Густавъ Майринкъ. Големъ. (переводъ М.Кадиша, Берлинъ, 1921)
страница №7
...- — -- — --Неужели Харузекъ совсeмъ не придетъ? На церквахъ запeли колокола. 190
Еще четверть часа я подожду, а потомъ уйду изъ дому, буду бродить по
оживленнымъ улицамъ, полнымъ людьми въ праздничныхъ платьяхъ, — смeшаюсь съ
веселой толпой въ богатой части города, увижу красивыхъ женщинъ съ
прелестными лицами, съ изящными руками и ногами.
Я встрeчу тамъ, можетъ быть, случайно Харузека, — сталъ я
оправдываться самъ передъ собой. И чтобы скорeй убить время, досталъ съ
книжной полки старинную колоду картъ для тарока. — -- --
Быть можетъ, я найду въ картинкахъ что-нибудь подходящее для камеи?
Я сталъ искать "пагадъ".
Но его не было. Куда же онъ дeвался?
Я сталъ опять перебирать карты и задумался надъ ихъ загадочнымъ
смысломъ. Въ особенности вотъ — "повeшенный" — что можетъ онъ означать?
Между небомъ и землей на веревкe виситъ человeкъ, — голова его
закинута назадъ, руки связаны за спиной, — правая голень закинута за лeвую
ногу, — точно крестъ надъ опрокинутымъ треугольникомъ.
Загадочный символъ.
Но вотъ, наконецъ-то! Навeрное, Харузекъ.
Или еще кто-нибудь?
Прiятный сюрпризъ: это Мирiамъ.
— -- — -- — --
"Знаете, Мирiамъ, я только что хотeлъ зайти къ вамъ и предложить вамъ
немного прокатиться". — Я сказалъ, конечно, неправду, но не смутился. "Вeдь
вы не откажетесь? У меня сегодня такъ хорошо на душe, — и вы, Мирiамъ --
именно вы должны увeнчать мою радость". 191
"-- — прокатиться?" повторила она съ такимъ изумленiемъ, что я
невольно громко разсмeялся.
"Развe мое предложенiе такъ необыкновенно?"
"Нeтъ, нeтъ, но --" она не могла подыскать словъ, "мнe какъ-то странно.
Прокатиться!"
"Ничего въ этомъ страннаго нeтъ. Подумайте только — сотни тысячъ
людей, въ сущности, только это и дeлаютъ".
"Да, — другiе!" согласилась она, все еще въ полномъ недоумeнiи.
Я взялъ ее за руки:
"Мнe хотeлось бы, Мирiамъ, чтобы радости, выпадающiя на долю другихъ,
доставались въ безконечно большей степени вамъ".
Она вдругъ поблeднeла, какъ полотно, и по ея неподвижному, застывшему
взгляду я понялъ, о чемъ она думаетъ.
Мнe это придало бодрости:
"Вы не должны вeчно думать", началъ я ее уговаривать, — "объ этомъ --
— о чудe. Мирiамъ, обeщайте же мнe, — ну, хотя бы ради нашей дружбы".
Она почувствовала въ моихъ словахъ тайный страхъ и посмотрeла на меня
удивленно.
"Если бы это на васъ не такъ дeйствовало, я бы за васъ только
радовался, но такъ? — -- Знаете, Мирiамъ, я за васъ очень волнуюсь — -- за
ваше — за ваше — ну, какъ бы мнe выразиться — за ваше душевное состоянiе!
Не понимайте моихъ словъ буквально, но — -- мнe бы хотeлось, чтобы этого
чуда не было вовсе".
Я ждалъ, что она начнетъ со мной спорить, но она была настолько
погружена въ свои мысли, что только кивнула мнe головой. 192
"Чудо снeдаетъ вамъ душу. Развe я не правъ, Мирiамъ?"
Она очнулась:
"Мнe самой иногда хочется, чтобъ его не было".
Для меня блеснулъ лучъ надежды.
"Но когда я подумаю", — она говорила медленно и какъ бы въ забытьи,
"что наступитъ когда-нибудь время, когда я должна буду жить безъ чуда — --"
"Вы же можете въ одинъ прекрасный день стать богатой и тогда вамъ уже
больше не нужно" — неосторожно прервалъ я ее, но сейчасъ же замолчалъ,
замeтивъ на ея лицe возмущенiе, — "я хочу сказать: можетъ же быть такъ, что
вы когда-нибудь избавитесь отъ всeхъ вашихъ заботъ, — и чудеса примутъ
тогда духовный характеръ, — превратятся во внутреннiя переживанiя".
