О.Генри. Короли и капуста
страница №5
... смелые люди! Вот что нужно моей родине!Потом этот генерал де Вега, как он себя называл, принес мне бумагу и
попросил подписать ее. Я подписал и сделал замечательный росчерк с чудесной
завитушкой.
- Деньги за проезд, - деловито сказал генерал, - будут вычтены из
вашего жалованья.
- Ничего подобного! - сказал я не без гордости. - За проезд я плачу
сам.
Сто восемьдесят долларов хранилось у меня во внутреннем кармане. Я был
не то, что другие флибустьеры: флибустьерил не ради еды и штанов.
Пароход должен был отойти через два часа. Я сошел на берег, чтобы
купить себе кое-что необходимое. Вернувшись, я с гордостью показал свою
покупку генералу: легкое меховое пальто, валенки, шапку с наушниками,
изящные рукавицы! обшитые пухом, и шерстяной шарф.
- Caramba! - воскликнул генерал. - Можно ли в таком костюме ехать в
тропики!
Потом этот хитрец смеется, зовет капитана, капитан - комиссара,
комиссар зовет по трубке механика, и вся шайка толпится у моей каюты и
хохочет.
Я задумываюсь на минуту и с серьезным видом прошу генерала сказать мне
еще раз, как зовется та страна, куда мы едем. Он говорит: "Гватемала" - и я
вижу тогда, что в голове у меня была другая: Камчатка. С тех пор мне трудно
отделить эти нации - так у меня спутались их названия, климаты и
географическое положение.
Я заплатил за проезд двадцать четыре доллара - еду в каюте первого
класса, столуюсь с офицерами. На нижней палубе пассажиры второклассные.
Люди-человек сорок - какие-то итальяшки, не знаю. И к чему их столько и куда
они едут?
Ну, хорошо. Ехали мы три дня и причалили, наконец, к Гватемале. Это
синяя страна, а не желтая, как ее малюют на географических картах. Вышли мы
на берег. Там стоял городишко. Нас ожидал поезд, несколько вагонов на
кривых, расшатанных рельсах. Ящики перенесли на берег и погрузили в вагоны.
Потом в вагоны набились итальяшки, я вместе с генералом сел в первый. Да, мы
с генералом де Вега были во главе революции! Приморский городишко остался
позади. Поезд шел так быстро, как полисмен на склоку. Пейзаж вокруг был
такой, какой можно увидеть только в учебниках географии. За семь часов мы
сделали сорок миль, и поезд остановился. Рельсы кончились. Мы приехали в
какой-то лагерь, гнусный, болотистый, мокрый. Запустение и меланхолия.
Впереди рубили просеку и вели земляные работы. "Здесь, - говорю я себе, -
романтическое убежище революционеров, здесь Джеймс Клэнси, как доблестный
ирландец, представитель высшей расы и потомок фениев, отдаст свою душу
борьбе за свободу".
Из вагона вынули ящики и стали сбивать с них крышки. Из первого же
ящика генерал де Вега вынул винтовки Винчестера и стал раздавать их отряду
каких-то омерзительных солдат. Другие ящики тоже открыли, и - верьте мне или
не верьте, черт возьми, - ни одного ружья в них не оказалось. Все ящики были
набиты лопатами и кирками.
И вот, провалиться бы этим тропикам, гордый Клэнси и презренные
итальяшки - все получают либо кирку, либо лопату, и всех гонят работать на
этой поганой железной дороге. Да, вот для чего ехали сюда макаронники, вот
какую бумагу подписал Флибустьер Джеймс Клэнси, подписал, не зная, не
догадываясь. После я разведал, в чем дело. Оказывается, для работ по
проведению железной дороги трудно было найти рабочую силу. Местные жители
слишком умны и ленивы. Да и зачем им работать? Стоит им протянуть одну руку,
и в руке у них окажется самый дорогой, самый изысканный плод, какой только
есть на земле; стоит им протянуть другую - и они заснут хоть на неделю, не
боясь, что в семь часов утра их разбудит фабричный гудок или что сейчас к
ним войдет сборщик квартирной платы. Поневоле приходится отправляться в
Соединенные Штаты и обманом завлекать рабочих. Обычно привезенный землекоп
умирает через два-три месяца - от гнилой, перезрелой воды и необузданного
тропического пейзажа. Поэтому, нанимая людей, их заставляли подписывать
контракты на год и ставили над ними вооруженных часовых, чтобы они не
вздумали дать стрекача.
Вот так-то меня обманули тропики, а всему виною наследственный порок -
любил совать нос во всякие беспорядки.
Мне вручили кирку, и я взял ее с намерением тут же взбунтоваться, но
неподалеку были часовые с винчестерами, и я пришел к заключению, что лучшая
черта флибустьера - скромность и умение промолчать, когда следует. В нашей
партии было около ста рабочих, и нам приказали двинуться в путь. Я вышел из
рядов и подошел к генералу де Вега, который курил сигару и с важностью и
удовольствием смотрел по сторонам. Он улыбнулся мне вежливой сатанинской
улыбкой.
- В Гватемале, - говорит он, - есть много работы для сильных, рослых
людей. Да. Тридцать долларов в месяц. Деньги не маленькие. Да, да. Вы
человек сильный и смелый. Теперь уж мы скоро достроим эту железную дорогу.
До самой столицы. А сейчас ступайте работать.
Adios, сильный человек!
- Мусью, - говорю я, - скажите мне, бедному ирландцу, одно. Когда я
впервые взошел на этот ваш тараканий корабль и дышал свободными
революционными чувствами в ваше кислое вино, думали ли вы, что я воспеваю
свободу лишь для того, чтобы долбить киркой вашу гнусную железную дорогу? И
когда вы отвечали мне патриотическими возгласами, восхваляя усыпанную
звездами борьбу за свободу, замышляли ли вы и тогда принизить меня до уровня
этих скованных цепями итальяшек, корчующих пни в вашей низкой и подлой
стране?
Человечек выпятил свой круглый живот и начал смеяться. Да, он долго
смеялся, а я, Клэнси, я стоял и ждал.
- Смешные люди! - закричал он, наконец. - Вы смешите меня до смерти,
ей-богу. Я говорил вам одно: трудно найти сильных и смелых людей для работы
в моей стране. Революция? Разве я говорил о р-р-революции? Ни одного слова.
Я говорил: сильные, рослые люди нужны в Гватемале. Так. Я не виноват, что вы
ошиблись. Вы заглянули в один-единственный ящик с винтовками для часовых, и
вы подумали, что винтовки во всех. Нет, это не так, вы ошиблись. Гватемала
не воюет ни с кем. Но работа? О да. Тридцать долларов в месяц. Возьмите же
кирку и ступайте работать для свободы и процветания Гватемалы. Ступайте
работать. Вас ждут часовые.
