О.Генри. Короли и капуста
страница №4
...ка, сундука,чемодана, в котором хранились бы деньги, составляющие собственность
республики Анчурии. Если президент Мирафлорес и скрылся с деньгами,
принадлежащими казначейству этой страны, или ему самому, или еще
кому-нибудь, я не видал никаких следов этих денег. Ни в гостинице, ни в
каком другом месте, ни в то время, ни в какое другое. Мне кажется, что этим
показанием вполне исчерпываются все вопросы, которые вам было желательно мне
предложить.
Полковник Фалькон поклонился и описал своей сигарой затейливый и
широкий зигзаг. Он считал свой долг исполненным. Спорить с Гудвином не
подобало. Гудвин был опорой правительства и пользовался безграничным
доверием нового президента Его честность была тем капиталом, который создал
ему состояние в Анчурии так же, как в свое время она явилась прибыльной
"игрой" Меллинджера, секретаря Мирафлореса.
- Благодарю вас, сеньор Гудвин, за ваш ясный и прямой ответ, - сказал
Фалькон - Президенту достаточно вашего слова. Но, сеньор Гудвин, мне
приказано выследить всякую нить, которая может привести нас к решению
вопроса. Есть обстоятельство, которого я до сих пор не касался. Наши друзья
французы, сеньор, обычно говорят: "Cherchez la femme" (7), когда нужно
разрешить неразрешимую загадку. Но здесь даже искать не приходится. Женщина,
которая сопровождала президента во время его злополучного бегства,
несомненно, должна....
- Я вынужден остановить вас, - прервал его Гудвин. - Действительно,
когда я вошел в отель, чтобы задержать президента Мирафлореса, я встретил
там даму. Но я позволю себе напомнить вам, что теперь она моя жена. То, что
я сказал, я сказал и от ее лица. Ей ничего не известно о судьбе саквояжа или
денег, о которых вы хлопочете. Скажите президенту, что я ручаюсь за ее
невиновность. Едва ли я должен прибавить, полковник Фалькон, что я не хотел
бы, чтобы ее подвергали допросу и вообще беспокоили.
Полковник Фалькон опять поклонился,
- Por supuesto! (8) - воскликнул он. И чтобы показать, что допрос
кончен, он прибавил:
- А теперь, сеньор, покажите мне тот вид с вашей галереи, о котором вы
сегодня говорили. Я большой любитель морских видов.
Вечером, еще не поздно, Гудвин проводил своего гостя в город и оставил
его на углу Калье Гранде. Когда он шел домой, из двери одной пульперии к
нему выскочил с радостным видом некий Блайт-Вельзевул, человек обладавший
манерами царедворца и внешним обликом огородного чучела
Блайта наименовали Вельзевулом, чтобы отметить, как велико было его
падение. Некогда, в горних кущах давно потерянного рая, он общался с другими
ангелами земли. Но судьба швырнула его вниз головой в эти тропики и зажгла в
его груди огонь, который ему редко удавалось погасить. В Коралио его
называли бродягой, но на самом деле это был закоренелый идеалист,
старавшийся похерить скучные истины жизни при помощи водки и рома. Как и
подлинный падший ангел, который, должно быть, во время своего страшного
падения в бездну с безрассудным упрямством зажимал у себя в кулаке райскую
корону или арфу, так этот его тезка держался за свое золотое пенсне,
последний признак его былого величия. Это пенсне он носил с удивительной
важностью, бродяжничая по берегу и вымогая у приятелей монету. Посредством
каких-то таинственных чар его пунцово-пьяное лицо было всегда чисто выбрито.
С большим изяществом он поступал в приживальщики к любому, кто мог
обеспечить ему ежедневную выпивку и укрыть от дождя и полуночной росы.
- А-а, Гудвин! - развязно крикнул пропойца. - Я так и думал, что увижу
вас. Мне нужно сказать вам по секрету два слова. Пойдемте куда-нибудь, где
можно поговорить. Вы, конечно, знаете, что тут болтается приезжий субъект,
который разыскивает пропавшие деньги старика Мирафлореса?
- Да, - сказал Гудвин, - у меня уже был с ним разговор. Пойдемте к
Эспаде, я могу уделить вам минут десять.
Они вошли в пульперию и сели за маленький столик на табуретки с обитыми
кожей сиденьями.
- Будете пить? - спросил Гудвин.
- Только бы поскорее, - сказал Блайт. - У меня с самого утра во рту
засуха. Эй, muchacho! el aguardiente por aca (9).
- А зачем я вам нужен? - спросил Гудвин, когда выпивка была поставлена
на стол.
- Черт возьми, милый друг, - сказал сиплым голосом Блайт. - Почему вы
омрачаете делами такие золотые мгновения? Я хотел повидаться с вами... Но
сначала вот это. - Он одним глотком выпил коньяк и с тоской заглянул в
пустой стакан.
- Еще один? - спросил Гудвин.
- По совести говоря, - отозвался падший ангел, - мне не нравится ваше
слово "один". Это не совсем деликатно. Но конкретная идея, которая воплощена
в этом слове, неплоха.
Стаканы были наполнены снова. Блайт с упоением потягивал напиток и
вскоре опять сделался идеалистом.
- Скоро мне пора уходить, - сказал Гудвин, - есть у вас какое-нибудь
дело ко мне?
Блайт ответил не сразу.
- Старый Лосада здорово припечет того вора, - заметил он, наконец, -
который свистнул этот саквояж. Как по-вашему?
- Несомненно, - спокойно ответил Гудвин и медленно поднялся со стула. -
Ну, теперь я пойду домой. Миссис Гудвин одна. Вы так и не сказали мне вашего
дела.
- Нет, - отозвался Блайт. - Когда будете проходить мимо стойки, пошлите
мне еще один стакан. И заплатите за все. Старый Эспада уже не верит мне в
долг.
- Ладно, - сказал Гудвин. - Buenas noches (10).
Вельзевул склонился над стаканом и вытер свое пенсне не внушающим
доверия платком.
- Я думал, что удастся, - пробормотал он после паузы. - Но нет, не
могу. Джентльмен не может шантажировать человека, с которым он пьет за одним
столом.
----------------------------------------------------------
1) - Правду говоря (испан.).
2) - Номер девятый и номер десятый (испан.).
3) - Бедный президент (испан.).
4) - Тюрьма (испан).
5) - Внутренний дворик (испан.)
6) - Лихорадка (испан).
7) - Ищите женщину (франц.)
8) - Разумеется (испан).
9) - Мальчик, подай коньяку (испан.).