Она покачала головой и отвeтила сухо: "внутреннiя переживанiя — не
чудеса. Мнe вообще странно, что есть люди, у которыхъ ихъ нeтъ. — Съ
ранняго дeтства, каждый день, каждую ночь у меня бываютъ --" (она вдругъ
оборвала фразу, и я понялъ, что ей знакомо еще нeчто другое, о чемъ она не
говорила со мной никогда, — быть можетъ, выявленiе незримыхъ событiй,
подобное тому, что испытывалъ я) — "но не въ этомъ дeло. Если бы даже
появился вдругъ кто-нибудь и сталъ прикосновенiемъ руки исцeлять немощныхъ,
— я все равно не назвала бы этого чудомъ. Только когда безжизненная матерiя
— земля — одухотворится и всe законы природы нарушатся, только тогда
совершится то, о чемъ я мечтаю съ тeхъ поръ, какъ себя помню. Какъ-то,
однажды отецъ мнe сказалъ: есть двe стороны каббалы — 193 магическая и
абстрактная, которыя согласовать между собой невозможно. Магическая сторона
еще можетъ обусловить абстрактную, — но наоборотъ — никогда. Магическая
сторона — это даръ, — абстрактной же можно достичь, хотя бы при помощи
руководителя". — Она вернулась опять къ своему: "я жажду именно дара. То,
чего я сама способна достичь, для меня безразлично и не имeетъ ни малeйшей
цeны. Но стоитъ, повторяю, мнe подумать, что можетъ наступить время, когда
мнe придется жить безъ чудесъ", — я замeтилъ, какъ судорожно сжались ея
пальцы и меня охватила боль и раскаянiе, — "мнe кажется, я готова умереть
при одной мысли объ этой возможности".
"Можетъ быть, по этой причинe вамъ и хотeлось бы, чтобы чудо никогда не
свершалось?" спросилъ я.
"Отчасти. Но есть и другая причина. Я — я --" она на мгновенiе
задумалась — "я еще не созрeла достаточно, чтобы въ такой формe пережить
чудо. Да, именно такъ. Какъ бы объяснить это вамъ? Ну, вотъ представьте себe
для примeра, что уже много лeтъ я каждую ночь вижу одинъ и тотъ же сонъ съ
новымъ и новымъ его продолженiемъ. Въ этомъ снe меня просвeщаетъ нeкто --
ну, скажемъ хотя бы, существо съ того свeта: рисуя мнe мой собственный
образъ и его постепенныя измeненiя, это существо мнe показываетъ, насколько
далека я отъ магической зрeлости и отъ способности пережить чудо; оно же
даетъ мнe отвeты на всe вопросы, которые днемъ заботятъ меня, — и отвeты
эти я могу когда угодно провeрить. Вы поймете меня: такое существо 194
замeняетъ человeку величайшее счастье, доступное на землe; оно — мостъ,
соединяющiй меня съ другимъ мiромъ, — лeстница Iакова, по которой я могу
подняться къ свeту надъ мракомъ повседневности, оно — мой руководитель и
другъ. — Я вeрю въ то, что, уповая на "него", никогда не солгавшаго мнe, я
не заблужусь на темныхъ тропахъ, по которымъ стремится моя душа, и не впаду
въ безумiе и вeчный мракъ. — Но вотъ вдругъ, вопреки всему, что онъ
говорилъ мнe, я вижу передъ собой чудо! Кому же мнe вeрить? Неужели же все,
чeмъ я была преисполнена долгiе годы, одинъ лишь обманъ? Если бы во мнe
зародились сомнeнiя, я ринулась бы внизъ головой въ бездонную пропасть. — И
все-таки чудо свершилось! Я была бы безумно счастлива, если бы — --"
"Если бы что — --?" прервалъ я ее, затаивъ дыханiе. Можетъ быть, она
сама произнесетъ это слово, и я получу возможность во всемъ ей сознаться?
"-- — если бы я узнала, что я ошиблась, — что это было вовсе не чудо!
Но въ то же время я такъ же твердо увeрена, какъ въ томъ, что я сижу здeсь,
что я бы погибла"; (у меня замерло сердце) — "неужели же — снова упасть съ
неба на землю? Развe человeкъ способенъ пережить это?"
"Попросите же помощи у отца", замeтилъ я, содрогаясь отъ страха.
"У отца? Помощи?" — она посмотрeла на меня съ недоумeнiемъ. — "Разъ
для меня существуютъ всего два пути, какъ можетъ онъ найти третiй? --
Знаете, что было бы единственнымъ спасенiемъ для меня? Если бы со мной
случилось то же, 195 что съ вами. Если бы я вдругъ забыла все, что лежитъ
позади — всю свою жизнь до этой минуты. — Какъ странно: то, что для васъ
величайшее горе, для меня было бы величайшимъ счастьемъ!"