- Ты жирный коричневый пудель, - сказал я спокойно, хотя в душе у меня
было негодование и тоска. - Это тебе даром не пройдет. Дай только мне
собраться с мыслями, и я найду для тебя отличный ответ.
Начальник приказывает приниматься за работу. Я шагаю вместе с
итальяшками и слышу, как почтенный патриот и мошенник, весело смеется.
Грустно думать, что восемь недель я проводил железную дорогу для этой
непотребной страны. Флибустьерствовал по двенадцати часов в сутки тяжелой
киркой и лопатой, вырубая роскошный пейзаж, который был помехой для
намеченной линии. Мы работали в болотах, которые издавали такой аромат, как
будто лопнула газовая труба, мы топтали ногами самые лучшие и дорогие сорта
оранжерейных цветов и овощей. Все кругом было такое тропическое, что не
придумать никакому географу. Все деревья были небоскребы; в кустарниках -
иголки и булавки; обезьяны так и прыгают кругом, и крокодилы, и
краснохвостые дрозды, а нам - стоять по колено в вонючей воде и
выкорчевывать пни для освобождения Гватемалы. Вечерами разводили костры,
чтобы отвадить москитов, и сидели в густом дыму, а часовые ходили с
винтовками. Рабочих было двести человек - по большей части итальянцы, негры,
испанцы и шведы.
Было три или четыре ирландца.
Один из них, старик Галлоран, - тот мне все объяснил. Он работал уже
около года. Большинство умирало, не протянув и шести месяцев. Он высох до
хрящей, до костей, и каждую третью ночь его колотил озноб.
- Когда только что приедешь сюда, - рассказывал он, - думаешь: завтра
же улепетну. Но в первый месяц у тебя удерживают жалованье для уплаты за
проезд на пароходе, а потом, конечно, - ты во власти у тропиков... Тебя
окружают сумасшедшие леса и звери с самой дурной репутацией - львы, павианы,
анаконды, - и каждый норовит тебя сожрать. Солнце жарит немилосердно, даже
мозг в костях тает. Становишься вроде этих пожирателей лотоса, про которых в
стихах написано. Забываешь все возвышенные чувства жизни: патриотизм, жажду
мести, жажду беспорядка и уважение к чистой рубашке. Делаешь свою работу да
глотаешь керосин и резиновые трубки, которые повар-итальяшка называет едой.
Закуриваешь папироску и говоришь себе: на будущей неделе уйду непременно, и
идешь спать, и зовешь себя лгуном, так как прекрасно знаешь, что никуда не
уйдешь.
- Кто этот генерал? - говорю я, - который зовет себя де Вега?
- Он хочет возможно скорее закончить дорогу, - отвечает Галлоран. -
Вначале этим занималась одна частная компания, но она лопнула, и тогда за
работу взялось правительство. Этот де Вега - большая фигура в политике и
хочет быть президентом. А народ хочет, чтобы железная дорога была закончена
возможно скорее, потому что с него дерут налоги, и де Вега двигает работу,
чтобы угодить избирателям.
- Не в моих привычках, - говорю я, - угрожать человеку местью, но
Джеймс О'Дауд Клэнси еще предъявит этому железнодорожнику счет.
- Так и я говорил, - отвечает Галлоран с тяжелым вздохом, - пока не
отведал этих лотосов. Во всем виноваты тропики. Они выжимают из человека все
соки. Это такая страна, где, как сказал поэт, вечно послеобеденный час. Я
делаю мою работу, курю мою трубку и сплю. Ведь в жизни ничего другого и нет.
Скоро ты и сам это поймешь. Не питай никаких сентиментов, Клэнси.
- Нет, нет, - говорю я. - Моя грудь полна сентиментами. Я записался в
революционную армию этой богомерзкой страны, чтобы сражаться за ее свободу.
Вместо этого меня заставляют уродовать ее пейзаж и подрывать ее корни. За
это заплатит мне мой генерал!
Два месяца я работал на этой дороге, и только тогда выдался случай
бежать.
Как-то раз нескольких человек из нашей партии послали назад, к
конечному пункту проложенного пути, чтобы мы привезли в лагерь заступы,
которые были отданы в Порт-Барриос к точильщику. Они были доставлены нам на
дрезине, и я заметил, что дрезина осталась на рельсах.
В ту ночь, около двенадцати часов, я разбудил Галлорана и сообщил ему
свой план побега.
- Убежать? - говорит Галлоран. - Господи боже, Клэнси, неужели ты и
вправду затеял бежать? У меня не хватает духу. Очень холодно, и я не
выспался. Убежать? Говорю тебе, Клэнси, я объелся этого самого лотоса. А все
тропики. Как там у поэта - "Забыл я всех друзей, никто не помнит обо мне;
буду жить и покоиться в этой сонной стране". Лучше отправляйся один, Клэнси.
А я, пожалуй, останусь. Так рано, и холодно, и мне хочется спать.
Пришлось оставить старика и бежать одному. Я тихонько оделся и
выскользнул из палатки. Проходя мимо часового, я сбил его, как кеглю,
неспелым кокосовым орехом и кинулся к железной дороге. Вскакиваю на дрезину,
пускаю ее в ход и лечу. Еще до рассвета я увидел огни Порт-Барриоса -
приблизительно за милю от меня. Я остановил дрезину и направился к городу.
Признаюсь, не без робости я шагал по улицам этого города. Войска Гватемалы
не страшили меня, а вот при мысли о рукопашной схватке с конторой по найму
рабочих сердце замирало. Да, здесь, раз уж попался в лапы, - держись. Так и
представляется, что миссис Америка и миссис Гватемала как-нибудь вечерком
сплетничают через горы. "Ах, знаете, - говорит миссис Америка, - так мне
трудно доставать рабочих, сеньора, мэм" просто ужас". - "Да что вы, мэм, -
говорит миссис Гватемала, - не может быть! А моим, мэм, так и в голову не
приходит уйти от меня, хи-хи".
Я раздумывал, как мне выбраться из этих тропиков, не угодив на новые
работы. Хотя было еще темно, я увидел, что в гавани стоит пароход. Дым валил
у него из труб. Я свернул в переулок, заросший травой, и вышел на берег. На
берегу я увидел негра, который сидел в челноке и собирался отчалить.
- Стой, Самбо! - крикнул я. - По-английски понимаешь?
- Целую кучу... очень много... да! - сказал он с самой любезной
улыбкой.
- Что это за корабль и куда он идет? - спрашиваю я у него. - И что
нового? И который час?