10) - Спокойной ночи (испан.).
VIII
Адмирал
Анчурийским властям не свойственно горевать о том, чего нельзя
воротить. Источников дохода у них сколько угодно; любой час дня и ночи -
самый подходящий для выкачивания средств. И даже обильные сливки, снятые
околдованным Мирафлоресом, не заставили удачливых патриотов тратить попусту
время на бесплодные сожаления. Правительство поступило мудро: оно немедленно
стало пополнять дефицит - повысило ввозные пошлины и намекнуло ряду богатых
граждан, что посильные пожертвования с их стороны будут расценены как
проявление патриотизма, и притом очень своевременное. Казалось, что
правление Лосады, нового президента, сулит государству немало добра.
Обойденные чиновники и фавориты из армии организовали новую "либеральную"
партию и снова стали строить всевозможные планы для свержения власти.
Политическая жизнь Анчурии снова начала, как китайская пьеса, медленно
развертывать бесконечные, похожие друг на друга картины. Порой из-за кулис
выглядывает Шутка и озаряет цветистые строки.
Дюжина шампанского в сочетании с неофициальным заседанием президента и
министров привела к тому, что в стране появился военный флот, а Фелипе
Каррера был назначен его адмиралом.
Шампанское, впрочем, было не единственной причиной возникновения флота.
Немалую роль в этом деле сыграл также новый военный министр дон Сабас
Пласидо.
Президент предложил кабинету собраться, чтобы обсудить ряд политических
вопросов и провести несколько текущих государственных дел. Сначала заседание
шло вяло и нудно; дела и вино были сухи. Неожиданная шалость, зародившаяся в
уме дона Сабаса, придала не в меру серьезной правительственной процедуре
оттенок приятной игривости.
На беспорядочной повестке дня стояло донесение береговой полиции о том,
что в городе Коралио таможенные захватили шлюпку "Ночная звезда" с
контрабандой: галантерейные товары, медицинские снадобья, сахарный песок и
коньяк с тремя звездочками, а также шесть винтовок системы Мартини и бочонок
американского виски. Так как шлюпка была схвачена в то время, когда она
перевозила контрабанду, она по закону считалась собственностью государства.
Начальник таможни в своем донесении осмелился отступить от строго
установленных правил и указал, что конфискованное судно могло бы послужить
для нужд республики. Это было первое судно, захваченное таможенным
департаментом за десять лет. Начальник таможни воспользовался случаем
погладить свой департамент по головке.
Судно действительно могло пригодиться Чиновникам! нередко случалось
передвигаться вдоль берега по делам службы, и перевозочных средств у них не
хватало. Кроме того, шлюпку можно было бы предоставить верным и надежным
матросам, которые, в качестве береговой охраны, отбили бы у контрабандистов
охоту заниматься столь неблаговидным ремеслом. Начальник таможни позволил
себе даже указать то лицо, которому, по его мнению, с великой пользой для
дела могло быть поручено управление судном. Это молодой уроженец Коралио,
некто Фелипе Каррера. Правда, он не слишком умен, но он предан правительству
и слывет лучшим моряком на побережье.
Вот это-то указание и дало военному министру возможность спастись от
скуки заседания при помощи забавной буффонады.
В конституции этой маленькой приморской банановой республики была
полузабытая статья, которая предусматривала создание военного флота. Эта
статья вместе со многими другими, более мудрыми, лежала без всякого движения
с первого дня основания республики. У Анчурии не было флота, и флот ей не
был нужен. Характерно, что именно военный министр дон Сабас, человек
веселый, ученый, отважный и своенравный, стряхнул пыль с этой дряхлой и
спящей статьи ради того, чтобы в мире стало немного больше веселья, чтобы
его снисходительные коллеги улыбнулись.
С великолепной наигранной серьезностью он внес в Высший совет
предложение создать флот. Он с таким веселым и остроумным пылом доказывал,
каким образом эта государственная мера покроет республику славой и сослужит
ей великую службу, что перед его пародией спасовала даже та чванная
важность, которая отличала президента Лосаду.
Шампанское игриво кипело в жилах веселых сановников. Не в обычае
солидных управителей Анчурии было оживлять свои заседания этим напитком,
который набрасывает всеизменяющий покров на всякое серьезное дело. Вино было
любезным подношением от представителя фруктовой компании "Везувий" в знак
дружбы и кое- каких деловых отношений, существующих между этой компанией и
Анчурийской республикой.
Шутка была доведена до конца. Был изготовлен внушительный официальный
документ, украшенный печатями всех цветов радуги, а также развевающимися
пестрыми лентами. На документе были кудрявые подписи всех анчурийских
министров. Эта бумага давала сеньору Фелипе Каррера звание флаг-адмирала
республики. Таким-то путем в какие- нибудь двадцать минут и с помощью дюжины
бутылок extra dry (1) Анчурия заняла подобающее ей место среди морских
держав мира, а Фелипе Каррера получил право требовать салюта из девятнадцати
пушек всякий раз, когда он появлялся в порту.
Южные расы не обладают тем особенным юмором, который находит приятность
в несчастиях и увечьях людей. Отсутствием этого юмора объясняется то, что
они никогда не смеются, как смеются их братья на Севере, над юродивыми,
сумасшедшими, больными, калеками.
Фелипе Каррера был послан на землю с половиной ума. Поэтому жители
Коралио называли его "El pobrecito loco" - бедненький помешанный - и
говорили, что бог послал его на землю лишь в половинном размере и что другая
его половина находится где-нибудь на небе
Мрачный и горделивый Фелипе почти никогда не произносил ни единого
слова. Его сумасшествие сказывалось лишь негативно. На берегу он обычно
уклонялся от всяких разговоров. Он как будто догадывался, что на суше, где
требуется столько различных родов понимания, ему лучше молчать, но на воде
его единственный талант уравнивал его с другими людьми. Даже те
мореплаватели, которых бог делал тщательно, не наспех, не в половинном
размере, и те едва ли могли управлять парусной лодкой так искусно. Когда
стихии бушевали и заставляли всех людей дрожать, тогда слабоумие Фелипе не
служило ему помехой. Он был несовершенный человек/но морское дело знал в
совершенстве. Собственного судна у него не было, но он работал матросом на
тех шхунах и шлюпках, которые постоянно шныряют вдоль берега, перевозя
фрукты на пароходы в тех местах, где нет пристани. Начальник таможни и
советовал предоставить в его распоряжение конфискованную шлюпку именно
потому, что уважал его отвагу и талант, а кроме того, чувствовал к нему
сострадание.