Мы долго молчали. Потомъ вдругъ она взяла меня за руку и улыбнулась.
"Я не хочу, чтобы вы грустили изъ-за меня", — (она утeшала меня, --
она меня!), "только что вы были такой счастливый, такъ радовались веснe, а
сейчасъ вы — воплощенная скорбь. Мнe вообще не слeдовало вамъ ничего
говорить. Забудьте обо всемъ этомъ, — будьте такимъ же веселымъ, какъ
раньше! — Я вeдь такъ рада — --"
"Вы? Рады? Мирiамъ?" съ горечью перебилъ я ее.
Она убeжденно отвeтила: "Да! Рада! Когда я къ вамъ шла, мнe было
почему-то такъ страшно, — сама не знаю, почему: я не могла отдeлаться отъ
чувства, что вамъ грозитъ большая опасность", — я напряженно прислушался,
— "но вмeсто того, чтобы радоваться, что вы здоровы и веселы, я васъ
разстроила и — --"
Я заставилъ себя улыбнуться: "вы можете это исправить: поeдемте
погулять". (Я старался говорить какъ можно болeе беззаботно.) "Мнe хочется
хоть разъ попробовать разсeять ваши мрачныя мысли. Что ни говорите, а
все-таки вы далеко еще не египетскiй чародeй, а покамeстъ всего навсего
молоденькая дeвушка, — смотрите, какъ бы весеннiй вeтеръ не подшутилъ и
надъ вами".
Она вдругъ совсeмъ развеселилась:
"Что съ вами сегодня, господинъ Пернатъ? Такимъ я васъ еще никогда не
видала. — Кстати, 196 весеннiй вeтеръ: у насъ, у евреевъ, этимъ "вeтромъ"
управляютъ родители. Мы должны только повиноваться. И дeйствительно
повинуемся. Это у насъ въ крови. Хотя у меня лично нeтъ", добавила она
серьезно, "моя мать наотрeзъ отказалась, когда ее хотeли выдать за
безобразнаго Аарона Вассертрума".
"Что? Вашу мать? За старьевщика Вассертрума?" Мирiамъ кивнула головой.
"Изъ этого ничего, слава Богу, не вышло. Но для несчастнаго это было
смертельнымъ ударомъ".
"По вашему, для несчастнаго? Да вeдь онъ же преступникъ!" вскричалъ я.
Она задумчиво покачала головой. "Конечно, преступникъ. Но быть въ его
шкурe и не стать преступникомъ, могъ бы только пророкъ".
Я съ любопытствомъ спросилъ:
"Вы хорошо его знаете? Меня это очень интересуетъ. По особымъ
соображенiямъ — --"
"Если бы вы побывали въ его лавкe, господинъ Пернатъ, вы сейчасъ же
узнали бы, что онъ собой представляетъ. Я такъ говорю, потому что ребенкомъ
бывала тамъ часто. — Почему вы на меня смотрите съ такимъ удивленiемъ?
Развe это такъ странно? — Ко мнe онъ относился всегда хорошо и по-дружески.
Разъ какъ-то даже, я помню, онъ подарилъ мнe большой блестящiй камень, --
онъ мнe особенно понравился у него въ лавкe. Но мать сказала, что это
бриллiантъ, и мнe пришлось, конечно, сейчасъ же отнести его обратно.
Сначала онъ долго не хотeлъ его брать, а потомъ вдругъ вырвалъ изъ рукъ
и съ яростью закинулъ въ уголъ. Но я замeтила, что на 197 глазахъ у него
выступили слезы. Я уже знала тогда немного по-древне-еврейски и поняла, что
онъ пробормоталъ про себя: "Проклятье на всемъ, къ чему я ни прикасаюсь". --
— Я въ послeднiй разъ была тогда у него. Съ тeхъ поръ онъ меня никогда
больше не приглашалъ. Я знаю, почему: если бы я не старалась его утeшить,
все пошло бы по-старому, — но мнe стало вдругъ безконечно жаль его, я ему
это сказала, — и онъ ужъ не хотeлъ меня больше видeть. — Вы не понимаете
этого, господинъ Пернатъ? Вeдь это такъ просто: онъ не совсeмъ нормаленъ,
онъ страшно подозрителенъ, — въ немъ сейчасъ же пробуждается недовeрiе,
какъ только кто-нибудь хочетъ подойти къ нему ближе. Онъ считаетъ себя болeе
уродливымъ, чeмъ онъ есть на самомъ дeлe, — если это только вообще
возможно. Этимъ объясняется и весь его характеръ, и всe поступки. Говорятъ,
жена любила его, — быть можетъ, скорeе жалeла, чeмъ любила, но какъ бы то
ни было, а это всe знали. И только онъ одинъ въ это не вeрилъ. Ему повсюду
чудится злоба и ненависть.
