Густавъ Майринкъ. Големъ. (переводъ М.Кадиша, Берлинъ, 1921)
страница №10
... ничтожнагонасeкомаго — -- а теперь и подавно не могъ бы убить никого.
Допустите на минуту, что по закону человeкъ долженъ былъ бы убивать и
что за неисполненiе этого закона грозила бы смертная казнь, — ну хотя бы
какъ на войнe, — сейчасъ мнe несомнeнно былъ бы вынесенъ смертный
приговоръ. — У меня не было бы выбора. Я попросту не могъ бы сейчасъ убить.
А тогда — тогда было какъ разъ наоборотъ".
"Такъ вотъ — тeмъ болeе, разъ вы чувствуете себя сейчасъ совершенно
другимъ, вы должны сдeлать все возможное, чтобы повлiять на судей!" замeтилъ
я.
Лапондеръ сдeлалъ отрицательный жестъ: "Вы ошибаетесь! Судьи со своей
точки зрeнiя совершенно правы. Развe могутъ они отпустить такого человeка,
какъ я? А что — если завтра или послeзавтра повторится снова несчастье?"
"Нeтъ, — они должны помeстить васъ въ психiатрическую лeчебницу. Вотъ
о чемъ я говорю".
"Вы были бы правы, если бы я былъ сумасшедшiй", спокойно отвeтилъ
Лапондеръ. "Но я не сумасшедшiй. Мое состоянiе, хотя и очень напоминаетъ
сумасшествiе, но является его полной противоположностью. Послушайте. Вы
сейчасъ поймете меня. — -- — И у меня тоже было когда-то такое же видeнiе,
какъ и у васъ; призракъ безъ головы — это символъ, конечно — -- разгадку
его вы легко найдете, если только хорошенько подумаете. Такъ вотъ: я взялъ
зерна. И пошелъ, 288 слeдовательно, по "пути смерти". — Величайшая святыня
для меня — сознанiе, что моими поступками руководитъ духовное начало,
заложенное во мнe. Я слeпо, довeрчиво пойду за нимъ, куда бы ни повелъ меня
этотъ путь: на висeлицу или на тронъ, къ нищетe или къ богатству. Я никогда
не колебался, когда выборъ былъ въ моей власти.
Поэтому-то я и не солгалъ, когда выборъ зависeлъ отъ моей воли.
Вы знаете слова пророка Михея:
"Человeкъ, тебe сказано, что есть добро и чего требуетъ отъ тебя
Господь Богъ."
У меня былъ выборъ, и если бы я солгалъ, я создалъ бы причину; --
совершивъ же убiйство, я никакой причины не создалъ, — это было лишь
слeдствiемъ давно заложенной и дремавшей во мнe причины, надъ которой я былъ
уже не властенъ.
Такимъ образомъ, мои руки чисты. Тeмъ, что мое духовное начало сдeлало
меня убiйцей, оно произнесло надо мной смертный приговоръ; а тeмъ, что люди
меня посылаютъ на казнь, достигается лишь то, что моя судьба отдeляется отъ
судьбы прочихъ, — я же обрeтаю свободу".
Онъ святой, почувствовалъ я и содрогнулся при мысли о своемъ
собственномъ ничтожествe.
"Вы мнe разсказывали, что, благодаря гипнотическому внушенiю врача, у
васъ совершенно изгладилось всякое воспоминанiе о молодости", продолжалъ
онъ. "Это знакъ — клеймо — всeхъ тeхъ, кто укушенъ "змeей духовнаго
царства". До чудеснаго пробужденiя въ насъ какъ будто слиты двe жизни, точно
юный благородный побeгъ 289 на дикомъ деревe; — то, что обычно раздeляется
только смертью, совершается въ данномъ случаe путемъ угасанiя памяти --
иногда же попросту путемъ неожиданнаго внутренняго преображенiя.
Я, напримeръ, безъ всякой внeшней причины на двадцать первомъ году
проснулся однажды утромъ совершенно преображеннымъ. Все, что до тeхъ поръ
было мнe дорого, стало вдругъ безразличнымъ: жизнь показалась нелeпой, какъ
какой-то романъ съ приключенiями, — она утратила для меня всякую
реальность, между тeмъ какъ сновидeнiя стали дeйствительностью, конкретной,
неопровержимой дeйствительностью, — понимаете ли: неопровержимой реальной
дeйствительностью, — повседневная же жизнь стала сномъ.
Всe люди были бы способны на это, если бы у нихъ былъ ключъ къ
раскрытiю тайны. А ключъ этотъ состоитъ исключительно въ способности
человeка сознавать во снe "обликъ своего я", такъ сказать свою "кожу" — и
найти ту узкую щель, сквозь которую проникаетъ сознанiе между
бодрствованiемъ и сномъ.
Поэтому-то я и сказалъ вамъ, что я "блуждаю", а не "грежу" во снe.
Борьба за безсмертiе есть борьба за высшую власть противъ всeхъ
заложенныхъ въ насъ отзвуковъ и призраковъ; а ожиданiе королевской короны
для нашего "я" есть ожиданiе Мессiи.
Призракъ Хабала Гармина, который вы видeли, "дыханiе костей" Каббалы, и
есть этотъ король.
Когда его головы коснется корона, — сейчасъ же порвется веревка,
которой вы внeшними чувствами и разсудкомъ связаны съ мiромъ. 290
Вы быть можетъ, спросите меня, какъ, несмотря на свою отдаленность отъ
жизни, я въ одну ночь сталъ насильникомъ и убiйцей? Человeкъ — точно
стеклянная трубка, по которой катятся разноцвeтные шарики. Почти у каждаго
человeка всю жизнь одинъ и тотъ же шарикъ. Если онъ красный, значитъ,
человeкъ "дурной". Если онъ желтый — человeкъ "добрый". Если два шарика
катятся вмeстe — и красный и желтый, — значитъ, у человeка "неустойчивая"
натура. Мы — "укушенные змeей" — испытываемъ въ теченiе жизни столько,
сколько переживаетъ отдeльная раса за цeлую мiровую эпоху: по стеклянной
трубкe съ бeшеной быстротой катятся одинъ за другимъ разноцвeтные шарики, --
а когда они всe прокатились — мы стали пророками, — стали зеркаломъ
Господа Бога".
Лапондеръ замолчалъ.
Я долго не могъ промолвить ни слова. Его мысли ошеломили меня.
"Почему вы такъ робко разспрашивали о моихъ переживанiяхъ, когда вы
сами гораздо, гораздо выше меня?" началъ я, наконецъ.
"Вы ошибаетесь", отвeтилъ Лапондеръ, "я стою значительно ниже васъ. --
Я васъ разспрашивалъ, потому что чувствовалъ, что у васъ есть тотъ ключъ,
котораго мнe еще не хватаетъ".
"У меня? Ключъ? Боже мой!"