Когда маленькая шутка дона Сабаса приобрела форму внушительного
государственного акта, начальник таможни улыбнулся. Он не ожидал, что его
предложение будет выполнено так скоро и в таких преувеличенных формах. Он
сейчас же послал muchacho за будущим адмиралом.
Начальник таможни ожидал его в своей официальной конторе. Управление
таможни помещалось на Калье Гранде, и в окна всегда врывались легкие морские
ветерки. Начальник в белом костюме и в парусиновых туфлях сидел за древним
письменным столом, перебирая бумаги. Попугай, забравшись на подставку для
перьев, смягчал скуку, исходившую от казенных бумаг, огнем отборных
кастильских ругательств. Рядом с комнатой начальника помещались две другие.
В одной из них мелкочиновная рать, состоящая из юношей всевозможных оттенков
кожи, исполняла с большой пышностью свои многообразные обязанности. В другой
комнате можно было усмотреть бронзового младенца, нагишом резвящегося на
полу. Тут же в гамаке худощавая женщина бледно-лимонного цвета играла на
гитаре и с удовольствием покачивалась под дуновением прохладного ветра.
Сочетая таким образом выполнение своих высоких обязанностей с видимыми
признаками семейного благополучия, начальник таможни чувствовал себя еще
более счастливым оттого, что ему была предоставлена власть даровать счастье
"скудоумному Фелипе".
Фелипе пришел и стал перед начальником таможни. Это был юноша лет
двадцати, довольно благообразный, но с выражением какой-то рассеянности и
задумчивой пустоты. На нем были белые хлопчатобумажные брюки, украшенные по
швам красными полосами, в чем сказывалось смутное желание приблизиться к
военной форме. Его синяя рубаха была открыта у ворота; ноги были босы; в
руке он держал самую дешевую соломенную шляпу американской работы.
- Сеньор Каррера, - сказал начальник важно, показывая пышную бумагу. -
Я послал за вами по приказу самого президента. Этот документ, который ныне я
передаю в ваши руки, возводит вас в чин адмирала нашей великой республики и
предоставляет вам полную власть над всеми морскими силами нашей страны. Вы,
может быть, скажете, милый Фелипе, что флота у нас еще нет, но знайте:
шлюпка "Ночная звезда", отнятая у контрабандистов моими храбрыми людьми,
отдается вам под начало. Шлюпка будет служить государству. Вы должны быть
готовы во всякое время перевозить чиновников по морю в любое место, куда им
понадобится. Вы также будете по мере сил охранять берег от контрабандистов.
Вы будете поддерживать на море честь и престиж вашей родины и примете все
меры, чтобы Анчурия заняла первое место среди морских держав мира. Вот
инструкции, которые военный министр поручил мне передать вам. Por dios! Я не
знаю, как вы исполните эту волю властей, так как в приказе министра ни слова
не говорится ни о матросах, ни о суммах, ассигнованных на флот. Может быть,
матросов вы должны добыть себе сами, сеньор адмирал, этого я не знаю, но все
же вам оказана высокая честь. Теперь я передаю вам этот государственный акт.
Когда вы будете готовы принять под свою команду наше судно, я распоряжусь,
чтобы оно немедленно было предоставлено вам. Других инструкций у меня нет.
Фелипе взял из рук начальника бумагу. Некоторое время он смотрел в
открытое окно на блиставшее море с обычным видом глубокого, но бесплодного
раздумья. Потом повернулся, не сказав ни единого слова, и быстро зашагал по
горячему песчанику улицы.
- Pobrecito loco! - вздохнул начальник таможни, и попугай, сидящий на
подставке для перьев, закричал: "Loco! loco! loco!"
На следующее утро по улицам к зданию таможни потянулась странная
процессия. Впереди шел адмирал флота. Кое-как ему удалось наскрести жалкое
подобие военной формы - красные штаны, грязную короткую синюю куртку,
обильно расшитую золотой тесьмой, и старую солдатскую фуражку, которую,
должно быть, бросил за ненадобностью в Белисе какой-нибудь британский
солдат, а Фелипе подобрал во время одного из своих плаваний. К его поясу
была пристегнута пряжкой старинная морская шпага, подаренная ему булочником
Педро Лафитом, который с гордостью утверждал, что унаследовал ее от своего
великого предка, знаменитого пирата. За адмиралом шествовали его матросы,
только что призванные на его корабль, - тройка улыбающихся, лоснящихся
черных караибов, обнаженных до пояса и поднимавших босыми ногами целые тучи
песку.
В кратких выражениях, с большим достоинством потребовал Фелипе у
начальника таможни свое судно. Тут ожидали его новые почести. Супруга
начальника, которая весь день играла на гитаре и читала в гамаке романы,
таила в своей желтой беззлобной груди большую любовь ко всему
романтическому. Она разыскала в одной старой книге изображение флага,
который в незапамятные времена был якобы морским флагом Анчурии. Может быть,
идея его принадлежала еще родоначальникам нации; но так как флота им создать
не удалось, флаг погрузился в забвение. Старательно, своими собственными
ручками романтическая дама изготовила флаг по рисунку: красный крест на
сине-белом поле. Она поднесла его Фелипе с такими словами:
- Отважный мореплаватель, это флаг твоей родины. Будь верен ему и, если
нужно, умри за него! Да хранит тебя бог!
Впервые на лице адмирала появился проблеск какого-то чувства. Он взял
шелковый стяг и благоговейно погладил его.
- Я адмирал, - сказал он, обращаясь к супруге начальника. К более
подробному выражению чувств на суше он не мог себя принудить. Но на море,
когда он, увенчает переднюю мачту своего флота флагом, у него, может быть,
найдутся более красноречивые слова.
После этого адмирал удалился в сопровождении своих подчиненных. Три дня
они трудились на берегу над "Ночною звездою": красили ее в белый цвет с
голубою каймой. После этого Фелипе украсил себя новыми знаками отличия -
воткнул себе в фуражку яркие перья попугая. Затем он снова проследовал со
своей верной командой к зданию таможни и официально уведомил ее начальника,
что шлюпке дано новое название: "El Nacional".
Нелегко пришлось флоту в первые месяцы. Ведь и адмиралы не знают, что
им делать, если они не получают приказов. Но приказов ниоткуда не поступало.
Не поступало и жалованья. "El Nacional" праздно качался на якоре.
Когда жалкие сбережения Фелипе истощились, он пошел в таможню и поднял
вопрос о финансах.
