Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №8
...о с кучей новых туалетов и уменя будет собственный дом. Больше им уж никогда, никогда не удастся
посмеяться надо мной".
— Конечно, предстоят бои, — произнес наконец Чарлз после еще
двух-трех неудачных попыток заговорить, — но вы не тревожьтесь, мисс
Скарлетт, война закончится в один месяц, услышите, как они взвоют! О да, они
взвоют! И я ни за какие блага в мире не хочу остаться от этого в стороне.
Боюсь только, что бал сегодня может сорваться, поскольку в Джонсборо
назначен сбор Эскадрона. Тарлтоны поехали оповестить всех. Дамы, конечно,
будут огорчены.
— О! — проронила Скарлетт, не сумев подыскать ничего более
вразумительного, но ее собеседник удовлетворился и этим.
Самообладание начинало возвращаться к ней, мысли прояснялись. Странный
холод сковал ее душу, и ей казалось, что отныне уже ничто не согреет ее
вновь. Почему бы ей не выйти замуж за этого красивого, пылкого мальчика? Он
не хуже других, а ей теперь все равно. Ничто уже никогда не будет ей мило,
доживи она хоть до девяноста лет.
— Я только еще никак не могу решить, вступить ли мне в
Южно-Каролинский легион мистера Уэйда Хэмптона или в сторожевое охранение
Атланты.
— О! — снова пролепетала она, их глаза встретились, и взмах ее ресниц
решил его судьбу.
— Вы согласны ждать меня, мисс Скарлетт? Это было бы неизъяснимым
счастьем для меня — знать, что вы ждете моего возвращения домой с победой!
— Затаив дыхание, он ожидал ответа, видел, как улыбка шевельнула уголки ее
рта, заметил в первый раз тень какой-то горечи в этой улыбке, и его потянуло
прикоснуться губами к ее губам. Ее рука, чуть влажная и липкая от пота,
скользнула в его ладонь.
— Я не хочу ждать, — сказала она, и взор ее затуманился.
Он сидел, сжимая ее руку, приоткрыв от изумления рот. Искоса, украдкой
наблюдая за ним, Скарлетт холодно подумала, что он похож на удивленного
лягушонка. Он что-то пробормотал, запинаясь, закрыл рот, снова открыл и
опять стал пунцовым, как герань.
— Могу ли я этому поверить — вы любите меня?
Она ничего не ответила, просто опустила глаза, и Чарлза охватил
восторг, тут же сменившийся невероятным смущением. Наверное, мужчина не
должен задавать девушке таких вопросов. И девушке, наверное, не пристало на
них отвечать. По свойственной ему робости он еще ни разу не отваживался на
такие объяснения и совсем растерялся, не зная, как поступить. Ему хотелось
петь, кричать, прыгать по газону, сжать Скарлетт в объятиях, хотелось
броситься рассказывать всем, что она любит его. Но он только еще крепче сжал
ее руку, отчего кольца больно впились ей в пальцы.
— Мы поженимся сейчас, мисс Скарлетт?
— Угу, — пробормотала она, перебирая складки платья.
— Мы можем сыграть свадьбу в один день с Мел...
— Нет, — быстро сказала она, сердито сверкнув на него глазами.
Чарлз понял, что снова попал впросак. Ну конечно, для каждой девушки
свадьба-это большое событие, и она не захочет делить свой триумф с кем-то
еще. Как она добра, что прощает ему все его промахи! Ах, если бы уже
стемнело и он под покровом благодатных сумерек мог осмелиться поцеловать ее
руку и сказать ей все те слова, что жгли ему язык.
— Когда вы позволите мне поговорить с вашим отцом?
— Чем скорее, тем лучше, — ответила она, думая лишь о том, чтобы он
оставил в покое ее руку, прежде чем она будет вынуждена его об этом
попросить.
Он вскочил, и ей в первый миг почудилось, что он сейчас запрыгает по
газону, как щенок, но чувство достоинства все же возобладало в нем. Он
заглянул ей в лицо, его ясные, простодушные глаза сияли. Никто еще не
смотрел на нее так, и ей не суждено было еще раз увидеть такой обращенный на
нее взгляд другого мужчины, но в своей внутренней отчужденности она подумала
только, что глаза у него совсем как у теленка.
— Я пойду и сейчас же разыщу вашего отца, — сказал он, весь лучась
улыбкой. — Я не в состоянии откладывать это ни на минуту. Вы не
рассердитесь, если я вас покину... дорогая? — Это нежное словечко далось
ему с трудом, но единожды совершив такой подвиг, он с наслаждением тут же
повторил его снова.
— Нет, — сказала она. — Я подожду вас здесь. Под этим деревом так
хорошо и прохладно.
Он пересек газон и скрылся в доме, и она осталась одна под шелестящей
кроной дуба. Из конюшен один за другим выезжали всадники; слуги-негры --
тоже верхом — спешили каждый за своим господином. Проскакали мимо братья
Манро и прощально помахали ей шляпами, а за ними с гиканьем промчались по
аллее Фонтейны и Калверты. Четверо Тарлтонов скакали по газону прямо к ней,
и Брент кричал:
— Матушка дает нам своих лошадей! Ого-го-го!
Дерн полетел из-под копыт, юноши умчались, и она снова осталась одна.
Ей казалось, что и белый дом с его устремленными ввысь колоннами тоже
отдаляется от нее, надменно и величественно отторгает ее от себя. Он уже
никогда не станет ее домом. Эшли никогда не перенесет ее, новобрачную, на
руках через этот порог. О, Эшли, Эшли! Что же она натворила! Что-то
шевельнулось на дне души, что-то, упрятанное глубоко-глубоко, начинало
пробиваться сквозь оскорбленное самолюбие и холодную расчетливость. Скарлетт
становилась взрослой, и новое чувство рождалось в ее сердце, чувство более
сильное, чем тщеславие и своеволие эгоизма. Она любила Эшли и понимала, что
любит его, и никогда еще не был он ей так дорог, как в эту минуту, когда
Чарлз исчез за поворотом усыпанной гравием аллеи.
ГЛАВА VII
Минуло две недели, и Скарлетт обвенчалась с Чарлзом, а еще через два
месяца стала вдовой. Судьба быстро освободила ее от уз, которыми она так
поспешно и бездумно связала себя, но прежние беззаботные дни девичества
навсегда остались позади. По пятам за браком пришло вдовство, а за ним — к
ее смятению и ужасу — оповестило о своем приближении и материнство.