- Это корабль "Кончита", - отвечает черный человек добродушно,
свертывая папироску. - Он приходил за бананы из Новый Орлеан. Прошедшая ночь
нагрузился. Через час или через два он снимается с якорь. Теперь будет
погода хороший. Вы слыхали, в городе, говорят, была большая сражения. Как,
по-вашему, генерала де Вега поймана? Да? Нет?
- Что ты болтаешь, Самбо? - говорю я. - Большое сражение? Какое
сражение? Кому нужен генерал де Вега? Я был далеко отсюда, на моих
собственных золотых рудниках, и вот уже два месяца не слыхал никаких
новостей.
- О, - тараторит негр, гордясь своим английским языком, - очень большая
революция... в Гватемале... одна неделя назад Генерала де Вега, она
пробовала быть президент... Она собрала армию - одна, пять, десять тысяч
солдат. А правительство послало пять, сорок, сто тысяч солдат, чтобы разбить
революцию. Вчера была большая сражения в Ломагранде - отсюда девятнадцать
или пятьдесят миль Солдаты правительства так отхлестали генералу де Вегу, -
очень, очень Пятьсот, девятьсот, две тысячи солдат генералы де Веги убито.
Революция чик - и нет. Генерала де Вега села на большого-большого мула и
удрала. Да, caramba! Генерала удрала, и все солдаты генералы убиты. А
солдаты правительства ищут генералу де Вегу. Генерала им нужно очень, очень
Они хочет ее застрелить. Как, по-вашему, сеньор, поймают они генералу де
Вегу?
- Дай бог! - говорю я - Это была бы ему господняя кара за то, что он
использовал мой революционный талант для ковыряния в вонючем болоте. Но
сейчас, мой милый, меня увлекает не столько вопрос о восстании, сколько
стремление спастись из кабалы. Важнее всего для меня сейчас отказаться от
высокоответственной должности в департаменте благоустройства вашей великой и
униженной родины. Отвези меня в твоем челноке вон на тот пароход, и я дам
тебе пять долларов, синка пасе, синка пасе, - говорю я, снисходя к пониманию
негра и переводя свои слова на тропический жаргон.
- Cinco pesos, - повторяет черный - Пять долла?
В конце концов он оказался далеко не плохим человеком. Вначале он,
конечно, колебался, говорил, что всякий, покидающий эту страну, должен иметь
паспорт и бумаги, но потом взялся за весла и повез меня в своем челноке к
пароходу.
Когда мы подъехали, стал только-только заниматься рассвет. На борту
парохода - ни души. Море было очень тихое. Негр подсадил меня, и я взобрался
на нижнюю палубу, там, где выемка для ссыпки фруктов. Люки в трюм были
открыты. Я глянул вниз и увидел бананы, почти до самого верха наполнявшие
трюм. Я сказал себе: "Клэнси! Ты уж лучше поезжай зайцем Безопаснее. А то
как бы пароходное начальство не вернуло тебя в контору по найму. Попадешься
ты тропикам, если не будешь глядеть в оба".
После чего я прыгаю тихонько на бананы, выкапываю в них ямку и прячусь.
Через час, слышу, загудела машина, пароход закачался, и я чувствую, что мы
вышли в открытое море. Люки были открыты у них для вентиляции; скоро в трюме
стало довольно светло, и я мог оглядеться. Я почувствовал голод и думаю -
почему бы мне не подкрепиться легкой вегетарианской закуской? Я выкарабкался
из своей берлоги и приподнял голову. Вижу ползет человек, в десяти шагах от
меня, в руке у него банан. Он сдирает с банана шкуру и пихает его себе в
рот. Грязный человек, темнолицый, вида гнусного и очень потрепанного - прямо
карикатура из юмористического журнала. Я всмотрелся в него и увидел, что это
мой генерал - великий революционер, наездник на мулах, поставщик лопат,
знаменитый генерал де Вега.
Когда он увидел меня, банан застрял у него в горле, а глаза стали
величиною с кокосовые орехи.
- Тсс... - говорю я. - Ни слова! А то нас вытащат отсюда и заставят
прогуляться пешком. Вив ля либерте! - шепчу я, запихивая себе в рот банан. Я
был уверен, что генерал не узнает меня. Зловредная работа в тропиках
изменила мой наружный вид. Лицо мое было покрыто саврасо-рыжеватой щетиной,
а костюм состоял из синих штанов да красной рубашки.
- Как вы попали на судно, сеньор? - заговорил генерал, едва к нему
вернулся дар речи.
- Вошел с черного хода, вот как, - говорю я. - Мы доблестно сражались
за свободу, - продолжал я, - но численностью мы уступали врагу. Примем же
наше поражение, как мужчины, и скушаем еще по банану.
- Вы тоже бились за свободу, сеньор? - говорит генерал, поливая бананы
слезами.
- До самой последней минуты, - говорю я. - Это я вел последнюю
отчаянную атаку против наемников тирана. Но враг обезумел от ярости, и нам
пришлось отступить. Это я, генерал, достал вам того мула, на котором вам
удалось убежать... Будьте добры, передайте мне ту ветку бананов, она отлично
созрела... Мне ее не достать. Спасибо!
- Так вот в чем дело, храбрый патриот, - говорит генерал и пуще
заливается слезами. - Ah, dios! И я ничем не могу отблагодарить вас за вашу
верность и преданность. Мне еле-еле удалось спастись. Caramba! ваш мул
оказался истинным дьяволом. Он швырял меня, как буря швыряет корабль. Вся
моя кожа исцарапана терновником и жесткими лианами. Эта чертова скотина
терлась о тысячу пней и тем причинила ногам моим немалые бедствия. Ночью
приезжаю я в Порт-Барриос. Отделываюсь от подлеца-мула и спешу к морю. На
берегу челнок. Отвязываю его и плыву к пароходу. На пароходе никого.
Карабкаюсь по веревке, которая спускается с палубы, и зарываюсь в бананах.
Если бы капитан корабля увидал меня, он швырнул бы меня назад в Гватемалу.
Это было бы очень плохо Гватемала застрелила бы генерала де Вега Поэтому я
спрятался, сижу и молчу. Жизнь сама по себе восхитительна. Свобода тоже
хороша, никто не спорит, но жизнь, по-моему, еще лучше.
До Нового Орлеана пароход идет три дня. Мы с генералом стали за это
время закадычными друзьями. Бананов мы съели столько, что глазам было тошно
смотреть на них и глотке было больно их есть. Но все наше меню заключалось в
бананах. По ночам я осторожненько выползал на нижнюю палубу и добывал
ведерко пресной воды.
Этот генерал де Вега был мужчина, обожравшийся словами и фразами.