- Жалованье! - воскликнул начальник таможни, поднимая руки к небесам. -
Valgame dios! (2) Я сам не получаю жалованья, ни сентаво за последние семь
месяцев! Сколько полагается адмиралу, вы спрашиваете? Кто знает! Не меньше,
чем три тысячи песо! Скоро в стране будет опять революция. Первый знак, что
идет революция: правительство только и делает, что требует у нас золота,
золота, золота, а само не платит нам ни реала.
Фелипе повернулся и ушел. На его мрачном лице появилось даже какое-то
подобие радости. Революция - это война, а если война, значит адмирал не
останется без дела. Довольно унизительно быть адмиралом и не делать ровно
ничего. А тут еще голодные матросы ходят за тобою по пятам и надоедают,
чтобы ты дал им на табак и бананы.
Когда он вернулся туда, где его ждала команда его беспечальных
караибов, все они вскочили на ноги и отдали ему честь, как он сам научил их.
- Вот в чем дело, muchachos, - сказал он им, - оказывается, наше
правительство бедное. У него нет денег ни для меня, ни для вас. Будем же
сами зарабатывать на прожитье. Этим мы послужим родине. Скоро, - и тут его
тусклый взгляд засветился, - она обратится к нам за помощью.
С этого времени "El Nacional" перестал выделяться из числа других
прибрежных лодок. Он превратился в обыкновенное рабочее судно. Наравне с
плоскодонками работал он, перевозя бананы и апельсины на пароходы, которые
останавливались за милю от берега. Военный флот, не требующий у казны
ассигновок, заслуживает того, чтобы быть отмеченным ярко-красными буквами в
бюджете любой страны.
Заработав достаточно, чтобы обеспечить и себя и команду на целую неделю
вперед, Фелипе ставил свое судно на якорь и отправлялся, в сопровождении
свиты, к маленькому зданию почтово-телеграфной конторы. Глядя со стороны,
можно было подумать, что это прогоревшая опереточная труппа осаждает
укрывающегося антрепренера. В сердце у Фелипе никогда не умирала надежда,
что вот-вот ему пришлют какой-нибудь приказ из столицы. Большой обидой для
его самолюбия и его патриотизма было то, что в нем, как в адмирале, никто не
нуждался. Всякий раз, придя на телеграф, он спрашивал очень серьезно, с
надеждой во взоре, нет ли телеграммы на его имя.
Телеграфист делал вид, что роется среди телеграмм, и неизменно отвечал
одно и то же:
- Покуда нет, Senor el Almirante1 Poco tiempo! (3)
А на улице, в холодке под лимонными (Деревьями, его команда жевала
сахарный тростник или безмятежно спала. Какое удовольствие служить
государству, которое довольствуется столь малой службой!
Однажды, в начале лета, в стране вспыхнула революция, предсказанная
начальником таможни Она давно уже тлела под спудом. При первом же раскате
революционной грозы адмирал направил свое судно к берегам соседней
республики и променял наскоро собранные фрукты на патроны для пяти винтовок
системы Мартини - единственных орудий, которыми мог похвалиться флот. Потом
он вернулся домой и поспешил на телеграф. Мундир его вылинял, длинная сабля
цепляла о пунцовые штаны. Он растягивался в своем излюбленном углу и снова
принимался ждать телеграмму - эту телеграмму, которая так долго не приходит,
но теперь придет непременно.
- Покуда нет, Senor el Almirante, - говорил телеграфист. - Poco tiempo!
При этом ответе адмирал, гремя саблей, опускался на стул и снова ждал,
когда затикает аппарат на столе.
- Придет! - говорил он с уверенностью. - Я адмирал!
----------------------------------------------------------
1) - Сухое (шампанское) (англ.).
2) - Боже милостивый! (испан.).
3) - Подождите! (испан.).
IX
Редкостный флаг
Во главе повстанцев на этот раз оказался Гектор и Пиндар южных
республик, дон Сабас Пласидо. Путешественник, воин, поэт, ученый,
государственный деятель, тонкий ценитель искусств - что интересного мог он
найти в мелких делах родного захолустья?
- Политические интриги для нашего друга Пласидо - просто каприз, -
объяснял один его приятель. - Революция для него то же самое, что новые
темпы в музыке, новые бациллы в науке, новый запах, или новая рифма, или
новое взрывчатое вещество. Он выжмет из революции все возможные ощущения и
через неделю забудет о ней и снова пустится на своей бригантине черт знает
куда, за океан, чтобы пополнить какойнибудь редкостью свою и так уже
всемирно знаменитую коллекцию. Коллекцию чего? Боже мой, решительно всего:
начиная с почтовых марок и кончая доисторическими каменными идолами.
Однако события под руководством этого эстета и дилетанта развертывались
довольно бурно. Население обожало его. Его яркая личность привлекала к нему
сердца. Кроме того, всем было лестно, что такой большой человек мог
заинтересоваться такой малостью, как собственная родина. В столице многие
примкнули к его знаменам, хотя войска (вразрез с его планами) оставались
верны старому правительству. В прибрежных городишках уже начались весьма
оживленные схватки. Говорили, будто за оппозиционной партией стоит
пароходная компания "Везувий" - великая сила, которая всегда смотрела на
республику Анурию с укоризненной улыбкой и поднятым пальцем, внушая ей,
чтобы она не шалила и была паинькой. Пароходная компания "Везувий"
предоставила свои пароходы "Путник" и "Спаситель" для перевозки
революционных отрядов.
Но в Коралио все было тихо Город был объявлен на военном положении, и,
таким образом, революционные дрожжи до поры до времени были прочно
закупорены. А потом разнеслись слухи, что повстанцы повсюду разбиты. В
столице войска президента одержали победу; передавали, будто вожди восстания
были вынуждены скрыться и бежать и что за ними будто мчалась погоня.
В маленькой почтовой конторе всегда толпились чиновники и преданные
правительству граждане, ожидая новостей из столицы. Однажды в конторе
застучал телеграфный аппарат и через минуту телеграфист закричал во все
горло:
- Телеграмма для el Almirante дона сеньора Фелипе Каррера!
Послышался суетливый шорох, потом резкое бряцание жестяных ножен;
адмирал быстро вскочил со своего обычного места и побежал через всю комнату
к телеграфисту.
Ему дали телеграмму. Он стал читать ее медленно, по складам. Это был
первый приказ, полученный им от начальства. В приказе было начертано:
"Немедленно доставьте свое судно к устью реки Руис, откуда повезете
говядину и другие припасы для солдатских казарм в Альфоране.
Генерал Мартинес".