Исключенiе онъ дeлалъ только для своего сына. Это объясняется, можетъ
быть, тeмъ, что тотъ выросъ у него на глазахъ, что онъ былъ свидeтелемъ
развитiя въ ребенкe всeхъ его качествъ съ самаго ихъ зарожденiя и потому
никакъ не могъ питать къ нему недовeрiя, — или же попросту нашей еврейской
кровью: склонностью изливать все свое чувство любви исключительно на
потомство. Это, вeроятно, инстинктивная боязнь нашего племени, — боязнь
умереть, не выполнивъ миссiи, о которой мы позабыли, но 198 которая смутно
продолжаетъ въ насъ жить. Кто знаетъ?!
Въ томъ, какъ онъ воспиталъ своего сына, проявилось не только
благоразумiе, но, пожалуй, и мудрость, которая прямо-таки поражаетъ у такого
необразованнаго человeка, какъ Вассертрумъ. Съ тонкимъ пониманiемъ психолога
онъ отстранялъ отъ ребенка всякое переживанiе, которое могло бы
способствовать развитiю у него совeсти: онъ хотeлъ избавить его отъ всeхъ
будущихъ душевныхъ страданiй.
Въ учителя онъ взялъ ему извeстнаго ученаго, который придерживался
взгляда, что животныя безчувственны и что боль не что иное, какъ
механическiй рефлексъ.
Выжать изъ каждаго столько радости и наслажденiя, сколько онъ вообще
способенъ дать, и потомъ отбросить его, какъ пустую, ненужную скорлупу, --
такова приблизительно сущность его дальновидной педагогической системы.
Что при этомъ главную роль, въ качествe лозунга и пути къ "могуществу"
играли деньги, — вы легко можете себe, конечно, представить, господинъ
Пернатъ. И такъ же, какъ онъ самъ тщательно скрываетъ свое богатство для
того, чтобы окутывать мракомъ предeлы своего влiянiя и силы, такъ и для сына
придумалъ онъ такой же способъ, — съ тeмъ, однако, что избавилъ его отъ
страданiй внeшне убогой, нищенской жизни: онъ пропиталъ его насквозь
дьявольской ложью о "красотe", внушилъ ему внeшнiе и внутреннiе прiемы
эстетики и научилъ его: наружно изображать прекрасную, стройную лилiю, а
внутри, въ душe, быть кровожаднымъ хищникомъ. 199
Конечно, вся эта теорiя "красоты" едва ли была его собственнымъ
изобрeтенiемъ, — онъ, навeрное, внесъ только свои "поправки" въ добрый
совeтъ, который подалъ ему кто-нибудь, болeе просвeщенный.
Никогда онъ не ропталъ на то, что впослeдствiи сынъ отъ него отрекался,
гдe и когда только могъ. Наоборотъ, онъ считалъ это его долгомъ: въ его
любви не было эгоизма, — -- мой отецъ какъ-то сказалъ: такая любовь не
умираетъ вмeстe со смертью".
Мирiамъ замолчала. Я видeлъ, что она продолжаетъ начатую мысль про
себя, и услыхалъ это по ея измeнившемуся тону, когда она вдругъ сказала:
"Странные плоды растутъ на древe еврейства".
"Скажите, Мирiамъ", спросилъ я ее, "вы никогда не слыхали, будто у
Вассертрума стоитъ въ лавкe восковая фигура? Я ужъ не помню, кто мнe объ
этомъ разсказывалъ, — можетъ быть, мнe только приснилось — --"
"Нeтъ, нeтъ, это правда, господинъ Пернатъ. Въ углу, гдe онъ спитъ на
соломенномъ тюфякe, посреди всякаго хлама дeйствительно стоитъ восковая
фигура въ человeческiй ростъ. Онъ давно прiобрeлъ ее въ какомъ-то балаганe,
— говорятъ, потому только, что она похожа на одну дeвушку — христiанку --
которая была будто бы когда-то его любовницей".
"Мать Харузека!" мелькнуло у меня въ головe.
"Вы не знаете, кто она, Мирiамъ?"
Мирiамъ покачала головой. "Если васъ это интересуетъ — я могу узнать".
"Ахъ, нeтъ, Мирiамъ, не надо. Мнe совершенно безразлично". (По ея
блестящимъ глазамъ я 200 замeтилъ, что она говорила съ увлеченiемъ. Надо
постараться, чтобы она опять не вернулась къ старому, рeшилъ я про себя.)
"Но вотъ меня очень интересуетъ вопросъ, который вы мелькомъ затронули. Вы
говорили о "весеннемъ вeтрe". Вашъ отецъ, навeрное, вамъ не станетъ
предписывать, за кого вы должны выйти замужъ".