Своими разговорами он еще увеличивал скуку пути. Он думал, что я
революционер, принадлежащий к его собственной партии, в которой, как он
говорил, было немало иностранцев - из Америки и других концов земли. Это был
лукавый хвастунишка и трус, хотя он сам себя считал героем. Говоря о
разгроме своих войск, он жалел одного себя. Ни слова не сказал этот глупый
пузырь о других идиотах, которые были расстреляны или умерли из-за его
революции.
На второй день он сделался так важен и горд, как будто он не был
несчастный беглец, спасенный от смерти ослом и крадеными бананами. Он
рассказывал мне о великом железнодорожном пути, который собирался достроить,
и тут же сообщил мне комический случай с одним простофилей-ирландцем,
которого он так хорошо одурачил, что тот покинул Новый Орлеан и поехал в
болото, в мертвецкую гниль, работать киркой на узкоколейке. Было больно
слушать, когда этот мерзавец рассказывал, как он насыпал соли на хвост
неосмотрительной глупой пичуге Клэнси. Он смеялся искренно и долго. Весь так
и трясся от хохота чернорожий бунтовщик и бродяга, зарытый по горло в
бананы, без родины, без родных и друзей.
- Ах, сеньор, - заливался он, - вы сами хохотали бы до смерти над этим
забавным ирландцем. Я говорю ему: "Сильные и рослые мужчины нужны в
Гватемале". А он отвечает: "Я отдам все свои силы вашей угнетенной стране".
- "Ну, конечно, говорю, отдадите". Ах, такой смешной был ирландец! Он увидал
на пристани сломанный ящик, в котором было несколько винтовок для часовых.
Он думал - винтовки во всех ящиках. А там были кирки да лопаты. Да Ах,
сеньор, посмотрели бы вы на лицо этого ирландца, когда его послали работать!
Так этот бывший агент конторы по найму рабочих усиливал скуку пути
шуточками и анекдотами.
А в промежутках он снова орошал бананы слезами, ораторствуя о погибшей
свободе и о проклятом муле.
Было приятно слышать, как пароход ударился бортом о ново-орлеанский
мол. Скоро мы услышали шлепанье сотни босых ног по сходням, и в трюм вбежали
итальянцы - разгружать пароход. Мы с генералом сделали вид, как будто мы
тоже грузчики, стали в цепь, чтобы передавать гроздья, а через час незаметно
ускользнули с парохода в гавань.
Клэнси выпала честь ухаживать за представителем великой иноземной
державы. Первым долгом я раздобыл для него и для себя много выпивки и много
еды, в которой не было ни одного банана. Генерал семенил со мною рядом,
предоставляя мне заботиться о нем. Я повел его в сквер Лафайета и посадил
там на скамью. Еще раньше я купил ему папирос, и он комфортабельно
развалился на скамье, как жирный, самодовольный бродяга. Я посмотрел на него
издали, и, признаюсь, его вид доставил мне немалую радость. Он и от природы
черный, и душа у него была черная, а тут еще грязь и пыль. По милости мула
его платье превратилось в отрепья. Да, Джеймсу Клэнси было очень приятно
смотреть на него.
Я спрашиваю у него с деликатностью, не привез ли он из Гватемалы
случайно чьих- нибудь денег. Он вздыхает и пожимает плечами, ни цента.
Отлично. Он надеется, что его друзья из-под тропиков пришлют ему
впоследствии небольшое пособие. Словом, если был на свете нищий безо всяких
средств к пропитанию - это был генерал де Вега.
Я попросил его никуда не ходить, а сам отправился на тот перекресток,
где стоял мой знакомый полисмен О'Хара. Жду его минут пять, и вот вижу, идет
рослый, красивый мужчина, лицо красное, пуговицы так и сияют. Идет и
помахивает дубинкой. О, если бы Гватемала была в полицейском участке О'Хары!
Раз или два в неделю он подавлял бы тамошние революции дубинкой - просто для
развлечения, играючи. Я подошел к нему и без дальних предисловий спросил:
- Что, статья 5046 еще действует?
- Действует с утра до поздней ночи! - отвечает О'Хара и смотрит на меня
подозрительно. - По-твоему, она подходит к тебе?
Статья 5046 была знаменитая статья городового устава, подвергающая
аресту и тюремному заключению лиц, скрывших от полиции свои преступления.
- Что, не узнал Джимми Клэнси? - говорю я. - Ах ты, чудовище
красножаброе!
Когда О'Хара распознал меня под той скандальной внешностью, которой
наделили меня тропики, я втолкнул его в какой-то подъезд и рассказал ему
все, что мне нужно и почему.
- Отлично, Джимми! - говорит О'Хара. - Воротись назад и садись на
скамейку. Я приду через десять минут.
Вот идет О'Хара по скверу Лафайета и видит: два босяка оскорбляют своим
видом скамейку, на которой они сидят. Еще через десять минут Джимми Клэнси и
генерал де Вега, вчерашний кандидат в президенты республики, оказываются в
полицейском участке. Генерал испуган, он говорит о своих высоких орденах и
чинах и ссылается на меня как на свидетеля.
- Этот человек, - говорю я, - был железнодорожным агентом. Но его
прогнали Он потерял должность, и теперь он просто сумасшедший.
- Caramba! - говорит генерал, шипя, как сифон с сельтерской. - Ведь вы
сражались в рядах моего войска, сеньор, почему же вы говорите неправду? Вы
должны сказать, что я генерал де Вега, солдат, caballero.
- Железнодорожный агент! - говорю я опять - За душой ни цента. Темная
личность. Три дня питался крадеными бананами. Посмотрите на него. Сами
убедитесь.
Двадцать пять долларов штрафа или шестьдесят дней заключения закатили
генералу в участке. Денег у него не было, пришлось посидеть. А меня
отпустили! Я знал, что меня не задержат при мне были деньги, да и О'Хара
шепнул обо мне два-три слова. Да! На два месяца засадили его. Ровно столько
времени ковырял я киркой великую республику Кам... Гватемалу.
Клэнси замолчал. При ярком сиянии звезд было видно, что в его взоре,
устремленном в былое, светятся довольство и счастье Кьоу откинулся на спинку
стула и хлопнул своего товарища по еле прикрытой спине.
- Расскажи ты им, дьявол этакий, - сказал он, хихикая, - как ты
сквитался с этим генералом на почве земледельческих махинаций.
- Так как у генерала не было денег, - заговорил Клэнси с большим
удовольствием, - то для того, чтобы получить с него штраф, полиция заставила
его работать, с партией других арестантов, по уборке улицы Урсулинок. За
углом находился салун, художественно убранный электрическими вентиляторами и
холодными напитками. Я сделал этот салун своей главной квартирой и каждые
четверть часа выбегал оттуда на улицу поглядеть на маленького человека,
флибустьерствующего граблями и лопатой. Жара стояла страшная, не меньше, чем
сейчас.