"Да, у васъ. И вы мнe его дали. — Мнe кажется, я сегодня самый
счастливый человeкъ въ мiрe".
Послышался шумъ: снаружи отодвигали засовъ, — но Лапондеръ не обращалъ
никакого вниманiя:
"Этимъ ключемъ былъ для меня вашъ разсказъ о гермафродитe. Теперь я
обрeлъ спокойствiе. 291
Уже по одному этому я радъ, что за мною пришли, — я теперь близокъ къ
цeли".
Отъ слезъ я не различалъ уже лица Лапондера, я только услышалъ въ его
голосe улыбку.
"Ну — прощайте, господинъ Пернатъ, и знайте: завтра они повeсятъ не
меня, а мою одежду. Вы раскрыли передо мной самое прекрасное — --
совершенное, чего я до сихъ поръ не зналъ. Я иду какъ на свадьбу — -- --",
онъ всталъ и послeдовалъ за надзирателемъ — "это тeсно связано съ моимъ
преступленiемъ", — услышалъ я его послeднiя слова, но только смутно ихъ
понялъ.
— -- — -- — --
Всякiй разъ, какъ послe той ночи на небe свeтила луна, мнe казалось, я
вижу вновь на сeрой грубой холстинe наръ спящее лицо Лапондера.
Въ теченiе нeсколькихъ дней, послe того какъ его увели, ко мнe
доносился со двора визгъ пилы и стукъ молотка, — тамъ работали иногда всю
ночь до утра.
Я понималъ, что тамъ дeлали, и по цeлымъ часамъ сидeлъ, заткнувъ уши,
— лишь бы только не слышать.
Проходилъ мeсяцъ за мeсяцемъ. По увяданiю чахлой зелени на дворe, по
гнилому запаху, проникавшему сквозь стeны, я чувствовалъ, что кончается
лeто.
Когда во время прогулки взглядъ мой падалъ на засохшее дерево я на
вросшую въ его стволъ икону, я невольно думалъ о томъ, что точно такъ же
вросло и въ меня лицо Лапондера. Оно постоянно было со мной — это лицо
Будды съ гладкою, 292 ровною кожей, съ неизмeнной странной улыбкой.
Еще одинъ разъ — въ сентябрe — меня вызвали къ судебному слeдователю.
Онъ съ недовeрiемъ допрашивалъ меня, почему я заявилъ въ банкe, что
экстренно долженъ уeхать, почему передъ арестомъ я былъ въ такомъ нервномъ
состоянiи и почему, наконецъ, я положилъ въ карманъ всe свои драгоцeнные
камни.
Когда я отвeтилъ, что у меня было намeренiе покончить съ собой, за
конторкой снова послышалось насмeшливое хихиканье.
Долгое время я пробылъ одинъ въ камерe, — былъ наединe со своими
мыслями, со своей скорбью по Харузекe, который, я чувствовалъ, давно уже
умеръ, по Лапондерe и со своей тоской по Мирiамъ.
Потомъ появились новые заключенные: проворовавшiеся приказчики съ
помятыми лицами, откормленные кассиры изъ банковъ — "сироты", какъ назвалъ
бы ихъ черный Фоссатка, — и отравляли мнe и воздухъ, и настроенiе.
Какъ-то разъ одинъ изъ нихъ сталъ съ возмущенiемъ разсказывать объ
изнасилованiи и убiйствe, совершенномъ недавно въ городe. Къ счастью,
преступника сейчасъ же поймали и быстро съ нимъ расправились.
"Этого мерзавца, этого негодяя звали Лапондеромъ", закричалъ другой съ
разбойничьей физiономiей — онъ за истязанiе ребенка былъ приговоренъ къ
двухнедeльному аресту. "Его застигли на мeстe преступленiя. Онъ уронилъ
лампу, и вся комната выгорeла. Трупъ дeвушки весь обуглился, — еще и теперь
не могутъ 293 дознаться, кто это былъ. У нея были черные волосы и узкое
лицо, — вотъ все, что узнали. А Лапондеръ самъ такъ и не назвалъ ея имени.
— Если бы мнe его дали я бы содралъ съ него шкуру и посыпалъ бы перцемъ. --
Всe они такiе — эти благородные господа! Разбойники — одно слово! — -- --
Какъ будто иначе нельзя развязаться съ дeвицей", закончилъ онъ съ циничной
улыбкой.
Я весь дрожалъ отъ злости и готовъ былъ броситься на негодяя.
Каждую ночь онъ храпeлъ на нарахъ, гдe спалъ прежде Лапондеръ. Я
вздохнулъ съ облегченiемъ, когда, наконецъ, его выпустили.
Но и тутъ я отъ него, въ сущности, не избавился: его слова впились въ
мою душу, какъ стрeла съ зазубреннымъ наконечникомъ.
Все время, — въ особенности, когда становилось темно, меня мучило
страшное подозрeнiе, не была ли жертвой Лапондера Мирiамъ.
Чeмъ больше боролся я съ этой мыслью, тeмъ сильнeе овладeвала она мною
и въ концe концовъ превратилась въ навязчивую идею.
Временами, — въ особенности, когда черезъ рeшетку ярко свeтила луна,
мнe становилось легче: я вспоминалъ часы, проведенные съ Лапондеромъ, и
глубокое состраданiе къ нему разгоняло мои собственныя страданiя; — потомъ
наступали снова ужасныя минуты, когда я видeлъ передъ собой Мирiамъ, убитую,
обугленную, — мнe казалось, я схожу съ ума отъ ужаса.
Ничтожные поводы моего подозрeнiя слагались въ эти минуты въ одно
неразрывное цeлое, — въ общую картину со всeми неописуемо страшными
подробностями. 294
Въ началe ноября около 10 часовъ вечера — было уже совершенно темно, и
мое отчаянiе достигло такого предeла, что я, стараясь подавить мучительный
вопль, зарылся съ головой въ тюфякъ, какъ затравленный звeрь, — въ камеру
неожиданно вошелъ надзиратель и позвалъ меня къ судебному слeдователю. Я
настолько ослабeлъ, что едва былъ въ состоянiи идти.
Надежда на то, что я когда-нибудь сумeю выйти изъ этой страшной тюрьмы,
давно уже во мнe умерла.
Я приготовился къ тому, что мнe зададутъ снова какой-нибудь ненужный
вопросъ, что я услышу вновь стереотипный смeшокъ за конторкой и долженъ буду
вновь вернуться въ непроглядную тьму.
Баронъ Лейзетретеръ ушелъ уже домой, — въ комнатe былъ только старый,
горбатый писецъ съ крючковатыми пальцами, какъ у паука.
Съ тупымъ чувствомъ я ждалъ, что со мной будетъ дальше.
Я обратилъ вниманiе на то, что вопреки обыкновенiю надзиратель вошелъ
вмeстe со мной и добродушно мнe улыбнулся, — но я былъ слишкомъ разбитъ,
чтобы дать себe отчетъ во всемъ, что происходитъ.