Невелика честь везти говядину, но, как бы то ни было, адмирала
наконец-то призвали на службу отечеству, и радость охватила его. Он еще туже
затянул свой кушак, разбудил дремавшую команду, и через четверть часа "El
Nacional" уже несся вдоль берега на всех парусах под свежим ветром, дувшим с
океана.
Рио-Руис - небольшая речонка, впадающая в море за десять миль от
Коралио. Этот участок берега дик и безлюден. С высот Кордильер несется Руис,
холодная и пенистая, а потом, успокоившись на низине, широко и лениво течет
по наносному болоту в море.
Через два часа "El Nacional" прибыл к устью реки. Берега были покрыты
уродливыми, страшными деревьями. Буйные заросли тропиков опутали все берега
и погрузились в красно-бурую воду. Беззвучно вошла туда шлюпка и была
встречена еще более глубоким беззвучием, Сверкая зеленью, охрой, ярко
пунцовыми красками, Рио-Руис покоилась в тени, без движения, без звука.
Только и было слышно, как вливавшаяся в море вода ворковала у носа шлюпки.
Можно ли было надеяться получить в этом пустынном безлюдье говядину и другие
припасы?
Адмирал решил бросить якорь, и едва загремела цепь, как в лесу раздался
неожиданный шум, мгновенно подхваченный эхом. Устье реки Руис пробудилось от
утреннего сна. Попугаи и павианы завизжали и залаяли в листве; свист, писк,
рычанье: животная жизнь проснулась; мелькнуло что-то синее: это вспугнутый
тапир пробивал себе дорогу сквозь лианы.
Военный флот по приказу адмирала простоял в устье речки несколько
долгих часов. Команда соорудила обед: похлебка из акульих плавников, бананы,
вареные крабы и кислое вино. Адмирал в трехфутовый телескоп внимательно
разглядывал непроходимую чащу листвы в пятидесяти футах от себя.
Дело шло к вечеру, когда внезапно в лесу, с левой стороны, послышались
раскатистые крики "Ал-ло-о!" С судна ответили, и три человека, верхом на
мулах, продрались сквозь густую листву и остановились ярдах в десяти от
воды. Там они соскочили с мулов, и один из них расстегнул пояс и так яростно
ударил ножнами своей шпаги всех мулов одного за другим, что животные,
вскинув ногами, галопом кинулись обратно в лес.
Странно: неужели этим людям поручено доставить на берег говядину?
Совсем неподходящие люди! Один крупный, энергичный мужчина, весьма
незаурядной наружности. Чистый испанский тип - темные курчавые волосы,
тронутые кое-где сединой, глаза голубые, блестящие, и осанка важного
сеньора, caballero grande. Двое других были невысокого роста, темнолицы, в
военных мундирах, в высоких ботфортах и при шпагах. Платье у всех было
мятое, рваное, грязное. Очевидно, какая-то очень серьезная причина погнала
их сломя голову через джунгли, болота и реки.
- О-гэ! Senor Almirante! - крикнул высокий мужчина. - Пошлите-ка нам
ваш челнок.
Челнок был спущен на воду; Фелипе с одним из караибов взялись за весла
и причалили к левому берегу.
Рослый, дородный мужчина стоял у самого края воды, по пояс в
перепутанных лианах. Взглянув на воронье пугало, сидевшее на корме челнока,
он, видимо, почувствовал к нему живой интерес; его подвижное лицо так и
засветилось.
Месяцы бескорыстной службы - без всякого жалованья - сильно омрачили
блистательную внешность адмирала. Его малиновые брюки превратились в
лохмотья. Блестящие пуговицы почти все отвалились. Желтая тесьма тоже.
Козырек его фуражки был оторван и болтался над самыми глазами. Ноги адмирала
были босы.
- Дорогой адмирал! - крикнул дородный мужчина, и его голос зазвучал,
словно охотничий рог. - Целую ваши руки, дорогой адмирал! Я знал, что мы
можем положиться на вас Вы такой надежный патриот! Вы получили нашу
телеграмму от... генерала Мартинеса? Пожалуйста, вот сюда, ближе, ближе,
дорогой адмирал. На этих зыбких дьявольских болотах мы все еще не чувствуем
себя в безопасности.
Фелипе смотрел на него с неподвижным лицом.
- Говядину и другие припасы для Альфоранских казарм, - процитировал он.
- Право, дорогой адмирал, мясники были бы рады поработать ножом, да не
вышло. Скот будет спасен вы приехали вовремя. Поскорее возьмите нас к себе
на корабль, сеньор. Сначала вы, caballeros, a prisa! (1) А потом приедете за
мной. Лодочка слишком мала.
Челнок подвез двух офицеров к шлюпке и вернулся к берегу за толстяком.
- А есть ли у вас, дорогой адмирал, такая презренная вещь, как еда, -
крикнул он, очутившись на судне. - И, может быть, кофе?.. "Говядина и другие
припасы" Nombre de dios! (2) Еще немного, и мы принуждены были бы съесть
одного из этих мулов, которых вы, полковник Рафаэль, приветствовали так
нежно в последнюю минуту ножнами вашей шпаги. Давайте же подкрепимся едою -
и в путь!.. Прямо к Альфоранским казармам, не так ли?
Караибы приготовили пищу, на которую три пассажира "El Nacional"
накинулись с радостью сильно проголодавшихся людей. С наступлением вечера
ветер, как всегда в этих местах, переменился; подуло с гор; повеяло
прохладой, стоячими болотами, гнилыми растениями топей. Грот был поднят и
надулся, и в ту же минуту с берега, из глубины лесной чащи, послышался
нарастающий гул. Стали доноситься какие-то крики.
- Это мясники, - засмеялся большой человек, - мясники, дорогой адмирал!
Но они опоздали. Скотинки для убоя уж нет.
Адмирал командовал судном и больше не произносил ни слова. Когда
поставили кливер и марсель, шлюпка быстро выбралась из устья. Толстяк и его
спутники устроились на голой палубе с наибольшим доступным в их положении
комфортом. Очевидно, до сих пор они были охвачены единственной мыслью, как
бы отчалить от этого неприятного берега; теперь, когда опасность
уменьшилась, они могли позволить себе подумать о дальнейшем избавлении.
Впрочем, увидев, что шлюпка повернула и понеслась в направлении Коралио, они
успокоились, вполне довольные курсом, которого держался адмирал.