- Эй, мусью! - кричал я ему, и он смотрел на меня, злой, как черт; на
рубашке у него были мокрые пятна.
- Жирные, здоровые люди, - говорил я генералу де Вега, - очень нужны в
Новом Орлеане. Да, им предстоит великая работа. Caramba! Да здравствует
Ирландия!
-----------------------------------------------------------
1) - "Мэйн" - американский крейсер, в 1898 г взорвавшийся по
неизвестным причинам на рейде Гаваны (Куба), что послужило поводом для
испано-американской войны.
XI
Остатки кодекса чести
В Коралио завтракают не раньше одиннадцати. Поэтому на рынок уходят
поздно. Маленькое деревянное строение крытого рынка стоит на короткой,
подстриженной травке под ярко-зеленой листвой хлебного дерева.
Однажды утром в обычный час пришли на рынок торговцы и принесли с собой
свои товары. Здание рынка со всех сторон окружала галерея в шесть футов
шириной, защищенная от полуденного зноя соломенной крышей, далеко
выступавшей над стенами. Обычно на этой галерее торговцы раскладывали свои
товары - свежую говядину, рыбу, крабов, фрукты, кассаву (1), яйца, сласти и
высокие дрожащие груды маисовых лепешек, каждая такой ширины, как сомбреро
испанского гранда.
Но в это утро те торговцы, которые занимали площадку, обращенную к
морю, не разложили товаров, а сбились в кучу и, размахивая руками, негромко
залопотали о чем-то. Потому что там, на галерее, лежала объятая сном -
нисколько не прекрасная - фигура Блайта-Вельзевула, Он покоился на
измызганном кокосовом коврике, больше чем когда-либо похожий на падшего
ангела. Его грубый полотняный костюм, весь испачканный, разодранный по швам,
был испещрен тысячами всевозможных морщин и так нелепо облекал его туловище,
словно Вельзевул был не человек, а чучело, на которое забавы ради напялили
одежду, а потом, когда вдоволь наиздевались над ним, бросили. Но
непоколебимо на его переносице сверкало золотое пенсне - единственный
уцелевший знак его былого величия.
Лучи солнца, отразившиеся в мелкой ряби моря и заигравшие на лице
Вельзевула, а также голоса рыночных торговцев разбудили его Он приподнялся
на своем ложе, мигая глазами, оперся о стену рынка. Вынув из кармана
злокачественный шелковый носовой платок, он тщательно протер и отполировал
пенсне. И постепенно ему стало ясно, что в его спальне чужие и что учтивые
бурые и желтые люди умоляют именно его уступить свое ложе товарам.
- Если сеньор будет так добр... Тысяча извинений за беспокойство... но
скоро придут покупатели... покупать провизию... Десять тысяч горьких
сожалений, что пришлось потревожить сеньора!
В таком стиле они возвещали ему, что он должен убраться и не тормозить
колес торговли.
Блайт покинул площадку с видом принца, покидающего осененное
великолепным балдахином ложе. Этого вида он не терял никогда, даже в периоды
самого глубокого падения. Всякому ясно, что курс нравственности не
обязателен в программе аристократического образования.
Блайт почистил свой измятый костюм и медленно зашагал по горячим пескам
Калье Гранде. Куда он идет, он не знал. Городок лениво предавался своим
повседневным занятиям. В траве копошились младенцы с золотистыми телами.
Морской ветер навеял ему аппетит, но не навеял средств для утоления оного.
Как всегда по утрам, Коралио был полон тяжелым запахом тропических цветов, и
запахом печеного хлеба, приготовляемого тут же, на улице, и запахом дыма от
глиняных печек. В тех местах, где не было дыма, виднелись горы, и казалось,
что хрустальный воздух, обладая могуществом евангельской веры, придвинул их
почти к самому морю, - придвинул так близко, что можно было сосчитать все
скалистые прогалины на покрытых лесами склонах. Легконогие караибы спешили
на берег к ежедневным трудам. Уже среди кустов, по тропинкам, медленно
спускались лошади одна за другою - от банановых плантаций к морю. Видны были
только их головы да ноги. Все остальное было прикрыто огромными связками
золотисто-зеленых плодов, свешивающихся у них со спины. На порогах сидели
женщины и расчесывали длинные черные волосы, перекликаясь друг с другом
через узкую улицу. В Коралио царил покой - скучный, выжженный зноем, но все
же покой.
В это яркое, ясное утро, когда Природа, казалось, подавала лотос
забвения на золотой тарелке Рассвета, Блайт-Вельзевул докатился до дна.
Дальше падать было уже некуда. Ночевка на базаре опозорила его окончательно.
Покуда у него над головой был кров, все еще оставалось что-то, отличающее
джентльмена от лесного зверя и птиц поднебесных. Но теперь он - жалкая
устрица, которую ведут на съедение по песчаному берегу Южного моря хитрый
Морж - Случай, и безжалостный Плотник - Судьба (2).
Деньги давно уже были для Блайта легендой. Он выкачал из своих
приятелей все, что их дружба могла ему дать; потом он выжал до последней
капли то, что могло дать ему их великодушие, и, наконец, подобно Аарону,
выбил из их затвердевших сердец, как из камня, скудные капли унизительной
милостыни.
Он истощил свой кредит до последнего реала. С той ясной отчетливостью,
которая отличает ум потерявшего стыд паразита, он знал наперечет все места в
Коралио, где можно раздобыть стакан рома, порцию съестного, серебряную
монетку. Теперь он перебирал в уме все эти источники благ, вникая в них с
тем прилежным вниманием, которое дается лишь жаждой и голодом. Весь его
оптимизм не мог найти ни зерна надежды в мякине его жизненных планов. Игра
сыграна. Эта ночевка на улице доконала его. До сих пор он мог просить
взаймы. Теперь он может только попрошайничать. Самая наглая софистика
бессильна была бы назвать возвышенным именем ссуды монету, небрежно
швыряемую в лицо шалопаю, который ночует на голых досках, базара.
Но в это утро он, как последний нищий, с благодарностью принял бы любое
подаяние, ибо демон жажды схватил его за горло, - демон утренней жажды
привычного пьяницы, требующей утоления на каждой станции по пути в геенну
огненную.