"Слeдствiе выяснило", началъ писецъ, запнулся, влeзъ на стулъ и долго
рылся въ дeлахъ на полкe, прежде чeмъ продолжалъ: "выяснило, что
вышеупомянутый Карлъ Цотманъ, передъ своей смертью, назначилъ тайное
свиданiе бывшей проституткe, дeвицe Розинe Метцелесъ, носившей тогда
прозвище "рыжей Розины", выкупленной затeмъ изъ ресторана "Каутскiй"
глухонeмымъ, 295 находящимся нынe подъ полицейскимъ надзоромъ,
вырeзывателемъ силуэтовъ по имени Яромиръ Квасничка, и состоящей въ
послeднiе мeсяцы въ незаконномъ сожительствe, въ качествe содержанки, съ его
свeтлостью княземъ Ферри Атенштедтомъ, — былъ коварно завлеченъ въ
находящiйся подъ землей подвалъ дома номеръ conscriptionis 21873, тирэ
римское III, расположеннаго по Ганпасгассе, подъ номеромъ седьмымъ, запертъ
тамъ и обреченъ на смерть отъ голода или замерзанiя. — -- Вышеупомянутый
Цотманъ", продолжалъ писецъ, смотря поверхъ очковъ и перелиставъ нeсколько
страницъ.
"Слeдствiе выяснило, далeе, что у вышеупомянутаго Цотмана --
повидимому, уже послe его смерти — были похищены всe находившiяся при немъ
цeнности, въ особенности же прилагаемые при семъ карманные часы съ двойной
крышкой со знакомъ P тирэ B" — писецъ поднялъ часы за цeпочку. "Данному
подъ присягой показанiю вырeзывателя силуэтовъ Яромира Кваснички, сына
скончавшагося 17 лeтъ тому назадъ булочника подъ той же фамилiей, о томъ,
что часы найдены имъ въ постели его брата Лойзы, находящагося нынe въ
безвeстномъ отсутствiи, и проданы имъ затeмъ за нeкоторую сумму торговцу
старымъ товаромъ, нынe покойному домовладeльцу Аарону Вассертруму, слeдствiе
не могло придать значенiя въ виду его недостовeрности.
Слeдствiе выяснило далeе, что въ записной книгe, обнаруженной въ
заднемъ карманe брюкъ трупа вышеупомянутаго Карла Цотмана, имeются нeкоторыя
замeтки, занесенныя въ нее, повидимому, за нeсколько дней до смерти,
выясняющiя 296 обстоятельства дeла и облегчающiя императорско-королевскимъ
судебнымъ властямъ изобличить преступника.
Въ виду изложеннаго, императорско-королевскiй прокурорскiй надзоръ
полагаетъ, что, вслeдствiе обнаруженныхъ записей Цотмана, подозрeнiе падаетъ
нынe на находящагося въ бeгахъ Лойзу Квасничка и потому постановляетъ:
содержащагося въ предварительномъ заключенiи, подъ судомъ и слeдствiемъ не
состоявшаго, рeзчика камей Атаназiуса Перната освободить изъ-подъ стражи и
дeло по обвиненiю его прекратить.
Прага, iюль мeсяцъ. Подпись:
Д-ръ баронъ фонъ Лейзетретеръ".
— -- — -- — --
У меня закружилась голова, и на минуту я потерялъ сознанiе.
Когда я очнулся, я сидeлъ на стулe: надзиратель дружески похлопывалъ
меня по плечу. Писецъ сохранилъ невозмутимое спокойствiе, высморкался,
просопeлъ и сказалъ мнe:
"Объявленiе постановленiя нeсколько затянулось, потому что ваша фамилiя
начинается на букву "П" и находится во второй половинe алфавита".
Онъ продолжалъ читать:
"Сверхъ сего, надлежитъ довести до свeдeнiя рeзчика камей Атаназiуса
Перната, что, согласно завeщательнаго распоряженiя скончавшагося въ маe сего
года студента медицинскаго факультета Иннокентiя Харузека, ему причитается
одна третья часть оставленнаго Харузекомъ имущества. По оглашенiи сего
протокола отобрать у вышеупомянутаго Перната надлежащую расписку". 297
Писецъ обмакнулъ при послeднихъ словахъ перо въ чернильницу и началъ
что-то строчить.
Я ждалъ по обыкновенiю, что онъ захихикаетъ, но сегодня онъ молчалъ.
"Иннокентiй Харузекъ!" пробормоталъ я безсознательно.
Надзиратель наклонился ко мнe и прошепталъ на ухо:
"Незадолго до смерти господинъ Харузекъ былъ у меня и справлялся о
васъ. Онъ просилъ сказать вамъ, что очень, очень вамъ кланяется. Тогда я
вамъ передать, понятно, не могъ. У насъ строго запрещено. А какой страшной
смертью умеръ господинъ Харузекъ. Онъ покончилъ съ собой. Его нашли мертвымъ
на могилe Аарона Вассертрума. Онъ вырылъ въ землe двe глубокiя ямы, вскрылъ
себe жилы, легъ на животъ и засунулъ въ ямы обe руки. Такъ и изошелъ кровью.
Онъ, навeрное, съ ума сошелъ, этотъ господинъ Хар — -- --"
Писецъ отодвинулъ безшумно стулъ и протянулъ мнe перо для подписи.
Потомъ съ важнымъ видомъ выпрямился и произнесъ тономъ своего
сiятельнаго начальника:
"Надзиратель, проводите этого господина".
— -- — -- — --
— -- — -- — --
Снова, какъ когда-то давно, въ привратницкой человeкъ съ шашкой, въ
подштанникахъ, снялъ съ колeнъ кофейную мельницу, — съ той только разницей,
что на сей разъ онъ меня уже не обыскивалъ, а вернулъ мнe драгоцeнные камни,
кошелекъ съ десятью гульденами, пальто и все остальное. — -- — 298
Я очутился на улицe.
"Мирiамъ! Мирiамъ! Наконецъ-то, я снова увижу ее!" — Я подавилъ въ
себe крикъ бурной радости.
Была, должно быть, уже полночь. Сквозь дымку тумана, точно нечищенная
мeдная тарелка, тускло свeтила луна.
Мостовая была покрыта слоемъ липкой и вязкой грязи.
Я окликнулъ извозчика, который въ туманe напоминалъ издали какое-то
окаменeвшее допотопное чудище. Ноги отказывались служить мнe; я разучился
ходить и шатался, точно табетикъ. "Извозчикъ, отвезите меня какъ можно
скорeе на Ганпасгассе, домъ No. 7. Поняли? Ганпасгассе, 7". 299
СВОБОДА.
Черезъ нeсколько минутъ извозчикъ остановился.
"На Ганпасгассе, сударь?"
"Да, да, только поскорeе!"