Толстяк сидел развалившись; его живые синие глаза задумчиво
вглядывались в командующего военным флотом. Он пытался разгадать этого
мрачного, нелепого юношу. Что таится за его непроницаемым, неподвижным
лицом? Таков уж был характер у этого пассажира. Он еще не ушел от опасности,
его ищут, за ним погоня, только что он был разбит и побежден, и все же,
несмотря ни на что, в нем уже пылает любопытство к новому, неизведанному
явлению жизни. Да и кто, кроме него, мог бы придумать такой рискованный и
сумасшедший план: послать депешу этому несчастному, безмозглому fanatico в
несусветном мундире, носителю опереточного титула? Его спутники потеряли
голову, убежать, казалось, было невозможно. И все же они убежали, и все же
план, который они называли безумным, удался превосходно. Толстяк был
положительно доволен собой.
Краткие тропические сумерки быстро растворились в жемчужном великолепии
лунной ночи. Справа, на фоне потемневшего берега, появились огоньки Коралио.
Адмирал стоял молча у румпеля. Караибы, как темные пантеры, бесшумно прыгали
с места на место, подчиняясь коротким словам его команды. Три пассажира
внимательно вглядывались в море, и когда, наконец, перед ними возник силуэт
парохода с отраженными глубоко в воде огнями, стоящего на якоре за милю от
берега, у них закипел оживленный секретный разговор. Шлюпка шла не к берегу,
но и не к судну. Она держала курс посредине.
Спустя некоторое время толстяк отделился от своих товарищей и
приблизился к пугалу, стоящему у руля.
- Мой дорогой адмирал, - сказал он, - наше правительство положительно
слепо: оно ухитрилось не заметить, как верно и доблестно вы служите ему. Мне
стыдно, что оно до сих пор не вознаградило вас по заслугам. Это
непростительно. Но ничего, подождите: в награду за вашу верную службу вам
дадут новый корабль, новый мундир и новых матросов. А покуда вот вам еще
поручение. Пароход, который вы видите впереди, - "Спаситель". Мне и моим
друзьям желательно попасть туда возможно скорее по делу государственной
важности. Будьте любезны, направьте свое судно туда.
Адмирал ничего не ответил, но резко скомандовал что-то и направил судно
прямо в гавань. "El Nacional" накренился и стрелой помчался к берегу.
- Сделайте милость, - сказал пассажир с чуть заметным раздражением, -
дайте же по крайней мере знак, что вы слышите мои слова и понимаете их.
Может быть, у этого несчастного нет не только ума, но и слуха?
У адмирала вырвался жесткий, каркающий смех, и он заговорил:
- Тебя поставят лицом к стене и застрелят. Так убивают изменников. Я
узнал тебя сразу, чуть ты вошел в мою лодку. Я видал тебя на картинке. Ты
Сабас Пласидо, изменник своей родине. Лицом к стене, да, да, лицом к стене.
Так ты помрешь. Я адмирал, и я повезу тебя в город. Лицом к стене. Да, да,
лицом к стене.
Дон Сабас повернулся к двум другим беглецам и с громким смехом сделал
движение рукою.
- Вам, caballeros, я рассказывал историю заседания, когда мы сочинили
эту... о! эту смешную бумагу. Поистине наша шутка повернулась против нас же
самих. Взгляните на чудовище Франкенштейна (3), которое мы создали!
Дон Сабас кинул взор по направлению к берегу. Огни Коралио все
приближались. Он уже мог различить полосу песчаного берега, государственные
склады рома - Bodega Nacional, длинное низкое здание казармы, набитое
солдатами, и там, позади, - озаренную луной высокую глиняную стену. Не раз в
своей жизни он видел, как людей ставили лицом к этой стене и расстреливали.
И снова он обратился к причудливой фигуре на корме.
- Правда, - сказал он, - я хочу убежать отсюда. Но уверяю вас, что
разлука с отчизной очень мало волнует меня... Меня, Сабаса Пласидо, всюду
встретят с распростертыми объятиями - при любом дворе, в любом военном
лагере. Vaya! (4) А это свиное логово, кротовая нора, эта республика - что
делать в ней такому человеку, как я? Я paisano (5) всех стран. В Риме, в
Лондоне, в Париже, в Вене - всюду мне скажут одно: добро пожаловать, дон
Сабас! Вы снова приехали к нам! Ну, ты, tonto (6), павиан... адмирал, как бы
там тебя не величали, поверни свою лодку. Посади нас на борт парохода
"Спаситель" и получай - здесь пятьсот песо деньгами Estados Unidos (7) - это
больше, чем заплатит тебе твое лживое начальство в двадцать лет.
Дон Сабас стал втискивать в руку молодого человека пухлый кошелек с
деньгами. Адмирал не обратил никакого внимания ни на его слова, ни на его
жесты. Он был словно прикован к рулю. Шлюпка неслась прямо к берегу. На
неосмысленном лице адмирала появилось что-то светлое, почти разумное, как
будто он придумал какую- то хитрость, которая доставляла ему много веселья.
Он снова закричал, как попугай:
- Вот для чего они делают так: чтобы ты не видел винтовок. Выстрелят -
бум! - и ты мертвый. Лицом к стене. Да.
Потом внезапно он отдал своей команде какой-то приказ. Ловко и
беззвучно караибы закрепили шкоты, которые они держали в руках, и нырнули в
трюм через люк. Когда скрылся последний из них, дон Сабас, как большой бурый
леопард, кинулся вперед, захлопнул люк и сказал с улыбкой:
- Ружей не нужно, дорогой адмирал. Когда-то для забавы я составил
словарь караибского языка, и потому я понял ваш приказ... Может быть,
теперь...
Но он не договорил, потому что раздалось пренеприятное "звяк" какого-то
железа, которое царапало жесть. Адмирал извлек из ножен шпагу Педро Лафита и
кинулся с нею на своего пассажира. Занесенный клинок опустился, и лишь
благодаря изумительной ловкости великан ускользнул, отделавшись царапиной на
плече. Вскочив на ноги, он вынул револьвер и выстрелил в адмирала. Адмирал
упал.
Дон Сабас нагнулся над ним, но через минуту встал на ноги.
- В сердце, - сказал он. - Сеньоры, военный флот уничтожен.
Полковник Рафаэль бросился к рулю, другой офицер стал развязывать
шкоты; передняя рея описала дугу, "El Nacional" повернулся и поплыл к
пароходу "Спаситель".
- Сорвите флаг, сеньор! - сказал полковник Рафаэль. - Наши друзья на
пароходе не поймут, почему мы крейсируем под этаким флагом.
- Справедливо! - сказал дон Сабас. Подойдя к мачте, он спустил флаг
прямо к тому месту, где на палубе лежал доблестный защитник этого флага.
Таково было окончание маленькой послеобеденной шутки, придуманной военным
министром... Кто начал ее, тот и кончил.