Впоследствии, вспоминая те апрельские дни 1861 года, Скарлетт
обнаружила, что не может восстановить в памяти никаких подробностей. События
переплетались, сталкивались, смещались во времени, как в тяжелом сне; они
казались нереальными, лишенными смысла. В памяти были провалы, и она знала,
что так это и останется навсегда, до самой ее смерти. Особенно смутно
припоминались дни, протекшие между ее объяснением с Чарли и свадьбой. Две
недели! В мирное время венчание не могло бы последовать за обручением так
непостижимо быстро. Потребовался бы пристойный промежуток длиною в год или
по меньшей мере в шесть месяцев. Но Юг был уже охвачен пожаром войны, одни
события так стремительно сменялись другими, словно их сметал, ревя, ураган,
и медленное, размеренное течение времени осталось лишь в воспоминании о
былых днях. Эллин, ломая руки, умоляла Скарлетт не спешить со свадьбой, дать
себе время подумать. Но Скарлетт — упрямая, насупленная — оставалась глуха
к ее мольбам. Она хочет выйти замуж! И как можно быстрее! Через две недели.
Узнав, что свадьба Эшли уже передвинута с осени на первое мая, с тем
чтобы он мог присоединиться к Эскадрону, как только начнутся боевые
действия, Скарлетт объявила, что ее венчание состоится днем раньше. Эллин
возражала, но Чарлз, горя нетерпением отправиться в Южную Каролину и
присоединиться к легиону Уэйда Хэмптона, с необычным для него красноречием
заклинал ее не откладывать свадьбы, и Джералд стал на сторону жениха и
невесты. Его уже охватила лихорадка войны, и, радуясь тому, что Скарлетт
делает такую хорошую партию, он не видел причины чинить препоны юным сердцам
в такие дни. Эллин, расстроенная, сбитая с толку, в конце концов сложила
оружие подобно десяткам других матерей по всему Югу. Их прежний неспешный,
праздный мир был перевернут вверх тормашками, и все уговоры, мольбы, молитвы
были бессильны перед грозными силами, все сметавшими на своем пути.
Весь Юг был охвачен возбуждением, пьян войной. Все считали, что первый
же бой положит конец войне, и молодые люди спешили завербоваться, пока война
еще не кончилась, и обвенчаться со своими милыми, после чего можно будет
скакать в Виргинию бить янки. Свадьбы играли в графстве дюжинами, и ни у
кого уже не оставалось времени погоревать перед разлукой — все были слишком
взбудоражены и погружены в хлопоты, чтобы проливать слезы или предаваться
тягостным раздумьям. Дамы шили мундиры, вязали носки, скатывали бинты, а
мужчины проходили строевую подготовку и упражнялись в стрельбе. Поезда с
солдатами ежедневно шли через Джонсборо на север, в сторону Атланты и
Виргинии. Одни отряды отборных войск милиции выглядели пестро и весело в
голубом, малиновом и зеленом; другая, небольшая часть отрядов была в
домотканой одежке и енотовых шапках; третьи были вообще без формы — в
суконных сюртуках и тонких полотняных рубашках. И все были недообучены,
недовооружены, и все возбужденно, весело кричали и шумели, словно
направляясь на пикник. Вид этих вояк повергал в панику юношей графства: они
смертельно боялись, что война окончится прежде, чем они попадут в Виргинию,
и подготовка к отправке Эскадрона велась усиленным темпом.
И среди всей этой суматохи своим чередом шла подготовка к свадьбе
Скарлетт, и не успела она опомниться, как ее уже обрядили в венчальное
платье и в фату Эллин, и отец повел дочь под руку по широкой лестнице вниз,
в парадные комнаты Тары, где было полным-полно гостей. Впоследствии ей
припоминалось — неотчетливо, словно полузабытый сон, — великое множество
горящих свечей в канделябрах и настенных бра, нежное, чуть встревоженное
лицо Эллин, ее губы, беззвучно шепчущие молитву, прося счастья для дочери,
раскрасневшееся от бренди лицо Джералда, гордого тем, что его дочь подцепила
жениха с деньгами и из хорошей семьи, да к тому же еще старинного рода... и
лицо Эшли, стоявшего возле лестницы под руку с Мелани.
Увидев выражение его лица, она подумала: "Все это, верно, сон. Этого не
может быть. Это страшный сон. Сейчас я проснусь, и сон кончится. Нет, нельзя
думать об этом, не то я закричу на весь полный людей дом. Я не должна думать
об этом сейчас. Я обо всем подумаю потом, когда найду в себе силы это
выдержать... Когда не буду видеть его глаз".
Как во сне она прошла мимо расступившихся, улыбающихся гостей, как во
сне взглянула в раскрасневшееся лицо Чарлза, услышала его запинающийся голос
и свои слова, звучавшие так ясно, так холодно-спокойно. А потом были
поздравления, и поцелуи, и тосты, и танцы — все как во сне. Даже
прикосновение губ Эшли к ее щеке, даже нежный шепот Мелани: "Теперь мы
по-настоящему породнились, стали сестрами", — все, казалось, было
нереально. Даже всеобщий переполох, вызванный обмороком тетушки Чарлза мисс
Питтипэт Гамильтон — толстой чувствительной старой дамы — все было похоже
на страшный сон.
Но когда отзвучали тосты и отгремела бальная музыка, когда начала
заниматься заря и все гости из Атланты улеглись спать: кто здесь, в доме, --
на кроватях, на кушетках, на циновках, брошенных на пол, кто — в домике
управляющего, а все соседи отправились домой отдохнуть перед предстоявшей на
следующий день свадьбой в Двенадцати Дубах, — тогда сон внезапно оборвался,
разлетелся на мелкие осколки, как хрупкое стекло, не устояв перед вторжением
реальности, принявшей облик зардевшегося от смущения Чарлза, появившегося в
ночной рубашке из гардеробной и старательно избегавшего ее испуганного
взгляда, устремленного на него поверх натянутой до подбородка простыни.
Конечно, она знала, что супружеские пары спят в одной постели, но эта
сторона брака никогда не занимала ее мыслей. Это казалось само собой
разумеющимся, если речь шла о ее матери и отце, но к ней самой словно бы не
имело отношения. И только теперь, впервые после злополучного барбекю, до ее
сознания дошло, на что она себя обрекла. Позволить этому чужому юноше, за
которого она, в сущности, совсем не хотела выходить замуж, лечь к ней в
постель в то время, как душу ее раздирали мучительные сожаления о слишком
поспешно принятом решении и дикая тоска по навеки потерянному для нее Эшли,
— нет, это было уже выше ее сил. Когда он нерешительно приблизился к
постели, она хрипло, торопливо прошептала:
— Я закричу, если вы сделаете еще шаг. Я закричу! Закричу на весь дом!
Убирайтесь отсюда! Не смейте прикасаться ко мне!