Извозчикъ проeхалъ еще немного. И снова остановился.
"Боже мой — въ чемъ же дeло?"
"На Ганпасгассе, сударь?"
"Да, да!"
"На Ганпасгассе проeхать нельзя".
"Почему нельзя?"
"Тамъ всюду разрыта мостовая, — въ еврейскомъ кварталe проводятъ
канализацiю".
"Такъ подъeзжайте поближе туда, — только, ради Бога, скорeе!"
Извозчикъ дернулъ; кляча сдeлала нeсколько скачковъ, но черезъ минуту
снова еле-еле поплелась.
Я опустилъ окна кареты и сталъ жадно впивать въ себя ночной воздухъ.
Все было мнe какъ-то чуждо, какъ-то непонятно ново: и дома, и улицы, и
закрытые магазины.
По мокрому тротуару пробeжала съ недовольнымъ видомъ бeлая собака. Я
посмотрeлъ ей вслeдъ. Какъ странно! Собака! Я совсeмъ позабылъ, что
существуютъ такiя животныя. — Отъ радости я, какъ ребенокъ, крикнулъ ей
вслeдъ. "Послушай-ка! Почему ты такая сердитая?" — -- 300
Что скажетъ Гиллель?! — И Мирiамъ?
Еще нeсколько минутъ, и я буду у нихъ. Я до тeхъ поръ не успокоюсь и
буду стучать, пока не подниму ихъ съ постели.
Теперь вeдь все хорошо, — миновали всe бeды этого страшнаго года!
Вотъ будетъ Рождество!
На сей разъ ужъ я его не просплю, какъ въ прошломъ году.
На мгновенiе мной снова овладeла страшная мысль: снова вспомнились мнe
слова арестанта съ физiономiей, какъ у хищнаго звeря. Обугленный трупъ --
убiйство — но нeтъ, нeтъ! — Напряженiемъ воли я подавилъ въ себe
подозрeнiе: нeтъ, нeтъ, быть не можетъ. — Мирiамъ жива! Вeдь самъ же я
слышалъ ея голосъ изъ устъ Лапондера.
Еще минута — еще полъ-минуты — и — -- --
Извозчикъ остановился у какой-то постройки. Повсюду баррикады изъ
развороченной каменной мостовой. И красные фонари.
При свeтe факеловъ копалась въ землe толпа рабочихъ.
Дорогу преграждали повсюду ямы, кучи мусора и обломки стeнъ. Я то
взбирался наверхъ, то увязалъ по колeно въ пескe.
Здeсь, — ну, да, здeсь должна быть Ганпасгассе!
Я орiентировался съ величайшимъ трудомъ.
Повсюду кругомъ однe лишь развалины.
Вотъ тутъ долженъ быть домъ, гдe я жилъ.
Вся передняя часть его сорвана.
Я взобрался на кучу мусора. Внизу, глубоко, вдоль прежней улицы тянулся
черный, выложенный 301 кирпичемъ ходъ. Я поднялъ голову: точно огромныя
ячейки въ пчелиномъ ульe повисли въ воздухe отдeльныя комнаты, лишенныя
передней стeны, освeщенныя факелами и тусклымъ свeтомъ луны.
Вотъ тамъ наверху — тамъ должна быть моя комната, — я ее сразу узналъ
по облицовкe стeны.
Отъ нея осталась только одна небольшая полоска.
А рядомъ съ ней ателье — Савiоли. У меня стало вдругъ на душe какъ-то
пусто. Какъ странно все-таки! Ателье! — Ангелина! — -- Какъ все это
далеко, неизмeримо далеко отъ меня.
Я обернулся: отъ дома, въ которомъ жилъ Вассертрумъ, не осталось камня
на камнe. Все было сравнено съ землей: лавка старьевщика, подвалъ Харузека
— -- рeшительно все.
"Человeкъ проходитъ какъ тeнь", вспомнилась мнe прочитанная когда-то
фраза.
Я спросилъ одного рабочаго, гдe живутъ теперь люди, которые выeхали
отсюда, — и не знаетъ ли онъ, можетъ быть, архиварiуса Шмаю Гиллеля.
"По нeмецки не понимаю", отвeтилъ рабочiй по чешски.
Я далъ ему гульденъ: хотя онъ и понялъ сразу нeмецкiй языкъ, но не могъ
мнe дать никакихъ свeдeнiй.
Не знали ничего и его товарищи.
Можетъ быть, я узнаю что-нибудь у "Лойзичека"?
"Лойзичекъ" запертъ, — домъ перестраивается.
Такъ нельзя-ли кого-нибудь разбудить изъ сосeдей? 302
"Тутъ нигдe никто не живетъ", объяснилъ мнe рабочiй. "Строго
воспрещено. Изъ-за тифа."
"Ну, а "Бездeльникъ" открытъ?"
"Нeтъ, и тамъ заперто".
"Навeрное?"
"Навeрное".
Я назвалъ наудачу нeсколько именъ мелочныхъ торговцевъ и сидeльцевъ
табачныхъ лавокъ, жившихъ поблизости; потомъ имена Цвака, Фрисландера,
Прокопа — -- --
Но рабочiй только качалъ головой.
"Можетъ быть, вы знаете Яромира Квасничка?"
Рабочiй поднялъ глаза.
"Яромира? Глухонeмого?"
Я обрадовался. Слава Богу. По крайней мeрe, хоть одинъ знакомый.
"Да, да, глухонeмой. Гдe онъ живетъ?"
"Онъ вырeзаетъ картинки? Изъ черной бумаги?"
"Вотъ, вотъ! Гдe мнe его найти?"
Рабочiй подробно объяснилъ мнe, какъ разыскать ночное кафе въ центрe
города, и тотчасъ же взялся опять за лопату.
Больше часу блуждалъ я по грязи, переходилъ по шаткимъ мосткамъ и
проползалъ подъ балками, преграждавшими улицы. Весь еврейскiй кварталъ
превратился въ груду развалинъ, точно сдeлался жертвой землетрясенiя.
Задыхаясь отъ волненiя, весь въ грязи, въ разорванныхъ сапогахъ я
выбрался, наконецъ, изъ лабиринта.
Еще нeсколько кварталовъ, и я очутился передъ подозрительнымъ
заведенiемъ.
"Кафе Хаосъ" — стояло на вывeскe. 303
Пустое, крохотное помeщенiе, въ которомъ едва хватало мeста для
нeсколькихъ столиковъ, расположенныхъ вдоль стeнъ.
Посрединe на треногомъ биллiардe громко храпeлъ лакей.
Въ углу надъ стаканомъ вина клевала носомъ какая-то торговка съ
корзиной овощей.
Лакей соизволилъ, наконецъ, встать и освeдомиться, что мнe угодно.
Только по наглому взгляду, которомъ онъ меня смeрилъ съ ногъ до головы, я
понялъ, въ какомъ я, должно быть, убiйственномъ видe.