Она весело разсмeялась:
"Мой отецъ? Ну, еще бы!"
"Для меня это огромное счастье".
"Почему?" наивно спросила она.
"Да потому, что, значитъ, у меня есть все-таки шансы".
Это была шутка, — она такъ и поняла мои слова, но все-таки быстро
вскочила и подошла къ окну, чтобы не показать мнe, какъ она покраснeла. Я
началъ опять, чтобъ вывести ее изъ смущенiя:
"Какъ старый другъ, я попрошу васъ объ одномъ: вы должны мнe сказать,
когда вы рeшите выйти замужъ. — Или, можетъ быть, вы думаете вообще
остаться старой дeвой?"
"Нeтъ, нeтъ!" — она такъ энергично запротестовала, что я невольно
долженъ былъ улыбнуться — "когда-нибудь я все-таки выйду замужъ!"
"Ну, конечно. Еще бы! "
Она разсердилась, какъ подростокъ.
"Неужели вы хоть минутку не можете быть серьезнымъ, господинъ Пернатъ?"
— Я послушно принялъ серьезный видъ, и она опять сeла. "Такъ вотъ: если я и
сказала, что когда-нибудь все-таки выйду замужъ, то это значитъ, что хотя до
сихъ поръ я и не ломала себe надъ этимъ головы, тeмъ не менeе, навeрное, не
понимала бы смысла 201 жизни, если бы вдругъ рeшила, что, родившись
женщиной, должна остаться бездeтной."
Въ первый разъ замeтилъ я въ ея лицe черты женственности.
Она продолжала тихо: "Въ своихъ грезахъ я часто представляю себe, что
конечная цeль есть слiянiе двухъ существъ въ одно цeлое, въ то, что можетъ,
какъ символъ, являть собою "гермафродитъ". — Вы никогда не читали о
древнеегипетскомъ культe Озириса?"
Я напряженно слушалъ: "Гермафродитъ — -- "
"Ну, да: магическое соединенiе мужского и женскаго начала рода
человeческаго въ полубогe. Это конечная цeль. — Нeтъ, скорeе даже не
конечная цeль, а начало новаго пути, — вeчнаго, — пути безъ конца".
"И вы надeетесь", спросилъ я взволнованно, "найти именно того, кого
ищете? Развe не можетъ быть, что онъ живетъ гдe-нибудь въ другой части
свeта, что его вообще нeтъ на землe?"
"Этого я знать не могу", отвeтила она просто, "я могу только ждать.
Если онъ отдeленъ отъ меня временемъ и пространствомъ, — я лично въ это не
вeрю, иначе зачeмъ бы я родилась тутъ въ гетто, — или же насъ раздeляетъ съ
нимъ пропасть взаимнаго невeдeнiя — -- и я такъ и не встрeчу его, — ну,
тогда, значитъ, моя жизнь не имeла ни малeйшаго смысла и была лишь нелeпой
игрой глупаго демона. — Но, пожалуйста, не будемъ больше говорить объ
этомъ", попросила она, "а то достаточно только высказать эту мысль, какъ она
получаетъ уже некрасивый земной оттeнокъ, — а мнe бы не хотeлось — --"
Она вдругъ замолчала. 202
"Чего бы вамъ не хотeлось, Мирiамъ?"
Она подняла руку. Быстро встала и приговорила:
"Къ вамъ гости, господинъ Пернатъ!"
На лeстницe послышался шелестъ платья.
Рeзкiй стукъ въ дверь. И:
Ангелина!
Мирiамъ хотeла было уйти. Но я ее удержалъ:
"Позвольте представить: дочь моего друга — графиня — --"
"Къ вамъ нельзя даже подъeхать. Всюду мостовая разрыта. Мейстеръ
Пернатъ, когда же вы переeдете, наконецъ, въ болeе приличную мeстность? На
улицe таетъ снeгъ, небо радуется, — прямо грудь разрывается, — а вы сидите
въ своей берлогe, какъ старый сычъ... Впрочемъ, знаете, вчера я была у
своего ювелира, — онъ мнe сказалъ, что вы великiй художникъ, самый лучшiй
рeзчикъ камей, какiе сейчасъ существуютъ, а, можетъ быть, и величайшiй изъ
всeхъ, какiе вообще когда-либо были?!" — Ангелина болтала, какъ ручеекъ. Я
былъ очарованъ. Видeлъ передъ собой только ея голубые сiяющiе глаза, ея
маленькiя ножки въ крохотныхъ лаковыхъ туфелькахъ, — ея изящное личико,
закутанное мeхомъ, розовый кончикъ уха.