И Чарлз Гамильтон провел свою первую брачную ночь в большом кресле в
углу спальни, не чувствуя себя, впрочем, чрезмерно несчастным, ибо понимал
или ему казалось, что он понимает скромность и целомудрие своей невесты. Он
готов был бы ждать, пока ее боязнь не пройдет, если бы... если бы не... И
стараясь поудобнее устроиться в кресле, он тяжело вздыхал — ведь скоро ему
предстояло идти воевать.
Если ее собственная свадьба была подобна страшному сну, то свадьба Эшли
стала для нее еще более тяжким испытанием. Она стояла в своем
яблочно-зеленом, сшитом специально для второго дня свадьбы платье в гостиной
Двенадцати Дубов среди жаркого сияния сотен свечей в точно такой же толпе
гостей, как накануне, и видела расцветавшее от счастья простенькое личико
Мелани Гамильтон, отныне Мелани Уилкс, видела, как оно, преображаясь,
становится красивым. И она думала о том, что теперь Эшли ушел от нее
навсегда. Ее Эшли. Нет, уже не ее. Да и был ли он когда-нибудь ее? Все
спуталось у нее в мозгу — она так устала, так истерзана. Он ведь сказал,
что любит ее, но что-то их разлучило. Что же? Если бы она могла
припомнить... Она вышла замуж за Чарлза и заставила всех сплетниц округи
прикусить языки, но какое это имело теперь значение? Когда-то это казалось
ей очень важным, а сейчас утратило всякую цену в ее глазах. Единственное,
что было важно, — это Эшли. А он теперь потерян для нее, и она замужем за
человеком, которого не только не любит, хуже того — презирает.
Ах, какие муки сожалений испытывала она! Ей не раз доводилось слышать
поговорку: "Жабу готов проглотить, лишь бы другим насолить", но только
теперь до нее полностью дошел смысл этих слов. Потому что к отчаянному
желанию снова стать свободной от Чарлза, от брачных уз, стать незамужней
девчонкой, вернуться под надежный отчий кров примешивалось мучительное
сознание, что ей некого винить, кроме себя самой. Эллин пыталась удержать ее
от этого шага, а она ее не послушалась.
Как в тумане, протанцевала она всю ночь, ночь свадьбы Эшли, до утра,
смеялась, улыбалась, машинально произносила какие-то слова и, без особых на
то оснований, удивлялась глупости окружающих, видевших в ней только
счастливую молодую супругу и не понимавших, что сердце ее разбито. Да, слава
богу, они ничего не понимали!
В эту ночь, после того как Мамушка помогла ей раздеться и удалилась и
Чарлз стыдливо появился из гардеробной, полный опасений, не придется ли ему
и вторую брачную ночь провести в жестком, набитом конским волосом кресле,
она внезапно разрыдалась. Она плакала, и Чарлз, наконец, лег рядом с ней и
попытался ее утешить, а она все плакала, беззвучно, пока не иссякли слезы, а
потом заснула, тихонько всхлипывая, на его плече.
Не будь войны, всю следующую неделю новобрачные разъезжали бы по
графству, отдавая визиты, всю неделю бы шли балы и устраивались пикники в
честь двух молодых пар, после чего они отправились бы в свадебное
путешествие в Саратогу или Уайт Салфор. Не будь войны, Скарлетт сшили бы
новые платья для приемов в ее честь на третий, четвертый и пятый день — у
Фонтейнов, Калвертов и Тарлтонов. Но шла война, и не было ни приемов, ни
свадебных путешествий. Через неделю после венчания Чарлз уехал, чтобы
присоединиться к полковнику Уэйду Хэмптону, а две недели спустя отбыл и Эшли
с Эскадроном, оставив всех родных и друзей горевать и ждать.
За эти две недели Скарлетт ни разу не виделась с Эшли наедине, не
обмолвилась с ним ни единым словом с глазу на глаз. Даже в страшную минуту
прощанья, когда он завернул в Тару по дороге на станцию, они ни на секунду
не оставались вдвоем. Мелани, в шляпке и шали, еще более сдержанная,
уравновешенная в своей новой роли замужней женщины, держала его под руку, и
все обитатели усадьбы — как белые, так и черные — высыпали во двор
проводить мистера Эшли на войну.
Мелани сказала:
— Ты должен поцеловать Скарлетт, Эшли. Она стала мне сестрой теперь.
— И Эшли наклонился к ней и прикоснулся холодными губами к ее щеке. Лицо у
него было замкнутое, напряженное. Поцелуй этот не доставил Скарлетт радости
— ведь Эшли поцеловал ее по подсказке Мелани, и сердце ее было полно
угрюмой злобы. Мелани же, прощаясь, чуть не задушила ее в объятиях.
— Непременно, непременно приезжайте в Атланту проведать меня и тетушку
Питтипэт! О дорогая, мы так хотим, чтобы вы приехали! Мы хотим поближе
узнать жену нашего Чарли!
Прошло пять недель. От Чарлза из Южной Каролины летели письма-полные
любви, планов на будущее по окончании войны, стремления совершать подвиги на
поле боя в честь Скарлетт и пылкого преклонения перед своим полковым
командиром Уэйдом Хэмптоном. А на седьмой неделе пришла телеграмма от самого
полковника Хэмптона и следом за телеграммой — письмо с выражением
почтительного соболезнования и добрых пожеланий. Чарлза не стало. Полковник
известил бы о его болезни раньше, но Чарлз считал ее пустяковой и не хотел
попусту тревожить близких. Судьба обманула незадачливого мальчика, не
подарив ему ни любви, которую, как ему казалось, он завоевал, ни воинских
подвигов на полях сражений. Он умер бесславно и быстро от кори,
осложнившейся пневмонией, не успев покинуть лагеря в Южной Каролине, не
успев встретиться в бою ни с одним янки.
В положенный срок появился на свет сын Чарлза, и, следуя моде того
времени, его нарекли по имени командира его покойного отца — Уэйдом
Хэмптоном Гамильтоном. Скарлетт, открыв, что она беременна, рыдала от
отчаяния и призывала к себе смерть. Но носила она ребенка, не испытывая
никаких неудобств, роды протекли на диво легко, и оправилась она после них
так быстро, что вызвала тайное неодобрение Мамушки: благородным дамам
положено, мол, мучиться дольше. К ребенку Скарлетт не чувствовала особой
привязанности, хотя и умела это скрывать. Она не хотела ребенка, всем своим
существом восставала против его появления на свет, и, когда он все-таки
появился, ей как-то не верилось, что он — частица ее самой.