Я посмотрeлся въ зеркало и дeйствительно ужаснулся: на меня глядeло
чье-то чужое лицо, безъ единой кровинки, все въ морщинахъ, землисто-сeраго
цвeта, съ колючей бородой, окаймленное спутанной копной длинныхъ волосъ.
Я заказалъ себe черный кофе и спросилъ, здeсь-ли вырeзыватель силуэтовъ
Яромиръ.
"Не знаю, почему его нeтъ сегодня такъ долго", зeвая во весь ротъ,
отвeтилъ лакей; затeмъ онъ снова улегся на биллiардъ и моментально уснулъ.
Я взялъ со стeны "Прагеръ Тагеблаттъ" и — сталъ ждать.
Буквы, какъ муравьи, расползались по газетe, — я не понималъ ни
единаго слова изъ того, что читалъ.
Часы шли одинъ за другимъ, — за окномъ показалась уже подозрительная
темная синева, которую всегда замeчаешь передъ разсвeтомъ, если смотришь на
улицу изъ помeщенiя, освeщеннаго газомъ.
Время отъ времени въ окна заглядывали полицейскiе съ зеленоватыми
блестящими перьями на 304 шляпахъ и тяжелымъ, медленнымъ шагомъ проходили
дальше.
Потомъ въ кафе зашло трое солдатъ весьма подозрительнаго вида.
Выпилъ рюмку водки метельщикъ съ улицы.
И, наконецъ, появился Яромиръ.
Онъ такъ измeнился, что я сразу его не узналъ: глаза потухли, переднiе
зубы вывалились, волосы порeдeли, за ушами глубокiя впадины.
Я настолько обрадовался, увидавъ знакомое лицо послe такого долгаго
времени, что вскочилъ, пошелъ ему навстрeчу и взялъ его за руку.
Но онъ былъ какъ-то странно напуганъ и все время озирался на дверь. Я
всячески, различными жестами старался показать ему, что радъ его видeть. Но
онъ долгое время, повидимому, не хотeлъ мнe повeрить.
На всe мои вопросы онъ отвeчалъ однимъ и тeмъ же безпомощнымъ жестомъ
полнаго непониманiя.
Какъ же мнe съ нимъ все-таки сговориться?
Вдругъ у меня блеснула мысль.
Я велeлъ подать карандашъ и сталъ рисовать ему поочередно лица Цвака,
Фрисландера и Прокопа.
"Какъ? Никого изъ нихъ нeтъ въ Прагe?" Онъ оживленно помахалъ руками,
сдeлалъ видъ, какъ будто считаетъ деньги, прошелся пальцами по столу и
похлопалъ себe по ладони. Я понялъ: всe трое получили, очевидно, свою долю
наслeдства Харузека, заключили торговую компанiю, расширили театръ
марiонетокъ Цвака и пустились странствовать.
305
"А Гиллель? Гдe онъ живетъ?" — Я нарисовалъ лицо, его домъ и рядомъ
поставилъ вопросительный знакъ.
Вопросительнаго знака Яромиръ не понялъ; — читать онъ не умeлъ — но
понялъ все-таки, чего я хочу: взялъ спичку, подбросилъ ее какъ будто
наверхъ, — на самомъ же дeлe спичка исчезла, какъ у ловкаго фокусника.
Что это значитъ? Неужели же Гиллель тоже уeхалъ?
Я нарисовалъ еврейскую ратушу.
Глухонeмой горячо закачалъ головой.
"И тамъ нeту Гиллеля?"
"Нeтъ!" (Новое качанiе головой.)
"Гдe же онъ?"
Снова тотъ же фокусъ со спичкой. "Онъ хочетъ сказать, что этотъ
человeкъ уeхалъ, и никто не знаетъ, куда", вмeшался въ нашу бесeду
метельщикъ, съ любопытствомъ все время слeдившiй за нами.
Отъ страха у меня сжалось сердце: Гиллель уeхалъ! — Значитъ, я одинъ
во всемъ мiрe.
Комната поплыла передъ моими глазами.
"А Мирiамъ?"
Руки у меня настолько дрожали, что я долго не могъ нарисовать ея
профиль.
"Мирiамъ тоже пропала?"
"Да. Тоже пропала. Безслeдно".
Я громко застоналъ и принялся бeгать взадъ и впередъ по комнатe. Трое
солдатъ обмeнялись между собой недоумeвающими взглядами.
Яромиръ старался меня успокоить и хотeлъ, очевидно, разсказать мнe еще
что-то что ему 306 удалось узнать: онъ положилъ голову на руку, изображая
спящаго.
Я ухватился за столъ: "Ради всего святаго — неужели Мирiамъ умерла?"
Яромиръ покачалъ головой и снова изобразилъ спящаго.
"Можетъ быть, она была больна?" Я нарисовалъ склянку съ лeкарствомъ.
Опять отрицательный жестъ. И опять Яромиръ склонилъ голову на руку. --
— --
Забрезжилъ разсвeтъ, газовые рожки погасли одинъ за другимъ, а я все
еще не могъ догадаться, что хотeлъ мнe сказать Яромиръ.
Наконецъ, я бросилъ его. И задумался.
Единственное, что мнe теперь остается — это какъ можно пораньше
отправиться въ еврейскую ратушу и собрать тамъ свeдeнiя, куда уeхали Гиллель
и Мирiамъ.
Я долженъ за ними послeдовать. — -- --
Молча сидeлъ я подлe Яромира. Такой же нeмой и глухой, какъ онъ самъ.
Поднявъ черезъ нeкоторое время глаза, я увидeлъ, что онъ вырeзаетъ
ножницами силуэтъ.
Я сразу узналъ профиль Розины. Онъ подалъ мнe черезъ столъ силуэтъ,
закрылъ рукою глаза — -- и беззвучно заплакалъ. — -- --
Потомъ вдругъ вскочилъ и, не простившись, вышелъ за дверь.
— -- — -- — --
— -- — -- — --
Архиварiусъ Шмая Гиллель въ одинъ прекрасный день безъ всякой причины
не явился на службу и съ тeхъ поръ безслeдно исчезъ; дочь онъ взялъ,
навeрное, съ собой, потому что и ее 307 больше никто не видалъ, — сказали
мнe въ еврейской ратушe. Большаго узнать я не могъ.
У меня не было даже слeда, по которому я бы могъ ихъ разыскать.
Въ банкe мнe заявили, что на моихъ деньгахъ имeется все еще судебное
запрещенiе, но со дня на день его должны снять, — тогда мнe ихъ выплатятъ.
Съ наслeдствомъ Харузека тоже было связано еще много формальностей. Я
съ жгучимъ нетерпeнiемъ ждалъ этихъ денегъ, чтобы имeть возможность начать
розыски Гиллеля и Мирiамъ.