Она не унималась.
"Мой экипажъ на углу. Я такъ боялась не застать васъ дома. Вы, должно
быть, еще не обeдали? Мы поeдемъ сперва, — да, куда жъ мы поeдемъ сперва?
Мы поeдемъ — -- подождите-ка: хотите въ Баумгартенъ — -- или, знаете,
лучше всего за городъ, — тамъ пахнетъ весной, распускаются почки. Идемте же
скорeе, идемте, 203 — берите же шляпу. А потомъ вы у меня пообeдаете — мы
поболтаемъ до вечера, — Да берите же шляпу! Чего же вы ждете? — У меня въ
экипажe теплый, мягкiй плэдъ, — мы закутаемся въ него до ушей и такъ тeсно
прижмемся, что будетъ тепло".
Что мнe было сказать ей? Что я только что пригласилъ покататься вотъ
эту дочь моего друга? — -- --
Я не успeлъ еще вымолвить слова, какъ Мирiамъ поспeшно простилась съ
Ангелиной.
Я проводилъ ее до двери, хотя она и протестовала.
"Послушайте, Мирiамъ — здeсь, на лeстницe я не могу сказать вамъ,
конечно — -- но я такъ глубоко преданъ вамъ — мнe въ тысячу разъ было бы
прiятнeе съ вами-- --"
"Неудобно заставлять ждать даму, — господинъ Пернатъ", отвeтила она,
"прощайте, желаю прiятно провести время!"
Она сказала это сердечно, искренне, непритворно, но я все же замeтилъ,
что блескъ въ ея глазахъ сразу потухъ.
Она быстро сбeжала по лeстницe, — у меня болeзненно сжалось сердце.
Мнe казалось, будто я потерялъ цeлый мiръ.
— -- — -- — --
Какъ пьяный, сидeлъ я около Ангелины. Мы быстро мчались по улицамъ,
полнымъ народа.
Могучiй прибой жизни настолько оглушилъ меня, что я различалъ только
отдeльныя яркiя пятна въ мелькавшей мимо картинe: сверкающiе камни въ ушахъ
и на цeпочкахъ отъ муфтъ, лоснящiеся цилиндры, бeлыя перчатки дамъ, 204
пуделя съ розовымъ бантикомъ, съ лаемъ вцeпившагося въ наши колеса,
покрытыхъ бeлой пeной лошадей, несшихся намъ навстрeчу въ серебряной упряжи,
витрину магазина съ ослeпительными драгоцeнностями и бeлоснeжными жемчужными
нитями, блескъ шелка на стройныхъ дeвичьихъ бедрахъ.
Рeзкiй вeтеръ, дувшiй намъ прямо въ лицо, дeлалъ еще болeе ощутительной
опьяняющую теплоту тeла Ангелины.
Полицейскiе на перекресткахъ почтительно уступали дорогу, когда мы
проносились мимо нихъ.
Потомъ мы поeхали шагомъ по набережной, запруженной вереницею экипажей,
— мимо разрушеннаго каменнаго моста, черезъ густую толпу любопытныхъ
зeвакъ.
Я не смотрeлъ по сторонамъ: — малeйшiй звукъ изъ устъ Ангелины,
движенiе рeсницъ, бeглая игра ея губъ, — глядeть на все это было для меня
безмeрно важнeе, чeмъ наблюдать, какъ остатки быковъ тамъ внизу подставляютъ
свои плечи напору ледяныхъ глыбъ. — -- --
Дорожки парка. Утрамбованная, упругая почва. Потомъ шуршанiе листьевъ
подъ копытами лошадей, влажный воздухъ, оголенные исполины-деревья съ
множествомъ вороньихъ гнeздъ, мертвыя лужайки съ бeлыми островками
исчезающаго снeга, — все проносилось мимо меня, какъ во снe.
Лишь какъ-то вскользь, почти равнодушно Ангелина вспомнила о докторe
Савiоли.
"Сейчасъ, когда всякая опасность уже миновала", замeтила она съ
очаровательной, дeтской 205 наивностью, "когда я знаю вдобавокъ, что и ему
значительно лучше, мнe представляется вся эта исторiя невыносимо скучной. --
Мнe хочется опять хоть немного порадоваться, закрыть глаза и окунуться въ
блестящiй водоворотъ жизни. Мнe кажется, таковы ужъ всe женщины. Онe только
въ этомъ не хотятъ признаваться. Или же настолько глупы, что сами не
замeчаютъ. А какъ по-вашему?" Но она даже не слышала, что я ей отвeтилъ.