Хотя физически она и оправилась после родов в непозволительно короткий
срок, душа ее была больна и потрясена, дух сломлен, и усилия всех обитателей
поместья не могли возродить ее к жизни. Эллин ходила хмурая, тень заботы
постоянно омрачала теперь ее чело, а Джералд бранился и сквернословил пуще
прежнего и привозил Скарлетт бесполезные подарки из Джонсборо. Даже старый
доктор Фонтейн был озадачен: его настойка из серы, трав и черной патоки не
помогала Скарлетт воспрянуть духом. Он поведал Эллин свою догадку: сердце
Скарлетт разбито, и от этого она то раздражается по пустякам, то впадает в
апатию. Но Скарлетт, пожелай она признаться в этом, могла бы сказать им, что
состояние ее объясняется совсем иными и куда более сложными причинами:
смертельной скукой и обузой материнства, а главное — исчезновением из ее
жизни Эшли. Вот что ее угнетало.
Острая, убийственная скука никогда не покидала ее. После отбытия
Эскадрона во всем графстве прекратились всякие развлечения и празднества.
Все интересные молодые люди уехали на войну: все четверо братьев Тарлтонов,
оба брата Калверты, Фонтейны, Манро, да и в Джонсборо, и в Фейетвилле, и в
Лавджое не осталось молодых привлекательных мужчин. Никого, кроме пожилых
людей, калек и женщин, проводивших время за вязаньем и шитьем или
старавшихся вырастить для армии больше хлопка, больше кукурузы, больше овец,
свиней, коров. Единственным мужчиной, появлявшимся на горизонте Скарлетт,
был не слишком молодой уже обожатель Сьюлин, командир интендантского отряда
Фрэнк Кеннеди, приезжавший раз в месяц собрать поставки для армии. Среди его
интендантов не на кого было посмотреть, а робкие ухаживания Фрэнка за Сьюлин
приводили Скарлетт в такое раздражение, что ей стоило немало труда держаться
с ним учтиво. Скорей бы уж они со Сьюлин довели это дело до конца!
Впрочем, если бы даже среди интендантов нашлись интересные мужчины, для
нее ничего бы от этого не изменилось. Она была вдова, и сердце ее умерло и
погребено в могиле. По крайней мере, так полагали все и ждали, что
соответственно этому она и будет себя вести. Это бесило Скарлетт, ибо, какие
бы она ни прилагала старания, ей не удавалось воскресить в памяти образ
Чарлза — вспоминался лишь томный взгляд его телячьих глаз в то мгновение,
когда он понял, что она согласна стать его женой. И даже это воспоминание
тускнело с каждым днем. Тем не менее положение вдовы обязывало ее быть
осмотрительной в своих поступках. Девичьи развлечения теперь не для нее. Она
должна держаться степенно, с достоинством. Эллин настойчиво и пространно
внушала ей это, после того как застала ее раз в саду с лейтенантом из отряда
Фрэнка Кеннеди. Он качал Скарлетт на качелях, и она заливалась хохотом.
Эллин, очень расстроенная, постаралась втолковать ей, как легко молодая
вдова может дать пищу для пересудов. Вдова должна вести себя еще строже, чем
замужняя дама.
"Господи, замужние женщины и так лишены всяких развлечений! — думала
Скарлетт, послушно внимая мягким укорам матери. — А вдова, значит, должна
просто заживо уложить себя в могилу".
Вдова обязана носить омерзительное черное платье без единой ленточки,
тесемочки, кусочка кружев, — даже цветок не должен его оживлять, даже
украшения, — разве что траурная брошь из оникса или колье, сплетенное из
волос усопшего. Черная креповая вуаль должна непременно ниспадать с чепца до
колен, и только после трех лет вдовства она может быть укорочена до плеч.
Вдова ни в коем случае не должна оживленно болтать или громко смеяться. Она
может позволить себе улыбнуться, но лишь печальной, трагической улыбкой. И
что ужаснее всего, вдова не может проявлять ни малейшего интереса к обществу
мужчин. А если кто-нибудь из джентльменов окажется столь невоспитан, что
проявит к ней интерес, с достоинством и к месту упомянутое имя покойного
супруга должно немедленно превратить наглеца в соляной столб. "Конечно, --
мрачно думала Скарлетт, — бывает все же, что вдовы выходят замуж вторично
— чаще всего уже превратившись в жилистых старух, но одному только богу
известно, как им это удается под неусыпным оком добрых соседей. И притом на
них женится обычно какой-нибудь доведенный до отчаяния вдовец с большой
плантацией и дюжиной ребятишек".
Брак сам по себе был достаточно тяжким испытанием, но вдовство
означало, что жизнь кончена навсегда! Как глупо рассуждают те, кто говорит,
что маленький Уэйд Хэмптон должен служить для нее огромным утешением теперь,
когда Чарлза не стало. Как нелепо их утверждение, что у нее появилась цель
жизни! Все в один голос кричат, как это прекрасно, что он оставил ей залог
своей любви. Она, конечно, не пытается поколебать их иллюзий. Но сколь же
все они далеки от истины! Уэйд меньше всего занимает ее мысли, и порой она
даже с трудом вспоминает о том, что он — ее сын.
Каждое утро в полудреме, предшествующей пробуждению, она снова была
прежней Скарлетт О'Хара, и солнце играло в зелени магнолии за ее окном, и
пересмешники свиристели, и аппетитный запах жареной грудинки щекотал ей
ноздри. И она снова была молода и беззаботна. А потом раздавался жалобный
крик крошечного проголодавшегося существа, и всякий раз в первый миг было
только удивление, и мелькала мысль: "Что это — у нас в доме ребенок?" И тут
же она спохватывалась: "Да это же мой сын!" И внезапное возвращение к
действительности было тягостным.
А затем — Эшли! О, каждый миг снова Эшли, Эшли! Впервые в жизни она
возненавидела Тару, возненавидела длинную красную дорогу, ведущую с холма к
реке, возненавидела красные поля с прозеленью хлопка. Каждая пядь земли,
каждое дерево и каждый ручей, каждая тропинка и верховая тропа напоминали ей
о нем. Он принадлежал другой женщине и ушел на войну, но его призрак все еще
незримо бродил в сумерках по дорогам, и мечтательные серые глаза улыбались
ей из затененного угла веранды. И если на дороге, ведущей от Двенадцати
Дубов вдоль реки, раздавался стук подков, сердце ее сладко замирало на
миг-Эшли!