— -- — -- — --
Я продалъ драгоцeнные камни, бывшiе у меня въ карманe, и снялъ себe двe
маленькiя, меблированныя смежныя комнатки въ мансардe на Альтшульгассе, --
единственной улицe, уцeлeвшей отъ перестройки еврейскаго квартала.
По странной случайности, это оказался какъ разъ тотъ знакомый мнe домъ,
про который ходили легенды, будто туда скрывается Големъ.
Я освeдомился у сосeдей — большею частью мелкихъ торговцевъ и
ремесленниковъ, — справедливы ли слухи о томъ, что въ этомъ домe есть
"комната безъ дверей". Но меня только высмeяли. — Какъ можно вeрить всeмъ
этимъ глупостямъ!
Мои собственныя переживанiя по этому поводу поблекли въ тюрьмe, какъ
давно забытое сновидeнiе, — они казались мнe только символомъ, безплотнымъ
и мертвымъ, — я совершенно вычеркнулъ ихъ изъ книги воспоминанiй.
Вспоминая слова Лапондера, — временами я такъ отчетливо слышалъ ихъ
вновь, какъ будто 308 онъ сидeлъ передо мной, какъ тогда въ камерe, — я все
больше убeждался, что, повидимому, я лишь внутренне пережилъ то, что
показалось мнe тогда реальной дeйствительностью.
Развe не утратилъ я все, — развe не исчезло все, что было вокругъ
меня? И книга Иббуръ, и фантастическая колода картъ, и Ангелина, и даже мои
старые друзья Цвакъ, Фрисландеръ и Прокопъ?! — -- --
— -- — -- — --
Наступилъ сочельникъ. Я купилъ себe маленькую елку съ красными
свeчками. Мнe захотeлось снова почувствовать себя молодымъ, увидeть отблескъ
свeчей и услышать ароматъ еловыхъ вeтокъ и горящаго воска.
Черезъ нeсколько дней я пущусь въ путь-дорогу и буду разыскивать
Гиллеля и Мирiамъ по весямъ и городамъ, — повсюду, куда меня безотчетно
потянетъ. Мое нетерпeнiе и ожиданiе мало-помалу исчезли, — исчезъ и всякiй
страхъ, что Мирiамъ могла быть убита, — сердцемъ я зналъ, что найду ихъ
обоихъ.
Душа моя все время радостно улыбалась, — прикасаясь къ чему-либо, я
чувствовалъ, какъ отъ рукъ моихъ исходитъ цeлящая сила. Все мое существо
было какъ-то странно проникнуто счастливымъ сознанiемъ человeка, который
возвращается домой послe долгихъ скитанiй и уже издали видитъ башни родного
города.
Какъ-то я зашелъ еще разъ въ маленькое кафе, чтобы пригласить къ себe
на сочельникъ Яромира. — Онъ больше съ тeхъ поръ не показывался, сказали
мнe тамъ. Я хотeлъ уже было съ досадой уйти, какъ вошелъ старый торговецъ и
сталъ 309 предлагать всякiя бездeлушки и дешевыя старинныя вещи.
Я принялся рыться въ его ящикe среди груды брелоковъ, маленькихъ
распятiй, шпилекъ и брошей. Неожиданно мнe бросилось въ глаза сердечко изъ
краснаго камня на потертой шелковой ленточкe: съ изумленiемъ узналъ я въ
немъ сувениръ, который подарила мнe Ангелина, когда была еще маленькой
дeвочкой, у фонтана, въ паркe ихъ замка.
Передо мной сразу встала вся моя молодость, — точно я взглянулъ черезъ
окошечко райка на дeтскую картинку.
Долго, очень долго стоялъ я потрясенный и смотрeлъ на маленькое,
красное сердечко въ моей рукe. — -- --
— -- — -- — --
Я сидeлъ въ своей мансардe и прислушивался къ треску еловыхъ иглъ, --
то тамъ, то сямъ вeтки начинали тлeть отъ восковыхъ свeчекъ.
"Можетъ быть, какъ разъ сейчасъ старый Цвакъ разыгрываетъ гдe-нибудь
свой "Марiонетный сочельникъ", думалъ я, — "и таинственнымъ голосомъ
декламируетъ куплетъ своего любимаго поэта Оскара Винера:
...Сердечко изъ коралла
На ленточкe изъ шелка!
Семь долгихъ лeтъ сердечку я
Служилъ душою вeрно, --
Не отдавай его другимъ,
Не разлучай меня ты съ нимъ, --
Люблю его безмeрно!"
— -- — -- — --
Вдругъ какъ-то странно торжественно стало у меня на душe. 310
Свeчи догорeли. Только одна мерцала еще.
Комната наполнилась дымомъ.
Какъ будто меня дернула чья-то рука, — я вдругъ обернулся и увидeлъ:
На порогe стояло мое подобiе. Мой двойникъ. Въ бeлой мантiи. Съ короной
на головe.
Одно лишь мгновенiе.
Потомъ тотчасъ же въ деревянную дверь ворвалось пламя, а за нимъ клубы
удушливаго горячаго дыма:
Пожаръ въ домe! Пожаръ! Пожаръ!
— -- — -- — --
Я раскрываю окно. Вылeзаю на крышу.
Издали слышны уже рeзкiе звонки пожарныхъ.
Блестящiя каски, — отрывистые крики команды.
Потомъ призрачное, ритмичное, пыхтящее дыханiе насосовъ, — точно духи
воды готовятся къ прыжку на смертельнаго врага: на огонь.
Звонъ стеколъ, — красные языки отовсюду.
Разстилаютъ тюфяки, вся улица устлана ими, — люди прыгаютъ на нихъ,
расшибаются, ихъ уносятъ.
А во мнe все ликуетъ неистовымъ безумнымъ экстазомъ. Я не знаю самъ,
почему. Волосы становятся дыбомъ.
Я отбeгаю къ дымовой трубe. Пламя меня окружаетъ повсюду.
Вокругъ трубы обмотанъ канатъ трубочиста.
Я разворачиваю его, хватаюсь руками и ногами, какъ дeлалъ когда-то
ребенкомъ во время гимнастики, и спокойно спускаюсь вдоль стeны дома. --
Спускаюсь мимо одного изъ оконъ. Заглядываю туда: 311
Внутри все залито ослeпительнымъ свeтомъ. И вдругъ я вижу — вижу — --
все мое существо превращается въ одинъ громкiй ликующiй крикъ:
"Гиллель! Мирiамъ! Гиллель!" Стараюсь уцeпиться за рeшетку.
Хватаюсь за стeну. Выпускаю изъ рукъ канатъ.
На мгновенiе повисаю между небомъ и землей внизъ головой, скрестивъ
ноги.
Канатъ трещитъ отъ толчка. И лопается отъ напряженiя.
Я падаю. Сознанiе мое гаснетъ.
Уже падая, хватаюсь за выступъ стeны. Но руки скользятъ. Не за что
уцeпиться:
Камень гладкiй.