Но вдруг дон Сабас испустил крик радости и побежал по откосой палубе к
полковнику Рафаэлю. Через руку он перекинул флаг погибшего флота.
- Mire! Mire! (8) Senor! Ah, dios! Ну и зарычит этот австрийский
медведь! "Ты разбил мое сердце!" - скажет он. "Du hast mein Herz gebrochen!"
Mire! Вы слыхали, я уже рассказывал вам о моем венском приятеле, о герре
Грюнитце. Этот человек ездил на Цейлон, чтобы добыть орхидею, в Патагонию -
за головным украшением... в Бенарес - за туфлей... в Мозамбик - за
наконечником копья. Тебе известно, amigo Рафаэль, что я тоже собиратель
всяких редкостей. Моя коллекция военно-морских флагов была до прошлого года
самая обширная в мире. Но герр Грюнитц раздобыл два таких экземпляра, о! два
таких экземпляра, что его коллекция стала считаться полнее моей. К счастью,
их можно достать, и я их достану! Но этот флаг, сеньор, знаете ли вы, какой
это флаг? Видите: малиновый крест на бело-синем поле. Вы не видели его до
сих пор ни разу? Seguramente, no! (9) Это морской флаг вашей родины. Mire!
Эта гнилая лохань, в которой мы сейчас находимся, - ее флот; этот мертвый
какаду - начальник флота; этот взмах шпаги и единственный выстрел из
револьвера - морской бой. Глупость, чепуха, но это жизнь! Другого такого
флага никогда не было и не будет. Это уникум. Подумайте, что это значит для
собирателя флагов. Знаете ли вы, полковник, сколько золотых крон дал бы герр
Грюнитц за этот флаг? Тысяч десять, не меньше. Но я не отдам его и за сто.
Дивный флаг! Единственный флаг! Неземной флаг, черт тебя возьми! О-гэ,
старый ворчун, герр Грюнитц, подожди, когда дон Сабас вернется на Кенигин-
штрассе. Он позволит тебе пасть на колени и дотронуться пальцем до этого
флага, О-гэ! ты шнырял по всему миру со своими очками, а его проморгал.
Забыты были неудачи революции, опасности, утраты, боль и обида
разгрома. Охваченный всепоглощающей страстью коллекционера, он шагал взад и
вперед по маленькой палубе, прижимая свою находку к груди. Он с торжеством
поглядывал на восток. Голосом звонким, как труба, он воспевал свое
сокровище, словно старый герр Грюнитц мог услышать его в своей затхлой
берлоге за океаном.
На "Спасителе" их ждали и встретили радостно. Шлюпка скользнула вдоль
борта парохода и остановилась у глубокого выреза, устроенного в борту для
погрузки фруктов. Матросы "Спасителя" зацепили шлюпку баграми и подтащили к
борту.
Через борт перегнулся капитан Мак-Леод.
- Говорят, сеньор, делу-то крышка...
- Крышка? Какая крышка? - С минуту дон Сабас был в недоумении, с
минуту, не больше. - А! Революция. Да! - И он повел плечом, отбрасывая от
себя всякие мысли о ней.
Капитану рассказали о побеге и о команде, запертой в трюме.
- Караибы? - сказал он. - Они не причинят нам вреда.
Он спрыгнул в шлюпку, отодвинул скобу, и из трюма стали выползать
черномазые потные, но улыбающиеся.
- Эй вы, черненькие! - сказал капитан. - Возьмите свою лодку и валяйте
назад, домой.
Он указал на шлюпку, на них и на Коралио. Их лица озарились еще более
широкой улыбкой, они закивали и заговорили:
- Да, да!
Дон Сабас, оба офицера и капитан собрались покинуть шлюпку. Дон Сабас
отстал от других, взглянул на тело адмирала, раскинувшееся на палубе в ярких
отрепьях.
- Pobrecito loco! - сказал он нежно.
Дон Сабас был блистательный космополит, первоклассный знаток и ценитель
искусств; но в конце концов по инстинктам и крови он был сын своего народа.
Как сказал бы самый простой коралийский крестьянин, так сказал и дон Сабас;
без улыбки посмотрел он на адмирала и сказал:
- Бедный несмысленыш!
Нагнувшись, он приподнял мертвого за тощие плечи и подостлал под них
свой бесценный, единственный флаг. Потом он снял с себя бриллиантовую звезду
- орден Сан-Карлоса и, словно булавкой, скрепил ею концы флага на груди у
адмирала.
Потом догнал остальных и встал вместе с ними на палубе "Спасителя".
Матросы, державшие шлюпку, оттолкнули ее от борта. Караибы отчалили,
натянули паруса, и шлюпка понеслась к берегу.
А коллекция военно-морских флагов, принадлежащая герру Грюнитцу, так и
осталась самой полной и первой в мире.
--------------------------------------------------------
1) - Господа, живо! (испан.).
2) - Клянусь богом (испан.).
3) - В романе миссис Шелли "Франкенштейн" (1818) чудовище, которое
некий студент создал из трупов и наделил жизнью при помощи гальванической
силы, убивает своего создателя,
4) - Хорошо! (испан.).
5) - Житель (испан.).
6) - Дурак (испан.).
7) - Соединенных Штатов (испан.).
8) - Смотрите (испан.).
9) - Конечно, нет! (испан).
Х
Трилистник и пальма
Однажды в душный безветренный вечер, когда казалось, что Коралио еще
ближе придвинулся к раскаленным решеткам ада, пять человек собрались у
дверей фотографического заведения Кьоу и Клэнси. Так во всех экзотических,
дьявольски жарких местах на земле белые люди сходятся вместе по окончании
работ, чтобы, браня и порицая чужое, тем самым закрепить за собою права на
великое наследие предков.
Джонни Этвуд лежал на траве, голый, как караиб в жаркое время года, и
еле слышно лепетал о холодной воде, которую в таком изобилии дают осененные
магнолиями колодцы его родного Дэйлсбурга. Доктору Грэггу, из уважения к его
бороде, а также из желания подкупить его, чтобы он не начал делиться своими
медицинскими воспоминаниями, был предоставлен гамак, протянутый между
дверным косяком и тыквенным деревом. Кьоу вынес на улицу столик с
принадлежностями для фотографической ретуши. Он единственный из всех пятерых
занимался делом. Горный инженер Бланшар, француз, в белом прохладном
полотняном костюме, сидел, словно не замечая жары, и следил сквозь спокойные
стекла очков за дымом своей папиросы. Клэнси сидел на ступеньке и курил
короткую трубку. Ему хотелось болтать. Остальные так размякли от жары, что
являлись идеальными слушателями: ни возражать, ни уйти они не могли.