Она возненавидела теперь и Двенадцать Дубов, которые когда-то так
любила. Она и ненавидела эту усадьбу, и против воли стремилась туда, чтобы
услышать, как Джон Уилкс и его дочки говорят об Эшли, как они читают вслух
его письма из Виргинии. Ей было больно, но она не могла не слушать. Ей
претили чопорность Индии и глупая болтовня Милочки, и она знала, что они ее
тоже терпеть не могут, но не ездить к ним было выше ее сил. И всякий раз,
вернувшись из Двенадцати Дубов, она угрюмо бросалась на постель и
отказывалась спуститься к ужину.
Именно эти отказы от пищи больше всего беспокоили Эллин и Мамушку.
Последняя появлялась в ее комнате с подносом, уставленным соблазнительными
яствами, вкрадчиво давая понять, что теперь, став вдовой, она может есть
сколько ее душеньке угодно. Но у Скарлетт не было аппетита.
Доктор Фонтейн с сумрачным видом сказал однажды Эллин, что есть
примеры, когда от безутешной скорби женщины начинали чахнуть и сходили в
могилу, — Эллин побледнела: та же мысль глодала и ее.
— Что же нам делать, доктор?
— Перемена обстановки была бы для нее лучшим лекарством, — сказал
доктор, больше всего озабоченный тем, чтобы сбыть с рук трудную пациентку. И
вот Скарлетт вместе с младенцем отправилась, хотя и без особой охоты,
навестить своих родственников О'Хара и Робийяров в Саванне, а затем сестер
Эллин — Полин и Евлалию — в Чарльстоне. Но совершенно неожиданно для
Эллин, обкидавшей ее на месяц позже, она без всяких объяснений возвратилась
домой. В Саванне Скарлетт был оказан самый радушный прием, но какая скука
сидеть смирненько с этими стариками — Джеймсом и Эндрю и их дренами — и
слушать, как они вспоминают былое, которое ничуть не интересовало Скарлетт!
То же повторилось и у Робийяров, а Чарльстон, по мнению Скарлетт, был
омерзителен.
Тетушка Полин и ее супруг, маленький, хрупкий, церемонно-вежливый
старичок с отсутствующим взглядом, бродивший мыслями где-то в прошлом веке,
жили на плантации, еще более уединенной, чем Тара, на берегу реки. До
ближайшего поместья было добрых двадцать миль сумрачными дорогами, через
пустынные дубовые рощи, заросли кипариса и болота. При взгляде на виргинские
дубы, оплетенные серой бахромой мха, Скарлетт пробирала дрожь: они
пробуждали в ней воспоминания об ирландских духах, бродящих в мерцающем
сером тумане, о которых часто рассказывал ей в детстве Джералд. Заняться
здесь было совершенно нечем, и целыми днями она вязала, а вечерами слушала,
как дядюшка Кэри читал вслух нравоучительные творения Булвер-Литтона.
В Чарльстоне, в большом доме тетушки Евлалии, скрытом от глаз за
высокой оградой и садом, было так же тоскливо. Скарлетт, привыкшей к
свободным просторам полей и пологих красных холмов, все время казалось, что
она в тюрьме. Жили здесь не столь замкнуто, как у тетушки Полин, но Скарлетт
не нравились посещавшие этот дом люди — их чопорность, приверженность
традициям, подчеркнутая кастовость. В их глазах она была плодом мезальянса.
Все они дивились про себя, как одна из Робийяров могла выйти замуж за
пришлого ирландца, и Скарлетт угадывала их мысли. Она чувствовала, что
тетушка Евлалия постоянно просит для нее снисхождения за ее спиной. Это ее
бесило, так как она не больше дорожила родовитостью, чем ее отец. Она
гордилась Джералдом, сумевшим выбиться в люди без посторонней помощи,
исключительно благодаря своей ирландской сметке.
К тому же чарльстонцы приписывали себе слишком большие заслуги в
овладении фортом Самтер! Боже милостивый, неужели эти тупицы не понимали:
если бы даже у них хватило ума не стрелять, рано или поздно выстрелил бы
какой-нибудь другой идиот, и война все равно бы началась. Даже их тягучая
речь казалась ей, привыкшей к быстрому, живому говору Северной Джорджии,
жеманной. Порой она боялась, что заткнет уши и завизжит, если еще раз
услышит "паалмы" — вместо "пальмы" или "маа" и "паа" — вместо "ма" и "па".
Все это ее так раздражало, что во время одного официального визита она, к
вящему огорчению тетушки Евлалии, заговорила с провинциальным ирландским
акцентом, ловко имитируя произношение Джералда. После этого она вернулась
домой. Лучше терзаться думами об Эшли, чем терзать свои уши чарльстонской
речью.
Эллин, дни и ночи проводившая в трудах, стараясь поднять доходность
имения на благо Конфедерации, пришла в ужас, когда ее старшая дочь — худая,
бледная, злоязычная — возвратилась домой. Ночь за ночью, лежа рядом с
безмятежно похрапывающим Джералдом, Эллин вспоминала, как сама пережила
когда-то невозвратимую утрату, и ломала себе голову, пытаясь придумать, чем
облегчить страдания дочери. Тетушка Чарлза, мисс Питтипэт Гамильтон, уже не
раз писала ей, настойчиво прося отпустить Скарлетт погостить у них в
Атланте, и теперь Эллин впервые всерьез задумалась над этим предложением.
Тетушка и Мелани жили одни в большом доме, "без всякой мужской опеки
теперь, когда не стало нашего дорогого Чарлза", писала мисс Питтипэт.
"Конечно, есть еще мой брат Генри, но он не живет под одним с нами кровом.
Вероятно, Скарлетт поведала Вам о Генри. Деликатность не позволяет мне более
подробно касаться этой темы в письме. А нам с Мелани будет много легче и
спокойней, если Скарлетт приедет погостить у нас. Одиноким женщинам втроем
лучше, чем вдвоем. И может быть, дорогая Скарлетт найдет для себя утешение в
горе, как делает это Мелани, ухаживая за нашими храбрыми мальчиками в
здешнем госпитале, ну, и конечно, и Мелани и я жаждем увидеть ее
драгоценного малютку..."
Словом, вдовьи одеянья Скарлетт снова были собраны в дорогу, и она
отбыла в Атланту с Уэйдом Хэмптоном, его нянькой Присей, сотней
конфедератских долларов от Джералда и кучей наставлений, как ей надлежит
себя вести, от Мамушки и Эллин. Не очень-то хотелось Скарлетт ехать в
Атланту. Тетушка Питти в ее представлении была на редкость глупой старухой,
и Скарлетт претила мысль о том, чтобы жить под одной крышей с женой Эшли. Но
оставаться дома, где воспоминания обступали ее со всех сторон, стало для нее
невыносимо, и она готова была бежать куда глаза глядят.