"Впрочемъ, меня женщины нисколько не интересуютъ. Не подумайте, что я хочу
вамъ польстить: но — право, простая близость симпатичнаго мужчины мнe
несравненно прiятнeе, чeмъ самый интересный разговоръ съ умной женщиной. Въ
концe концовъ вeдь всe эти разговоры — одинъ только вздоръ. Въ лучшемъ
случаe — о нарядахъ. Но мода вовсе не такъ уже часто мeняется — -- Не
правда ли, я легкомысленна?" спросила она вдругъ такъ кокетливо, что я,
увлеченный ея обаянiемъ, еле удержался, чтобы не схватить ея головку и не
поцeловать ее въ шею, — "ну, скажите же, что я легкомысленна!"
Она еще ближе придвинулась и еще тeснeе прижалась ко мнe.
Мы миновали аллею и eхали теперь мимо парка съ закутанными въ солому
деревьями, — они напоминали мнe туловища чудовищъ съ отрубленными
конечностями и головами.
На скамейкахъ, грeясь на солнцe сидeли люди, смотрeли намъ вслeдъ и
шептались.
Мы молчали и отдались своимъ мыслямъ. — Ангелина совершенно другая, --
она нисколько не похожа на ту, которую рисовало до сихъ поръ мое
воображенiе. Какъ будто сегодня только 206 впервые она дeйствительно
предстала передо мной.
Развe это та самая женщина, которую я старался тогда утeшить въ соборe?
Я не могъ отвести взгляда отъ ея полураскрытаго рта.
Она все еще не говорила ни слова. Казалось, передъ ней проносились
какiя-то картины. Экипажъ выeхалъ на влажную лужайку. Запахло пробуждающейся
землей. "Знаете — -- графиня — --?" "Называйте меня Ангелиной," тихо
прервала она меня.
"Знаете, Ангелина — -- сегодня всю ночь вы мнe снились?" глухо
вырвалось у меня.
Она сдeлала легкое движенiе, какъ будто захотeла высвободить свою руку
изъ моей руки, и посмотрeла на меня удивленно. "Какъ странно! А мнe снились
вы! — И какъ разъ сейчасъ я думала объ этомъ!"
Разговоръ снова замолкъ. И мы оба почувствовали, что снилось намъ одно
и то же.
Я ощущалъ это по бiенiю ея пульса. Рука ея едва замeтно дрожала у меня
на груди. Она какъ-то судорожно отвела отъ меня взглядъ — -- --
Я медленно поднесъ къ губамъ ея руку, снялъ ароматную бeлую перчатку,
— услышалъ, какъ дыханiе ея стало прерывистымъ — -- и, обезумeвъ отъ
любви, впился губами въ ея ладонь.
— -- — -- — --
— -- — -- — --
— -- — Нeсколько часовъ спустя, шатаясь, какъ пьяный, я спускался въ
вечернемъ туманe внизъ, по направленiю къ городу. Я шелъ, не зная куда, 207
и долгое время безсознательно кружился на одномъ мeстe.
Потомъ очутился у рeки, перегнулся черезъ желeзныя перила и смотрeлъ на
бушующiя волны.
Я все еще чувствовалъ у себя на шеe руки Ангелины, видeлъ передъ собою
каменный бассейнъ фонтана, съ плавающими въ немъ, гнiющими желтыми листьями,
у котораго мы уже съ ней прощались когда-то давно, — и снова, какъ вотъ
только сейчасъ, она шла рядомъ со мной, по мерзлому, сумеречному парку
своего замка, молча склонивъ мнe на плечо свою голову.
Я сeлъ на скамью и низко надвинулъ шляпу, — я грезилъ.
Волны били о набережную, и шумъ ихъ поглощалъ послeднiе неясные звуки
засыпавшаго города.
Когда время отъ времени я плотнeе закутывался въ плащъ и открывалъ при
этомъ глаза, рeка все больше и больше скрывалась въ тeни, пока, наконецъ,
побeжденная мрачной, тяжелой ночью, не превратилась въ черную пелену, --
только пeна плотины бeлой, сiяющей полосой тянулась поперекъ къ
противоположному берегу.
Меня страшила мысль о возвращенiи въ мое печальное жилище.
Блескъ короткихъ вечернихъ часовъ навeки отдалилъ меня отъ него.
Нeсколько недeль, а, быть можетъ, и дней, — счастье промелькнетъ — --
и не останется ничего, кромe грустнаго, прекраснаго воспоминанiя.
И тогда?
Тогда я буду чужимъ и тутъ и тамъ, и на томъ и на этомъ берегу рeки.