Блайт медленно шел по улице, зорко высматривая какое-то чудо, которое
пошлет манну в его пустыню. Проходя мимо простонародной харчевни мадамы
Васкес, он увидел, как завсегдатаи этой харчевни сидят за столом и поглощают
ломти свежеиспеченного хлеба, авокадо, ананасы и очаровательный кофе, аромат
которого свидетельствовал о его отменных достоинствах. Мадама прислуживала
за столом; отвернувшись на мгновение к окну и кинув на улицу робкий,
бессмысленный, меланхолический взор, она увидела Блайта; взгляд ее стал еще
более смущенным и робким. Вельзевул был должен ей двадцать песо. Он
поклонился ей так, как некогда кланялся менее робким дамам, которым ничего
не был должен, и пошел дальше.
Купцы и их подручные открывали массивные деревянные двери магазинов.
Вежливы, но холодны были их взоры, когда они смотрели на Блайта, как он
гордо шагает по улице, с остатками своей прежней элегантной осанки, потому
что они все без изъятия были его кредиторами.
На площади у фонтана он совершил туалет при помощи смоченного в воде
носового платка.
По площади тянулась печальная вереница людей. То были друзья
заключенных в тюрьме; они несли арестантам их утренний завтрак. Пища не
возбудила в Блайте никаких вожделений. Ему нужна была не пища, но выпивка
или монета для ее приобретения.
По дороге ему встретилось немало людей, которые некогда были его
друзьями и близкими. Но у всех у них он уже истощил и терпение и щедрость.
Уиллард Джедди и Паула проскакали мимо него, возвращаясь с ежедневной
прогулки верхом по старой индейской дороге, и ответили ему самым холодным
поклоном. На другом углу ему встретился Кьоу, который шел, весело
насвистывая и неся, словно приз, свежие яйца на завтрак себе и Клэнси. Лихой
искатель счастья был одной из жертв Блайта; чаще всех он опускал руку в
карман, чтобы дать Вельзевулу подачку. Но теперь оказалось, что даже он
забаррикадировался против дальнейших вторжений. Его небрежный поклон и
зловещий блеск в серых больших глазах заставили Вельзевула ускорить шаги,
хотя за минуту до этого он помышлял о добавочном "займе".
После этого злосчастный отверженец посетил три пивные одну за другой.
Во всех трех его деньги и его кредит давно уже были истрачены; но сегодня
Блайт готов был валяться в ногах у самого лютого врага за один глоток
aguardietite. В двух пульпериях его дерзкие просьбы встретили такой учтивый
отказ/что эта учтивость показалась обиднее ругани. Третье заведение усвоило
себе американские методы: посетителя схватили за шиворот и дали ему такого
пинка, что он вылетел на улицу и упал на колени.
Физическое оскорбление изменило его самым неожиданным образом. Когда он
встал с колен и пошел дальше, весь облик его выражал полное и абсолютное
спокойствие. Та искательная и притворная улыбка, которая словно застыла у
него на лице, сменилась упорной и злобной решимостью. До сих пор Вельзевул
барахтался в море бесчестия, держась за веревочку, которая соединяла его с
порядочным обществом, вышвырнувшим его за борт. И вот он почувствовал, что
эту веревочку внезапно выдернули у него из рук, и на него снизошло то
блаженное спокойствие духа, которое испытывает всякий пловец, когда,
утомившись бороться с волнами, он видит, что ему осталось одно: утонуть.
Блайт отошел к ближайшему углу, счистил там со своего костюма песок и
протер стекла пенсне.
- Ничего другого не осталось, - сказал он вслух самому себе. - Будь у
меня бутылка рома, я бы подождал еще немного. Но для Вельзевула, как они
называют меня, рома нет больше нигде. Клянусь пламенем Тартара... Если меня
сажают по правую руку самого сатаны, кто-нибудь должен платить за эту
царственную роскошь. Придется расплачиваться вам, мистер Франк Гудвин. Вы
славный малый, я знаю, но нельзя же, чтобы джентльмена выбрасывали из
питейной на улицу. Шантаж - нехорошее слово, но шантаж есть ближайшая
станция на той дороге, по которой я теперь путешествую.
Решительной поступью Блайт зашагал через город, держась наиболее
удаленных от моря окраин. Он миновал грязные домишки беззаботных негров и
живописные лачуги беднейших метисов; по пути он то и дело, со многих улиц,
видел сквозь тенистые просеки дом Франка Гудвина в роще на холме. И когда он
шел по мостику через болото, он видел старого индейца Гальвеса, скребущего
деревянную колоду, на которой было выжжено имя президента Мирафлореса. За
болотом по склону горы начинались владения Гудвина. Заросшая травой дорога
вилась от края банановой рощи к дому. Тропические деревья самого
разнообразного вида давали ей обильную тень. Блайт пошел по этой дороге,
шагая широко и решительно.
Гудвин сидел на той галерее, где было прохладнее, и диктовал письма
своему секретарю, местному уроженцу, способному юноше с болезненно желтым
лицом. В доме завтракали по-американски рано. Прошло уже больше получаса с
тех пор, как Гудвин встал из-за стола.
Отверженный подошел к ступенькам и помахал рукой.
- Доброе утро, Блайт, - сказал Гудвин. - Входите и садитесь. У вас есть
ко мне дело?
- Мне нужно поговорить с вами наедине.
Гудвин сделал знак секретарю; тот вышел в сад, стал под манговым
деревом и закурил папиросу. Блайт сел на освободившийся стул.
- Мне нужны деньги, - сказал он отрывисто и хмуро.
- Извините, пожалуйста, - сказал Гудвин, - но денег я вам не дам. Вы
сопьетесь до смерти. Ваши друзья делали все, что могли, чтобы поставить вас
на ноги, но их помощь шла вам во вред: вы сами губили себя. Больше денег вам
давать нельзя.
- Милый человек, - сказал Блайт, откачнувшись назад вместе с креслом, -
оставим политическую экономию в покое. Я говорю о другом. Я люблю вас,
Гудвин, но я пришел всадить вам нож между ребер. Сегодня меня выгнали из
салуна Эспады, и я хочу, чтобы общество заплатило мне за нанесенное
оскорбление.
- Но ведь выгнал вас не я.
- Все равно: вы представитель общества, и в частности вы моя последняя
надежда. Что делать! Не нравится мне эта история, но иного пути нет. Еще
месяц тому назад, когда здесь был секретарь Лосады, я попробовал это
сделать, но тогда я не мог. Тогда я не мог. А теперь могу. Теперь времена
другие. Мне нужна тысяча долларов, Гудвин, и вам придется выдать мне эти
деньги немедленно.
- Только на прошлой неделе вы просили не больше одного серебряного
доллара, - сказал Гудвин с улыбкой.