ЧАСТЬ 2
ГЛАВА VIII
Майским утром 1862 года поезд уносил Скарлетт на север. При всей своей
неприязни к Мелани и мисс Питтипэт, Скарлетт не без любопытства думала о
переменах, которые могли произойти в Атланте с прошлой, еще довоенной, зимы,
когда она последний раз побывала там, и о том, что как-никак этот город не
может быть столь же невыносимо скучен, как Чарльстон или Саванна.
Атланта с детства интересовала Скарлетт больше других городов потому,
что, по словам Джералда, этот город был ее ровесником. Джералд, как обычно,
слегка погрешил против истины ради красного словца, и Скарлетт с годами это
поняла, — но так или иначе. Атланта все равно была лишь на девять лет
старше ее и, следовательно, необычайно молода по сравнению с другими
городами. Саванна и Чарльстон были старые, почтенные города — один
приближался к концу своего второго столетия, другой уже шагнул в третье, и в
глазах Скарлетт они были городами-бабушками, мирно греющими на солнце свои
старые кости, обмахиваясь веерами. Атланта же принадлежала к одному с ней
поколению — молодой, своевольный, необузданный город, под стать ей самой.
А ее ровесником Джералд сделал этот город потому, что свое последнее
крещение Атланта получила в один год со Скарлетт. За девять лет до этого
город сначала назывался Терминус, потом Мартасвилл и только в год рождения
Скарлетт был переименован в Атланту.
Когда Джералд прибыл в Северную Джорджию, Атланты не было еще и в
помине, не было даже крошечного поселка — сплошная дичь и глушь. Но уже в
следующем, 1836 году штат утвердил проект прокладки железной дороги на
северо-запад — через только что очищенную от индейцев чероки территорию.
Конечный пункт этой дороги — штат Теннесси на Западе — был уже четко
обозначен, но откуда она должна была взять свое начало в Джорджии, никто
толком не знал, пока годом позже некий безымянный строитель не воткнул палку
в красную глину, обозначив исходную южную точку дороги и место будущего
города Атланты, поначалу названного просто Терминус, то есть конечная
станция.
В те годы в Северной Джорджии еще не проложили железных дорог, да и
вообще они были тогда редкостью. Но незадолго до того года, когда Джералд
сочетался браком с Эллин, крошечная фактория в двадцати пяти милях к северу
от Тары превратилась в деревушку, и полотно будущей железной дороги медленно
поползло от нее на север. А потом началась эра повсеместной прокладки
железных дорог. От старого города Огасты потянулась через штат другая дорога
— на запад, на пересечение с новой дорогой на Теннесси. Из другого старого
города-Саванны — началось строительство третьей железной дороги — сначала
до Мейкона, в Центральной Джорджии, а затем на север, через графство, где
поселился Джералд, до Атланты, для соединения с двумя упомянутыми выше
дорогами, что обеспечивало Саванской гавани связь с западными территориями.
А потом из этого, железнодорожного узла, из молодого города Атланты, была
проложена четвертая железная дорога — на юго-запад до Монтгомери и Мобайла.
Рожденный железными дорогами город рос и развивался вместе с ними.
Когда все четыре железнодорожные линии были завершены. Атланта обрела прямую
связь с западом, с югом и с побережьем, а через Огасту — с севером и
востоком. Оказавшись на пересечении всех путей, маленькая деревушка
расцвела.
За короткий промежуток времени — Скарлетт тогда исполнилось семнадцать
лет — на том месте, где в красную глину была воткнута палка, вырос
преуспевающий городок Атланта, насчитывавший десять тысяч жителей и
приковывавший к себе внимание всего штата. Более старые и более степенные
города, взирая на кипучий молодой город, чувствовали себя в положении
курицы, неожиданно высидевшей гусенка. Почему Атланта приобретала столь
отличный от всех других городов Джорджии облик? Почему она так быстро росла?
В конце концов она же ничем особенным похвалиться не могла, если не считать
железных дорог и кучки весьма предприимчивых людей.
Ничего не скажешь, первые поселенцы, обосновавшиеся в Терминусе,
переименованном затем в Мартасвилл, а позже в Атланту, бесспорно, были
людьми предприимчивыми. Деятельные, энергичные, они стекались из ранее
освоенных областей Джорджии, да и из других отдаленных штатов в этот
разраставшийся вокруг железнодорожного узла городок. Они приезжали сюда,
исполненные веры в будущее. И строили свои склады и магазины по обочинам
пяти красных раскисших дорог, пересекавшихся позади вокзала. Они воздвигали
добротные дома на Уайтхолле и на улице Вашингтона и вдоль подножия высокого
холма, где мокасины многих поколений индейцев протоптали путь, именуемый
Персиковой тропой. Они гордились своим городом, гордились его быстрым ростом
и собой, ибо это благодаря их усилиям он рос. Старые города могли давать
Атланте какие угодно прозвища. Атланта не придавала этому значения.
Атланта привлекала Скарлетт именно тем, что заставляло Саванну, Огасту
и Мейкон относиться к этому городу с презрением. В Атланте, как и в ней
самой, старое причудливо переплелось с новым, и в этом единоборстве старое
нередко уступало своеволию и силе нового. А сверх того, некоторую роль
играли в этом и чисто личные причины — Скарлетт увлекала мысль о том, что
этот город родился или, во всяком случае, был крещен одновременно с ней.
Ночь, проведенная в дороге, была ветреной и дождливой, но, когда поезд
прибыл в Атланту, жаркое солнце уже храбро взялось за работу и трудилось
вовсю, стараясь высушить улицы, превратившиеся в потоки и водовороты грязи.
Глинистая площадь перед вокзалом, вдоль и поперек изрытая колесами и
копытами, представляла собой жидкое месиво, наподобие тех луж, в которых
любят поваляться свиньи, и несколько повозок уже увязло в этом месиве по
самые ступицы. Сквозь сутолоку и грязь беспрерывной вереницей тянулись через
площадь армейские фургоны и санитарные кареты, выгружая из вагонов
боеприпасы и раненых, мулы тонули в этой жиже, возницы чертыхались, фонтаны
грязи летели из-под колес.
Скарлетт стояла на нижней подножке вагона — бледная и очаровательная в
своем черном траурном платье с траурным крепом почти до пят. Она не решалась
ступить на землю, боясь испачкать туфли и подол платья; оглядываясь по
сторонам, ища глазами среди всех этих громыхающих повозок, колясок и карет
пухленькое розовощекое личико мисс Питтипэт, она увидела, что к ней, с видом
важным и величественным, направляется, шлепая по лучкам, худой старый
седовласый негр со шляпой в руке.
— А это, сдается мне, мисс Скарлетт? А я Питер — кучер мисс Питтипэт.