Гладкiй, какъ кусокъ сала.
— -- — -- — --
— -- — -- — --
312
ЗАКЛЮЧЕНIЕ.
"-- — -- какъ кусокъ сала". Это и есть камень, видомъ своимъ
напоминающiй кусокъ сала.
Слова эти звучатъ еще у меня въ ушахъ. Я подымаюсь и стараюсь понять,
гдe я.
Я лежу въ постели, въ гостиницe.
Моя фамилiя вовсе не Пернатъ.
Неужели мнe все лишь приснилось?
Нeтъ, такихъ сновъ не бываетъ.
Я смотрю на часы: я спалъ всего одинъ часъ. Еще только половина
третьяго.
На стeнe виситъ чужая шляпа: я обмeнялъ ее сегодня въ соборe на
Градчинe во время обeдни.
Нeтъ ли на ней имени владeльца? Я беру ее и читаю, хотя и чужое, но все
же столь знакомое имя — золотыми буквами на бeлой шелковой подкладкe:
ATHANASIUS PERNATH
Я не могу уже успокоиться. Быстро одeваюсь и спускаюсь по лeстницe.
"Швейцаръ! Откройте мнe дверь! Я пойду еще погулять".
"Куда вы, сударь?"
"Въ еврейскiй кварталъ. На Ганпасгассе. Есть тамъ такая улица?"
"Есть-то есть" — швейцаръ лукаво улыбается. — "но вообще въ
еврейскомъ кварталe почти ничего не осталось. Тамъ все заново выстроено".
313
"Ничего не значитъ. Гдe эта Ганпасгассе?"
Швейцаръ водитъ толстымъ пальцемъ по плану:
"Вотъ, сударь".
"А кабачокъ "Лойзичека?"
"Вотъ тутъ".
"Дайте мнe большой листъ бумаги".
"Пожалуйста".
Я завертываю шляпу Перната. Какъ странно: она почти новая,
безукоризненно чистая, а все-таки отъ нея вeетъ стариной. --
Дорогой я думаю:
Все, что пережилъ этотъ Атаназiусъ Пернатъ, пережилъ я тоже во снe, --
видeлъ, слышалъ и испыталъ въ одну ночь, — какъ будто я былъ имъ самимъ.
Почему же я не знаю, что онъ увидeлъ за рeшеткой окна въ то время, какъ
оборвалась веревка и онъ закричалъ: "Гиллель, Гиллель!"
Въ это мгновенiе онъ отдeлился отъ меня, мелькаетъ у меня въ головe.
Я долженъ найти этого Атаназiуса Перната, хотя бы мнe пришлось искать
его три дня и три ночи! — -- --
— -- — -- — --
Такъ вотъ это, значитъ, Ганпасгассе?
Я видeлъ ее во снe совершенно другою.
Тутъ все сплошь новые дома.
— -- — -- — --
Спустя нeсколько минутъ я сижу въ кафе Лойзичекъ. Простое, довольно
опрятное помeщенiе.
У задней стeны эстрада съ деревянными перилами. Есть все же какое-то
сходство съ тeмъ "Лойзичекомъ", котораго я видeлъ во снe.
"Что прикажете?" спрашиваетъ кельнерша, пухлая дeвица, затянутая въ
красный бархатный фракъ. 314
"Коньяку, фрейлейнъ. — Благодарю васъ".
— -- — -- — --
"Послушайте, фрейлейнъ!"
"Что угодно?"
"Кому принадлежитъ это кафе?"
"Коммерцiи совeтнику Лойзичеку. Ему принадлежитъ и весь домъ. Онъ очень
богатый".
— Ага! Тотъ самый со связкой свиныхъ зубовъ на цeпочкe часовъ,
вспоминаю я.
У меня мелькаетъ счастливая мысль. Она послужитъ мнe руководящею нитью:
"Фрейлейнъ!"
"Что угодно?"
"Когда былъ разрушенъ каменный мостъ?"
"Тридцать три года тому назадъ".
"Гмъ. Тридцать три года тому назадъ!" — Я соображаю: рeзчику камей
Пернату должно быть теперь почти девяносто лeтъ.
"Фрейлейнъ!"
"Что угодно?" "Нeтъ ли у васъ кого-нибудь изъ посeтителей, кто бы
помнилъ, какъ выглядeлъ тогда старый еврейскiй кварталъ. Я писатель, — меня
это очень интересуетъ".
Кельнерша думаетъ: "Изъ посeтителей? Нeтъ, никого. — Постойте,
постойте: вотъ видите тамъ биллiарднаго маркера, — того, что играетъ въ
карамболь со студентомъ? Вотъ этотъ съ носомъ крючкомъ, старый — -- онъ
жилъ здeсь всегда и все вамъ разскажетъ. Позвать его, когда онъ кончитъ
играть?"
Я смотрю въ ту сторону, куда указываетъ дeвица.
У зеркала стоитъ и мeлитъ кiй высокiй, сeдой старикъ. Помятое, но
несомнeнно аристократическое лицо. Кого онъ мнe напоминаетъ? 315
"Фрейлейнъ, какъ зовутъ маркера?"
Кельнерша стоитъ, опершись локтемъ на столъ, слюнитъ карандашъ,
безчисленное множество разъ пишетъ свое имя на мраморной доскe и сейчасъ же
быстро стираетъ его мокрымъ пальцемъ. Время отъ времени она бросаетъ на меня
болeе или менeе пылкiе взгляды, — смотря по тому, какъ они ей удаются. При
этомъ она подымаетъ, конечно, и брови, — это придаетъ загадочность взгляду.
"Фрейлейнъ, какъ зовутъ маркера?" повторяю я свой вопросъ. Я вижу — ей
было бы прiятнeе, если бы я спросилъ: фрейлейнъ, почему вы во фракe? или еще
что-нибудь въ этомъ родe. Но я ее объ этомъ не спрашиваю: я еще весь полонъ
своимъ сномъ.
"Ну, какъ его — --" сердится она. "Его зовутъ Ферри. Ферри
Атенштедтъ".
"Вотъ какъ? Ферри Атенштедтъ! — Гмъ — значитъ, еще одинъ старый
знакомый".
"Разскажите мнe о немъ, фрейлейнъ, все, что вы знаете", разсыпаюсь я
передъ ней и подкрeпляю себя еще рюмкой коньяка. "Съ вами такъ прiятно
бесeдовать!" (Я противенъ себe самому.)
Она таинственно наклоняется ко мнe, щекочетъ мнe волосами лицо и
шепчетъ:
"Ферри, — онъ прошелъ прежде огонь и воду. Говорятъ, онъ изъ старинной
дворянской семьи — можетъ, такъ говорятъ только потому, что онъ бреетъ и
усы и бороду, — говорятъ, онъ былъ прежде страшно богатъ. Но его раззорила
какая-то рыжая еврейка, — еще совсeмъ молоденькой она стала "такой особой"
— кельнерша опять нeсколько разъ пишетъ свое имя на мраморномъ 316 столикe.