- Что доказывает, - нахально подхватил Блайт, - что даже в тисках
нищеты я все еще сохранял благородство. Согласитесь, что какого-то
несчастного мексиканского доллара мало, чтобы заплатить за грех. Будем же
говорить, как деловые люди. Я негодяй из третьего акта пьесы. Мне подобает
полный, хоть и временный триумф. Я видел, как вы зажали в кулак чемоданчик
покойного президента с монетой. О, я знаю, это шантаж; но зато я недорого
беру. Я знаю, я дешевый негодяй, прямо из мелодрамы, но так как вы мой
задушевный приятель, я не хочу выжимать из вас последние соки.
- А не можете ли вы поподробнее? - сказал Гудвин, спокойно разбирая
письма у себя на столе.
- С удовольствием, - сказал Блайт. - Мне нравится, как вы относитесь к
делу Театральщина мне ненавистна, и я предупреждаю заранее, что в моем
рассказе не будет ни фейерверков, ни бенгальских огней, ни фиоритур на
саксофоне.
В ту ночь, когда беглое превосходительство прибыло в город, я был очень
пьян. Мне простительно гордиться этим фактом, ибо я достигаю такого
блаженства не часто. Кто-то поставил скамью под апельсинными деревьями в
садике мадамы Ортис. Я перелез через ограду, лег и заснул. Разбудил меня
апельсин, который упал мне на нос. Я очень рассердился и стал проклинать
сэра Исаака Ньютона - или как его звали? - за то, что, выдумав притяжение
земли, он не ограничил своей теории яблоками.
А тут прибыл мистер Мирафлорес со своей возлюбленной и с деньгой в
саквояже и прошел в отель. Вскоре явились вы и завели разговор с артистом
парикмахерского цеха, который обязательно желал разговаривать на
профессиональные темы, хоть время уже было не рабочее. Я пытался заснуть
опять, но меня опять разбудили, на этот раз выстрелом из пистолета во втором
этаже. А через минуту, смотрю, на меня летит саквояж и застревает в ветвях
моего апельсинного дерева. Я встаю и думаю: уж не чемоданный ли дождь? Но
тут со всего города сбежалась полиция, армия в орденах и медалях, наскоро
приколотых к пижамам, с обнаженными ножиками, и я предпочел затаиться под
тенью благодетельных бананов. Там я просидел около часа, к этому времени все
успокоилось. И тогда, мой милый Гудвин, - простите, пожалуйста, - я видел,
как вы пробрались в сад и тихомолком сорвали с апельсинного дерева этот
спелый, сочный саквояж. Я поплелся за вами и видел, как вы внесли его к себе
в дом. Чтобы одно-единственное апельсинное дерево в один сезон принесло
такой огромный урожай - сто тысяч долларов чистого дохода - это ли не рекорд
для фруктовой промышленности?
В то время я был еще джентльменом и, конечно, не сказал никому ни
слова. Но сегодня меня выгнали из питейной, у меня нет больше ни чести, ни
совести; сегодня я продал бы за рюмку коньяку молитвенник моей матери! Я не
ставлю вам тяжелых условий... Я прошу только тысячу долларов за то, что во
время всей вашей кутерьмы я спал непробудным сном и ничего не видел.
Гудвин распечатал еще два письма и сделал на них карандашные пометки.
Потом он кликнул секретаря.
- Мануэль!
Секретарь мгновенно появился.
- Когда отходит "Ариэль"? - спросил Гудвин.
- Сеньор, - ответил молодой человек, - сегодня в три. Он зайдет еще в
порт Соледад за дополнительным грузом, а оттуда прямо в Новый Орлеан.
- Bueno, - сказал Гудвин. - Эти письма могут подождать.
Секретарь снова удалился под манговое дерево к своей папиросе.
- Круглым счетом, - спросил Гудвин, глядя прямо в лицо Вельзевулу, -
сколько денег вы должны в этом городе, не считая тех, которые вы "брали
взаймы" у меня?
- Долларов пятьсот приблизительно, - ответил, не задумываясь, Блайт.
- Ступайте в город и составьте там точный список всех ваших долгов.
Этот список принесите мне через два часа, и я пошлю Мануэля с деньгами,
чтобы он заплатил все до последнего гроша. Я также распоряжусь, чтобы вам
купили приличный костюм Вы уедете на "Ариэле" в три Мануэль проводит вас к
самому судну, и, перед тем как оно тронется в путь, он вручит вам тысячу
долларов. Но, надеюсь, вы понимаете сами, что за это...
- Вполне понимаю! - весело выкрикнул Блайт. -
Всю ту ночь я проспал без просыпу под апельсинным деревом мадамы Ортис
и теперь должен навеки отряхнуть от себя прах Коралио. Не беспокойтесь, я
выполню свое обязательство честно Лотоса мне больше не есть. Ваше
предложение отличное, и сами вы отличный человек и дешево отделались. Я
подчиняюсь всем вашим условиям. Но покуда... у меня страшная жажда... и,
милый Гудвин...
- Не дам ни реала, - твердо сказал Гудвин, - покуда вы не сядете на
пароход. Если вам дать деньги сейчас, вы через полчаса так напьетесь...
Но тут Гудвин всмотрелся в покрасневшие глаза Вельзевула, увидел, как
дрожат у него руки и какой он весь расхлябанный Он шагнул через стеклянную
дверь террасы в столовую и вынес оттуда стакан и графинчик водки.
- Выпейте покуда, на дорогу! - сказал он, угощая шантажиста, как своего
лучшего друга.
У Блайта-Вельзевула даже глаза заблестели при виде той благодати, по
которой все утро томилась его душа. Сегодня в первый раз его отравленные
нервы не получили той установленной дозы, которая была им нужна. И в
отместку они мучили его жестоко. Он схватил графин, и хрустальное горлышко
застучало об стакан в его дрожащих руках. Он налил полный стакан и встал
навытяжку, держа стакан перед собою в руке. На минуту ему удалось высунуть
голову из заливающих его гибельных волн. Он небрежно кивнул Гудвину, поднес
стакан ко рту и пробормотал. "Ваше здоровье", соблюдая древний ритуал своего
потерянного рая. А потом, так внезапно, что вино расплескалось у него по
руке, он отставил стакан, не отпив ни единого глотка.
- Через два часа, - прошептал он Гудвину сухими губами, сходя вниз по
ступенькам и направляя стопы свои в город.
Дойдя до тенистой банановой рощи, Вельзевул остановился и туже затянул
пояс.
- Этого я сделать не мог, - лихорадочно сказал он, обращаясь к
верхушкам банановых деревьев. - Хотел, но не мог. Джентльмен не может пить с
человеком, которого он шантажирует.
-------------------------------------------------------------
1) - Кассава - южноамериканское тропическое растение, корни которого
богаты крахмалом.
2) - См. предисловие переводчика.
XII
Башмаки
Джон де Граффенрид Этвуд объедался лотосом сверх всякой меры: ел корни,
стебли и цветы. Тропики околдовали его. С энтузиазмом принялся он за работу,
а работа у него была одна: забыть во что бы то ни стало Розину.