Стойте, не лезьте в такую грязь! — сердито остановил он Скарлетт, которая,
подобрав юбки, уже готова была спрыгнуть с подножки. — Вы, глядишь, не
лучше мисс Питти, она что твое дитя малое — завсегда ноги промачивает.
Давайте-ка я вас снесу.
Он поднял Скарлетт на руки — поднял легко, невзирая на свой возраст и
хилый вид, — и, заметив Присей, стоявшую на площадке вагона с ребенком на
руках, спросил:
— А эта девчушка — ваша нянька, что ли? Молода еще, чтобы нянчить
единственного сыночка мистера Чарлза — вот что я вам скажу, мисс Скарлетт.
Ну, да об этом опосля. Ступай за мной, да смотри ребенка-то не урони!
Скарлетт кротко выслушала нелестный отзыв о своем выборе няньки,
высказанный весьма безапелляционным тоном, и столь же кротко позволила
старику негру подхватить себя на руки. Пока он нес ее через площадь к
коляске, а Присей, надув губы, шлепала за ним по лужам, ей припомнилось, что
рассказывал Чарлз про "дядюшку Питера":
"Всю Мексиканскую кампанию он проделал бок о бок с отцом, выхаживал
его, когда отец был ранен, короче говоря, спас ему жизнь. Он же, в сущности,
и вырастил нас с Мелани, ведь мы остались совсем крошками после смерти отца
и матери. Тетя Питти в то время рассорилась с дядей Генри, своим братом,
переехала жить к нам и взяла на себя заботы о нас. Только она совершенно
беспомощное создание, этакий славный добрый большой ребенок, и дядюшка Питер
так к ней и относится — как к ребенку. Даже для спасения собственной жизни
она ни по какому, самому простому вопросу не в состоянии принять
самостоятельного решения, так что дядюшка Питер должен все решать за нее.
Это он, когда мне сравнялось пятнадцать лет, решил, что надо увеличить
сумму, отпускаемую на мои карманные расходы, и он же настоял, чтобы я
заканчивал свое образование в Гарварде, в то время как дядя Генри хотел,
чтобы я окончил местный университет. И когда Мелани подросла, тот же дядюшка
Питер решал, можно ли уже позволить ей делать прическу и выезжать в свет. По
его слову тетя Питти должна оставаться дома и не ездить с визитами, если он
находит, что на дворе слишком холодно или слишком сыро, и он же указывает
ей, когда нужно надеть шаль... Он самый умный, сметливый негр из всех, каких
мне доводилось видеть, и самый преданный. Беда лишь в том, что все мы трое,
со всеми потрохами, находимся в его безраздельной личной собственности, и он
это превосходно понимает".
Слова Чарлза нашли подтверждение, как только дядюшка Питер влез на
козлы и взял в руки кнут.
— Мисс Питти крепко расстроилась, что не поехала вас встретить.
Боится, вы, может, не поймете, но я сказал ей, чтоб не ехала: они с мисс
Мелли только в грязи выпачкаются и новые платья себе испортят. Ну, а я сам
все вам растолкую. Мисс Скарлетт, вы бы взяли ребеночка-то на руки. Как бы
эта пигалица его не уронила.
Скарлетт покосилась на Присей и вздохнула. Присей, конечно, была не
лучшей из нянек. Недавнее превращение из тощей девчонки в короткой юбке, с
тугими, торчащими в разные стороны косичками, в солидную особу в длинном
ситцевом платье и белом накрахмаленном тюрбане приводило ее в состояние
радостного возбуждения. Она никак не могла бы достичь столь высокого
положения в столь раннюю пору жизни, если бы не война с ее неотложными
запросами. Интендантская служба предъявляла свои требования к поставкам с
Тары, и Эллин просто не могла обойтись без Мамушки или Дилси, или даже Розы
или Тины. Присей еще ни разу в жизни не удалялась от Тары и Двенадцати Дубов
больше чем на милю, и путешествие в поезде да еще в непривычном высоком
звании няньки оказалось почти непосильным испытанием для ее бедного
маленького умишка. Двадцатимильный переезд от Джонсборо до Атланты так ее
взбудоражил, что Скарлетт пришлось все время самой держать ребенка на руках.
Теперь же зрелище никогда не виданного скопления домов и людей окончательно
деморализовало Присей. Она подпрыгивала на сиденье и вертелась во все
стороны, так при этом подбрасывая ребенка, что он стал жалобно хныкать.
А Скарлетт с тоской вспоминала старые пухлые руки Мамушки, которой
стоило только прикоснуться к ребенку, чтобы он тотчас затих. Но Мамушка
осталась в Таре, и тут уж ничего нельзя было поделать. А брать маленького
Уэйда к себе на руки не имело смысла. У нее на руках он будет орать ничуть
не меньше, чем у Присей, да еще станет хвататься за ленты и стягивать с нее
чепец и, конечно, помнет ей платье. И Скарлетт сделала вид, что не
расслышала слов дядюшки Питера.
"Может быть, я со временем и научусь обращаться с детьми, — с досадой
думала Скарлетт, трясясь в коляске, с трудом выбиравшейся из привокзальной
грязи. — Но все равно мне никогда не доставит удовольствия сюсюкать над
ними". И видя, что личико ребенка совсем побагровело от крика, она сказала
раздраженно:
— Дай ему соску с сахаром. Присей, она у тебя в кармане. Сделай
что-нибудь, уйми ребенка. Он, понятно, голоден, но я же сейчас ничем не могу
помочь.
Присей достала сахар, завернутый в марлю, который сунула ей утром на
дорогу Мамушка, и ребенок затих, а Скарлетт стала поглядывать по сторонам, и
ее настроение немного поднялось. Когда дядюшке Питеру удалось наконец
выволочь коляску из глинистых рытвин и выбраться на Персиковую улицу, она
почувствовала, что любопытство впервые за многие месяцы снова пробуждается в
ней. Как вырос город! Всего лишь год с небольшим назад была она здесь в
последний раз, и казалось просто непостижимым, что маленькая Атланта могла
так перемениться за столь короткий срок.
Весь прошедший год Скарлетт была так погружена в свои несчастья, а
постоянные разговоры о войне так ей прискучили, что она оставалась в
неведении тех коренных перемен, которые начали совершаться в Атланте, лишь
только прогремели первые выстрелы. Железные дороги, сделавшие Атланту
центром пересечения всех торговых путей в мирное время, приобрели в дни
войны важное стратегическое значение. Расположенный вдали от района боевых
действий, город этот с его железнодорожным узлом стал связующим звеном между
двумя армиями Конфедерации — армией Виргинии и армией Теннесси и Запада. И
через ту же Атланту шли пути, соединявшие обе эти армии с глубинным Югом,
откуда они черпали все необходимое для фронта. А теперь, отвечая нуждам
войны. Атланта становилась и промышленным центром, и военно-санитарной
базой, и главным арсеналом, и складом продовольствия, поступавшего для
сражавшихся армий Юга.