Клэнси был американцем с ирландским темпераментом и вкусами
космополита. Многими профессиями он занимался, но каждой - только короткое
время. У него была натура бродяги. Цинкография была лишь небольшим эпизодом
его скитальческой жизни. Иногда он соглашался передать своими словами
какое-нибудь событие, отметившее его вылазки в мир экзотический и
неофициальный. Сегодня, судя по некоторым симптомам, он был склонен кое-что
разгласить.
- Элегантная погодка для боя! - начал он. - Это мне напоминает то
время, когда я пытался освободить одно государство от убийственного гнета
тиранов. Трудная работа: спины не разогнуть, на ладонях мозоли.
- Я и не знал, что вы отдавали свой меч угнетенным народам, - промямлил
Этвуд, лежа на траве.
- Да! - сказал Клэнси. - Но мой меч перековали на орало.
- Что же это за страна, которую вы осчастливили своим покровительством?
- спросил Бланшар немного свысока.
- Где Камчатка? - отозвался Клэнси без всякой видимой связи с вопросом.
- Где-то в Сибири... у полюса, - неуверенно вымолвил кто-то.
Клэнси удовлетворенно кивнул головой.
- Я так и думал.. Камчатка - это где холодно! Я всегда путаю эти два
названия. Гватемала-это где жарко. Я был в Гватемале. На карте вы найдете
это место в районе, который называется тропиками. По милости провидения
страна лежит на морском берегу, так что составитель географических карт
может печатать названия городов прямо в морской воде. Названия длинные, не
меньше дюйма, если даже напечатать их мелкими буквами, составлены из разных
испанских диалектов и, сколько я понимаю, по той же системе, от которой
взорвался "Мэйн" (1). Да, вот в эту страну я и помчался, чтобы в смертном
бою поразить ее деспотов, стреляя в них из одноствольной кирки, да еще
незаряженной. Не понимаете, конечно? Да, тут кое-что нужно разъяснить.
Это было в Новом Орлеане, утром, в начале июня. Стою я на пристани,
смотрю на корабли. Прямо против меня, внизу, вижу, небольшой пароход готов
тронуться в путь. Из труб его идет дым, и босяки нагружают его какими-то
ящиками. Ящики большие - фута два ширины, фута четыре длины - и как будто
довольно тяжелые. Они штабелями лежали на пристани.
От нечего делать я подошел к ним Крышка у одного из них была отбита, я
приподнял ее из любопытства и заглянул внутрь Ящик был доверху набит
винтовками Винчестера.
"Так, так, - сказал я себе. - Кто-то хочет нарушить закон о
нейтралитете Соединенных Штатов Кто-то хочет помочь кому-то оружием
Интересно узнать, куда отправляются эти пугачи".
Слышу, сзади кто-то кашляет! Оборачиваюсь. Передо мною кругленький,
жирненький, небольшого роста человечек. Личико у него темненькое, костюмчик
беленький, а на пальчике брильянт в четыре карата. Замечательный человечек,
лучше не надо. В глазах у него вопрос и уважение. Похож на иностранца - не
то русский, не то японец, не то житель Архипелагов.
- Тс! - говорит человек шепотом, словно секрет сообщает. - Не будет ли
сеньор такой любезный, не согласится ли он с уважением отнестись к той
тайне, которую ему случайно удалось подсмотреть, - чтоб люди на пароходе не
узнали о ней? Сеньор будет джентльменом, он не скажет никому ни слова.
- Мусью, - сказал я (потому что он казался мне вроде француза), -
позвольте принести вам уверение, что вашей тайны не узнает никто Джеймс
Клэнси не такой человек. К этому разрешите добавить: вив ля либерте - да
здравствует свобода! Я, Джеймс Клэнси, всегда был врагом всех существующих
властей и правительств.
- Сеньор очень карош! - говорит человечек, улыбаясь в черные усы. - Не
пожелает ли сеньор подняться на корабль и выпить стаканчик вина?
Так как я - Джеймс Клэнси, то не прошло и минуты, как я уже сидел
вместе с этим заграничным мусью в каюте парохода за столиком, а на столике
стояла бутылка. Я слышал, как грохотали ящики, которые швыряли в трюм. По
моему расчету, во всех этих ящиках было никак не меньше двух тысяч винтовок.
Выпили мы бутылочку, появилась другая. Дать Джеймсу Клэнси бутылку вина -
все равно что спровоцировать восстание. Я много слышал о революциях в
тропических странах, и мне захотелось приложить к ним руку.
- Что, мусью, - спросил я, подмигивая, - вы немного хотите расшевелить
вашу родину, а?
- Да, да! - закричал человечек, ударяя кулаком по столу. - Произойдут
большие перемены! Довольно дурачить народ обещаниями! Пора, наконец, взяться
за дело. Предстоит большая работа! Наши силы двинутся в столицу. Caramba!
- Правильно, - говорю я, пьянея от восторга, а также от вина. - Другими
словами, вив ля либерте, как я уже сказал. Пусть древний трилистник... то
есть банановая лоза и пряничное дерево, или какая ни на есть эмблема вашей
угнетенной страны, цветет и не вянет вовеки.
- Весьма благодарен, - говорит человечек, - за ваши братские чувства.
Больше всего нашему делу нужны сильные и смелые работники. О, если бы найти
тысячу сильных, благородных людей, которые помогли бы генералу де Вега
покрыть нашу родину славой и честью. Но трудно, о, как трудно завербовать
таких людей для работы.
- Слушайте, мусью, - кричу я, хватая его за руку, - я не знаю, где
находится ваша страна, но сердце у меня обливается кровью, так горячо я
люблю ее. Сердце Джеймса Клэнси никогда не было глухо к страданиям
угнетенных народов. Мы все, вся наша семья, флибустьеры по рождению и
иностранцы по ремеслу. Если вам нужны руки Джеймса Клэнси и его кровь, чтобы
свергнуть ярмо тирана, я в вашем распоряжении, я ваш.
Генерал де Вега был в восторге, что заручился моим сочувствием к своей
конспирации и политическим трудностям. Он попробовал обнять меня через стол,
но ему помешали его толстое брюхо и вино, которое раньше было в бутылках.
Таким образом я стал флибустьером. Генерал сказал мне, что его родину зовут
Гватемала, что это самое великое государство, какое когда-либо омывал океан.
В глазах у него были слезы, и время от времени он повторял:
- А, сильные, здоровые,...