Те, кто объедается лотосом, никогда не вкушают его без приправы. А
приправа к нему - подливка au diable, и изготовляют ее водочные заводы. Все
вечера Джонни и Билли Кьоу проводили за бутылкой на террасе консульского
домика, так громко распевая непристойные песни, что прохожие туземцы только
пожимали плечами и бормотали что-то по поводу "Americanos diablos".
Однажды слуга принес Джонни почту и положил ее на стол. Джонни протянул
руку с гамака и меланхолически взял четыре или пять писем. Кьоу сидел на
столе и от нечего делать отрубал разрезным ножом ноги у большой сороконожки,
которая ползла среди бумаг Джонни находился в той стадии объедения лотосом,
когда все слова отдают горечью.
- Все то же!.. - роптал он. - Идиоты! Пишут мне письма, задают вопросы
об этой стране. Все желают узнать, как им устроить плантации и как нажить
миллионы, не затрачивая никакого труда. Многие даже марок на ответ не
прилагают. Они думают, у консула нет другого дела, как только писать им
письма. Распечатайте конверты, мой милый, и прочитайте, в чем дело, а мне
что-то лень.
Кьоу, который так обжился среди тропиков, что они уже не могли
испортить ему настроения, придвинул стул к столу и с покладистой улыбкой на
румяном лице стал разбирать корреспонденцию консула. Четыре письма были из
разных концов Соединенных Штатов, от лиц, очевидно, смотревших на консула в
Коралио как на некий энциклопедический словарь. Они присылали ему длинные
столбцы всевозможных вопросов - каждый вопрос за особым номером - и
требовали сведений о климате, естественных богатствах, статистических
данных, возможностях, законах и перспективах страны, где консул имел честь
быть представителем их государства.
- Каждому напишите, пожалуйста, Билли, - сказал апатично консул, - одну
строчку, не больше: "Смотрите последний отчет коралийского консульства". Да
прибавьте, что всякие беллетристические подробности им с радостью сообщат в
государственном департаменте. И подпишите мое имя. Вот и все. И, пожалуйста,
не скрипите пером: это не дает мне заснуть.
- Если вы не будете храпеть, - сказал благодушный Кьоу, - я сделаю за
вас всю работу. Вам нужен целый штат секретарей, я и вообразить не могу, как
вы справились с вашим отчетом. Проснитесь на минуту! Вот еще одно письмо -
оно из вашего родного города, из Дэйлсбурга.
- Да? - протянул Джонни, обнаруживая снисходительное любопытство. - О
чем оно?
- Пишет почтмейстер, - пояснил Кьоу. - Он говорит, что один из его
сограждан хотел бы воспользоваться вашими советами и опытом. Этот человек не
прочь приехать сюда, чтобы открыть здесь башмачный магазин. И ему хотелось
бы знать, выгодное ли это предприятие. Он, видите ли, слыхал, что для наживы
тут места благодатные, и хочет воспользоваться.
Джонни жестоко страдал от жары, состояние духа у него было
убийственное, и все же его гамак так и затрясся от хохота. Кьоу тоже не мог
удержаться от смеха; и ручная обезьяна, сидевшая на самой верхней книжной
полке, тоже отнеслась иронически к этому письму из провинции: захихикала
пронзительным голосом.
- Боже милосердный! - крикнул консул. - Башмачный магазин! Что еще
придумают эти ослы? Мастерскую меховых изделий? Ну-ка, Билли, скажите на
милость, сколько человек из наших трех тысяч жителей когда-нибудь надевали
башмаки, а?
Кьоу задумался.
- Сколько человек? Погодите... Вы да я...
- Нет, не я! - сказал Джонни и вытянул ноги, облаченные в истоптанные
туфли. - Я не был жертвой башмаков уже несколько месяцев.
- Но все же у вас они есть, - возразил Кьоу. - Дальше: Гудвин, Бланшар,
Джедди, старый Лютц, доктор Грэгг, и этот... как его? итальянец... агент по
закупке бананов... и старик Дельгадо... впрочем, нет, он носит сандалии. Ну,
кто еще? Мадам Ортис, хозяйка гостиницы. На вчерашней baile (1) я видел у
нее на ногах красные козловые туфельки. И ее дочка, мисс Паса... ну та
училась в Штатах и знает, что такое культурная обувь... Кто же еще? Сестра
comandante; по большим праздникам она действительно носит ботинки. И миссис
Джедди: у нее номер тридцать третий, с высоким подъемом. А больше, кажется,
нет никого. Стойте, а солдаты? Впрочем, нет, им обувь полагается только в
походе, а в казармах они все босиком.
- Правильно, - согласился консул. - Из трех тысяч человек едва ли
двадцать чувствовали когда-нибудь прикосновение кожи к ногам. О да! Коралио
самое подходящее место для продажи обуви... если, конечно, торговец не
желает расстаться со своим товаром. Нет, это, должно быть, написано в шутку.
Просто дядя Паттерсон хотел рассмешить меня. Он всегда считал себя большим
остряком. Напишите ему письмо, Билли, я продиктую. Мы покажем ему, что мы
тоже умеем шутить!
Кьоу обмакнул перо и стал писать под диктовку Джонни. Были большие
паузы, бутылка и стаканы путешествовали от одного к другому, и в результате
получилось такое послание:
"Мистеру Обедайя Паттерсону,
Дэйлсбург, штат Алабама.
Милостивый государь,
В ответ на ваше уважаемое письмо от 2 июня с. г. честь имею уведомить
вас, что, по моему убеждению, на всем земном шаре нет другого места, где
первоклассная обувная торговля имела бы больше шансов на успех, чем именно
город Коралио. В этом городе 3000 жителей, и ни одного магазина обуви!
Положение говорит само за себя. Наше побережье понемногу становится ареной
деятельности предприимчивых коммерсантов, но, к великому сожалению,
башмачное дело до сих пор не привлекло никого. Подавляющее большинство
обитателей города до сих пор обходится без обуви.
Но эта нужда не единственная. Есть много других неудовлетворенных
потребностей. Настоятельно необходимы: пивоваренный завод, институт высшей
математики, уголь для отопления домов, а также кукольный театр с участием
Панча и Джуди (2)
Остаюсь
ваш покорный слуга
Джон де Граффенрид Этвуд,
Консул Соединенных Штатов
в Коралио!
Р. S. Дядя Паттерсон, ау! Наш городишко еще не провалился сквозь землю?
Что бы делало правительство без нас с вами? Ждите, на днях я пришлю вам
попугая с зеленой головкой и пучок бананов.
Ваш старый приятель
...