Скарлетт глядела во все глаза, тщетно ища приметы того маленького
городка, который был ей так хорошо знаком. Его не стало. Представший ее
взору город был похож на младенца, в одну ночь превратившегося в огромного
шумного неуклюжего детину.
Атланта гудела, как растревоженный улей, гордая сознанием своего
значения для Конфедерации. И день и ночь здесь шла работа --
сельскохозяйственный край стремительно превращался в индустриальный. До
войны южнее Мериленда почти не было ни хлопкопрядильных, ни шерстомотальных
фабрик, ни арсеналов, ни заводов — обстоятельство, коим всегда гордились
южане. Юг поставлял государственных деятелей и солдат, плантаторов и врачей,
адвокатов и поэтов, но уж никак не инженеров или механиков. Эти низменные
профессии были уделом янки. Но теперь, когда военные корабли северян
блокировали порты конфедератов и лишь ничтожное количество грузов могло
просочиться сюда из Европы, Юг начал предпринимать отчаянные попытки
самостоятельно производить боевую технику. Север мог со всех концов мира
получать боеприпасы и подкрепление — тысячи ирландцев и немцев,
привлеченные щедрыми посулами, пополняли ряды армии северян. Юг мог
рассчитывать только на себя.
В Атланте механические мастерские упорно и кропотливо перестраивали
станки на производство боевой техники — кропотливо, ибо на Юге почти не
было для этого образцов и чуть ли не каждый винтик и каждую шестеренку
приходилось изготовлять по чертежам, доставляемым, минуя блокаду, из Англии.
Немало чужеземных лиц можно было теперь встретить на улицах Атланты, и
жители, чье внимание год назад сразу привлекал к себе даже легкий акцент
уроженцев Запада, перестали подмечать непривычную для их слуха речь
европейцев, проникавших в город через блокированные порты, чтобы делать
станки и производить снаряжение для армии конфедератов. Все это были умелые
люди, без которых Конфедерация не получила бы своих пистолетов, винтовок,
пушек и пороха.
Казалось, можно было слышать, как пульсирует сердце города, как оно
неустанно, день и ночь гонит по железнодорожным артериям военное снаряжение
к двум сражавшимся армиям. В любые часы суток ревели гудки паровозов:
прибывали одни поезда, отбывали другие. Сажа из вознесшихся над городом
фабричных труб оседала на белые стены домов. Всю ночь пылали горны, и удары
молотов еще долго продолжали громыхать, в то время как жители уже покоились
в своих постелях. Там, где год назад тянулись пустыри, теперь работали
мастерские, изготовляя седла, упряжь, подковы; оружейные заводы производили
винтовки и пушки; прокатные и литейные цехи-рельсы и товарные вагоны,
которые должны были заменить те, что были уничтожены северянами. А на
множестве различных предприятий выпускались пуговицы, шпоры, хомуты,
палатки, уздечки, пистолеты и сабли. Литейные уже начинали ощущать нехватку
металла, поскольку рудокопы ушли сражаться на фронт и алабамские рудники
почти бездействовали, а ввоз через блокированные порты стал почти
невозможен. В Атланте уже не осталось чугунных оград, чугунных решеток,
чугунных ворот и даже чугунных статуй на газонах — все было отправлено в
плавильни.
А вдоль Персиковой улицы и по всем прилегающим переулкам протянулись
различные военные управления: интендантское, связи, почтовое,
железнодорожное, главное управление военной полиции... и всюду, куда ни
глянь, в глаза бросались военные мундиры. В пригородах расположились
ремонтные службы с большими загонами для лошадей и мулов, а на окраинных
улицах — госпитали. Слушая дядюшку Питера, Скарлетт начинала понимать, что
Атланта стала городом раненых: здесь были общие госпитали, инфекционные
госпитали, госпитали для выздоравливающих, — всех не перечесть. И каждый
день продолжали прибывать поезда с новыми партиями раненых и больных.
От прежнего тихого городка не осталось и следа, и новый, быстро
разраставшийся город шумел и бурлил с невиданной энергией. У Скарлетт,
привыкшей к неспешному, ленивому течению сельской жизни и к тишине, просто
дух захватывало от всей этой суматохи, но она пришлась ей по вкусу. Кипучая
атмосфера Атланты приятно волновала и бодрила, и сердце Скарлетт учащенно
забилось, словно ей передалось лихорадочное биение пульса города.
Пока коляска медленно пробиралась по грязным колдобинам главной улицы
города, Скарлетт с интересом разглядывала новые здания и новые лица. В толпе
на тротуарах мелькали мундиры с нашивками, указывавшими на принадлежность к
различным родам войск и различные звания. Узкая улица была сплошь запружена
повозками, колясками, кабриолетами, санитарными и армейскими фургонами; мулы
с трудом волокли их по разбитым колеям, возницы отчаянно чертыхались.
Вестовые в серой форменной одежде носились, разбрызгивая грязь, из одной
воинской части в другую, доставляя приказы и депеши; раненые ковыляли на
костылях — нередко в сопровождении двух заботливых дам; с учебного плаца,
где новобранцев в спешном порядке обучали строевой службе, доносилась дробь
барабана, звуки горна, выкрики команды, и у Скарлетт перехватило дыхание,
когда она — впервые в жизни — увидела воочию мундиры северян: дядюшка
Питер, указав кнутом на группу мрачного вида людей в синих мундирах,
шагавших в направлении вокзала в сопровождении отряда конфедератов с
винтовками наперевес, сказал, что их ведут, чтобы погрузить в вагоны и
отправить в лагерь для военнопленных.
"О! — мысленно воскликнула Скарлетт, впервые со дня памятного барбекю
ощутив подлинную радость. — Кажется, мне здесь понравится. Жизнь тут бьет
ключом, и все так интересно!"
А жизнь в городе действительно била ключом, и отнюдь не все стороны
этой жизни были доступны взору Скарлетт: десятки новых салунов открывались
один за другим; следом за войсками в город хлынули толпы проституток, и
бордели процветали — к ужасу благочестивых горожан. Все гостиницы, пансионы
и частные дома были забиты до отказа приезжими: к раненым, находившимся на
излечении в переполненных госпиталях Атланты, родственники стекались
отовсюду. Каждую неделю устраивались балы, приемы, благотворительные базары
и бесчисленные свадьбы на скорую руку, на военный лад; ...
