову. Он настаивал.
— Давай не скажем этого Кадифе, — сказала Ипек.
— Почему?
— Потому что в этом случае Сунай не перестанет нас охранять и так
будет лучше для Кадифе. Я хочу отдалить мою сестру от Ладживерта.
— Нет, — сказал Ка. — Ты хочешь, чтобы они поссорились. — Он видел,
что ревность все больше роняет его в глазах Ипек, но все равно не мог
сдержаться.
— Я давно прекратила всякие отношения с Ладживертом.
Ка подумал, что хвастливый тон в словах Ипек не был искренним. Но он
сдержался и решил не говорить ей об этом. Но спустя некоторое время заметил,
что говорит даже это, уставившись из окна на улицу. Ка еще больше огорчился
от того, что понимал, что поступает вопреки себе, не котролируя свою
ревность и гнев. Он мог бы заплакать, но его особенно занимало то, что
ответит Ипек.
— Да, когда-то я была в него очень влюблена, — сказала Ипек. — Но
сейчас почти все прошло, со мной все в порядке. Я хочу поехать с тобой во
Франкфурт.
— Что значит — ты была в него очень влюблена?
— Я была сильно влюблена, — сказала Ипек и с решимостью замолчала.
— Расскажи, как сильно ты была в него влюблена. Ка почувствовал, что,
утратив хладнокровие, она колеблется, сказать правду или утешить его,
разделить его любовную боль или расстроить еще больше, как он того
заслуживал.
— Я любила его так, как никого не любила, — сказала Ипек, отводя
глаза.
— Возможно, потому, что ты не знала никого, кроме своего мужа,
Мухтара, — сказал Ка.
Он раскаялся, как только произнес эти слова. И не только потому, что
знал, что обидит ее, но потому, что предчувствовал, насколько резко ответит
Ипек.
— Возможно, в жизни у меня не было большой возможности сближаться с
мужчинами, потому что я — турчанка. Ты, должно быть, в Европе познакомился
со многими свободными девушками. Я не спрашиваю тебя ни об одной из них.
Полагаю, что это они научили тебя расспрашивать о бывших возлюбленных.
— Я турок, — сказал Ка.
— Такие утверждения обычно используют как предлог или пытаясь
оправдать плохой поступок.
— Поэтому я вернусь во Франкфурт, — сказал Ка, не веря в то, что
сказал.
— Я поеду с тобой, и там мы будем счастливы.
— Ты хочешь уехать во Франкфурт, чтобы забыть его. . — Я чувствую,
что, если мы сможем вместе уехать во
Франкфурт, спустя какое-то время я полюблю тебя. Я не похожа на тебя; я
не могу полюбить кого-то за два дня. Если ты будешь терпелив ко мне и не
будешь разбивать мне сердце своей турецкой ревностью, я буду очень тебя
любить.
— Но сейчас ты меня не любишь, — сказал Ка. — Ты все еще любишь
Ладживерта. Что делае...