"Ну, а когда у него не осталось ни гроша, она ушла и женила на себe важнаго
господина: знаете --" — она шепнула мнe на ухо какую-то фамилiю, но я не
разслышалъ. "Этому господину пришлось, понятно, распрощаться со всeми своими
почестями. Послe женитьбы онъ принялъ фамилiю фонъ-Деммериха. Ну, такъ вотъ.
А что она была прежде "такой особой", съ этимъ, онъ, конечно, ничего
подeлать не могъ. Я всегда говорю — --"
"Фритци! Получите!" кричитъ кто-то съ эстрады.
Я окидываю взглядомъ кафе и слышу вдругъ позади себя тихое
металлическое жужжанiе — точно пeнiе сверчка.
Съ любопытствомъ я оборачиваюсь. И не вeрю глазамъ:
Въ углу, повернувшись лицомъ къ стeнe, старый, какъ Мафусаилъ, съ
музыкальнымъ ящикомъ, величиной не больше папиросной коробки, въ дрожащихъ
костлявыхъ рукахъ, сидитъ, сгорбившись въ три погибели, слeпой, дряхлый
Нефтали Шафранекъ и вертитъ маленькую рукоятку.
Я подхожу къ нему ближе.
Почти шопотомъ, путаясь, напeваетъ онъ про себя:
"Госпожа Пикъ,
Госпожа Хокъ,
Про красныя, синiя звeздочки
Бесeду ведутъ межъ собой."
"Не знаете ли, какъ зовутъ этого старика?" спрашиваю я проходящаго мимо
кельнера.
"Нeтъ, сударь, никто не знаетъ ни его самого, ни его имени. Онъ самъ
позабылъ, какъ его 317 зовутъ. Онъ одинъ-одинешенекъ. Еще бы — ему ужъ 110
лeтъ. Мы ему каждую ночь даемъ изъ милости кофе".
Я наклоняюсь къ старику и кричу ему прямо въ ухо: "Шафранекъ!"
Онъ вздрагиваетъ. Что-то бормочетъ и задумчиво проводитъ рукою по лбу.
"Господинъ Шафранекъ, вы меня понимаете?"
Онъ киваетъ головой.
"Такъ вотъ, слушайте. Мнe надо о чемъ-то спросить васъ, о прошломъ.
Если вы мнe отвeтите, какъ слeдуетъ, я вамъ дамъ гульденъ. Вотъ, я кладу
деньги на столъ".
"Гульденъ", повторяетъ старикъ и начинаетъ сейчасъ же яростно вертeть
ручку своего музыкальнаго ящичка.
Я беру его за руку: "Постарайтесь вспомнить! Не знали ли вы тридцать
три года тому назадъ рeзчика камей по фамилiи Пернатъ?"
"Гадрболеца? Рeзника?" — еле бормочетъ онъ, задыхаясь, и старается
засмeяться, полагая, что я разсказываю ему забавный анекдотъ.
"Нeтъ, не Гадрболеца — -- а Перната!"
"Перелеса?!" — онъ внe себя отъ восторга.
"Не Перелеса — -- Пер--ната!"
"Пашелеса?!" — онъ гогочетъ отъ радости.
Я разочарованно отказываюсь отъ дальнeйшихъ попытокъ.
"Вы желали меня видeть, сударь?" — передо мной стоитъ маркеръ Ферри
Атенштедтъ и холодно раскланивается.
"Да, очень радъ. — Мы можемъ сыграть партiю на биллiардe". 318
"Угодно на деньги? Я согласенъ дать вамъ 90 очковъ изъ 100 фору".
"Согласенъ — -- на гульденъ. Начинайте, господинъ маркеръ".
Его свeтлость берется за кiй, цeлится, киксуетъ и строитъ печальную
физiономiю. Я понимаю, въ чемъ дeло: онъ дастъ мнe сдeлать 99 очковъ, а
потомъ съ одного удара кончитъ всю партiю.
Мною все больше овладeваетъ странное чувство. Я задаю ему прямо
вопросъ:
"Господинъ маркеръ, постарайтесь вспомнить: не знавали ли вы уже очень
давно, приблизительно въ тe годы, когда былъ разрушенъ каменный мостъ, въ
старомъ еврейскомъ кварталe — -- нeкоего Атаназiуса Перната?"
Человeкъ въ бeлой парусиновой курткe съ красными полосками, съ косыми
глазами и маленькими золотыми серьгами въ ушахъ, сидeвшiй все время у стeны
на скамейкe и читавшiй газету, вздрагиваетъ, смотритъ на меня и крестится.
"Пернатъ?" повторяетъ маркеръ и старается вспомнить — "Пернатъ?
Высокiй, худой? Шатенъ, съ острой бородкой съ просeдью?"
"Да, да".
"Ему было лeтъ сорокъ тогда? Онъ былъ похожъ — -- " Его свeтлость съ
удивленiемъ смотритъ вдругъ на меня. — "Вы, можетъ быть, его родственникъ?"
Косой у стeны снова крестится.
"Я? Родственникъ? Откуда вы взяли? — Нeтъ, нeтъ. Меня онъ просто
интересуетъ. Можетъ быть, вы еще о немъ что-нибудь знаете?" спрашиваю я съ
показнымъ равнодушiемъ, — на самомъ 319 же дeлe чувствую, какъ у меня
больно сжимается сердце.
Ферри Атенштедтъ снова задумывается.
"Если не ошибаюсь, его считали тогда сумасшедшимъ. Однажды онъ заявилъ,
что его зовутъ — постойте, какъ это — да, Лапондеромъ! А еще какъ-то онъ
сталъ выдавать себя за нeкоего Харузека".
"Ничего подобнаго!" перебиваетъ косой. "Харузекъ былъ самъ по себe. Мой
отецъ получилъ отъ него въ наслeдство нeсколько тысячъ флориновъ".
"Кто этотъ человeкъ?" спрашиваю я тихо маркера.
"Это лодочникъ. Зовутъ его Чамдра. — Да, а что касается Перната, то я
сейчасъ вспомнилъ — или, можетъ быть, мнe такъ кажется, — онъ женился
впослeдствiи на очень красивой, смуглой еврейкe".
"На Мирiамъ!" говорю я про себя и начинаю такъ волноваться, что у меня
дрожатъ руки, и я бросаю играть.
Лодочникъ крестится.
"Что это съ вами сегодня, господинъ Чамдра?" удивленно спрашиваетъ
маркеръ.
"Пернатъ вовсе никогда не жилъ", кричитъ косой. "Я никогда не повeрю".
Чтобъ онъ сталъ словоохотливeе, я наливаю ему коньяку.
"Есть даже люди, которые говорятъ, будто Пернатъ и сейчасъ еще живъ и
живетъ на Градчин