208
Я поднялся. Передъ тeмъ какъ вернуться въ мрачное гетто, мнe захотeлось
еще разъ взглянуть черезъ рeшетку парка на замокъ, за окнами котораго спала
она — -- Я направился по тому пути, откуда пришелъ, — пробирался ощупью въ
густомъ туманe мимо безконечнаго ряда домовъ, по соннымъ площадямъ, --
передо мной вдругъ грозно вставали черные памятники, одинокiя караульныя
будки и вычурныя украшенiя старинныхъ фасадовъ. Тусклый свeтъ фонаря
выросталъ въ туманe въ огромный фантастическiй кругъ изъ поблекшихъ
радужныхъ красокъ, сжимался потомъ въ желтоватый пронизывающiй глазъ и
таялъ, наконецъ, позади.
Мои ноги касались широкихъ каменныхъ ступеней, посыпанныхъ гравiемъ.
Куда я иду? По какому-то ущелью, круто поднимающемуся кверху?
Справа и слeва высокая каменная ограда. Черезъ нее перевeшиваются
оголенные сучья деревьевъ. Они точно съ неба: стволовъ не видно, они скрыты
густымъ туманомъ.
Моя шляпа задeваетъ за что-то: сухiя тонкiя вeтки ломаются, падаютъ и,
коснувшись плаща, исчезаютъ въ сeрой мглe, скрывающей отъ меня мои ноги.
Но вотъ яркая точка: одинокiй огонекъ гдe-то — далеко — далеко --
загадочный — -- точно между землею и небомъ.
Должно быть, я заблудился. По всей вeроятности, это старый замковый
подъемъ, возлe садовъ Фюрстенберга. — -- --
Потомъ какая-то вязкая тропинка. — И, наконецъ, опять мостовая. 209
Передо мной исполинская тeнь, — голова въ черномъ, каменномъ колпакe:
"Далиборка", башня голода, гдe погибали когда-то люди, между тeмъ какъ
короли внизу, въ "Оленьемъ рву", гонялись за дичью.
Узкiй, извилистый переулокъ съ бойницами, такой узкiй, что еле пройти
одному — -- и передо мной вдругъ рядъ домиковъ, ростомъ не многимъ выше
меня.
Вытянувъ руки, я доставалъ до ихъ крышъ. Я очутился на "улицe золотыхъ
дeлъ мастеровъ", — въ среднiе вeка алхимики плавили здeсь философскiй
камень и отравляли лунные лучи.
Отсюда одинъ только выходъ: пойти обратно, тeмъ же путемъ.
Но я не нашелъ отверстiя въ стeнe и натолкнулся на деревянную калитку.
Ничего не подeлаешь, — придется кого-нибудь разбудить, попросить
показать дорогу, — подумалъ я. Какъ странно, — этотъ домъ преграждаетъ
здeсь улицу, — онъ выше другихъ и въ немъ, какъ видно, живутъ. Я не могъ
вспомнить, видeлъ ли я его уже когда-нибудь.
Онъ, навeрное, бeлый, — поэтому-то онъ такъ ярко и вырисовывается въ
туманe.
Я прохожу черезъ калитку по узкой садовой тропинкe, прижимаюсь лицомъ
къ окну, — все темно. Стучу въ окно. — Въ дверяхъ показывается съ горящей
свeчой дряхлый старикъ, старческой невeрной походкой доходитъ до середины
комнаты, останавливается, медленно поворачиваетъ голову къ запыленнымъ
алхимическимъ ретортамъ и колбамъ вдоль стeнъ, смотритъ 210 задумчиво на
огромную паутину въ углахъ и устремляетъ затeмъ пристальный взглядъ на меня.
Тeнь отъ скулъ падаетъ на впадины его глазъ, — и кажется, будто онe у
него пустыя, какъ у мумiи.
Онъ, очевидно, не замeчаетъ меня.
Я снова стучу.
Онъ не слышитъ. И, какъ лунатикъ, снова беззвучно выходитъ изъ комнаты.
Напрасно я жду.
Стучу въ дверь: нeтъ отвeта. — -- --
— -- — -- — --
Мнe не оставалось ничего, какъ снова искать выхода изъ тупика.
Наконецъ, мнe удалось все-таки выбраться.
Не лучше ли мнe пойти къ людямъ? — Къ своимъ друзьямъ: къ Цваку,
Прокопу, Фрисландеру, — они, навeрное, сейчасъ въ "Старомъ бездeльникe", --
я долженъ хоть на нeсколько часовъ заглушить свою безумную жажду поцeлуевъ
Ангелины. Я ускорилъ шаги.
— -- — -- — --
— -- — -- — --
Точно трилистникъ изъ мертвецовъ, сидeли они втроемъ вокругъ стараго,
прогнившаго стола съ тонкими глиняными трубками въ зубахъ. Комната была
полна дыма.
Ихъ лица было очень трудно различить, настолько темно-бурыя стeны
поглощали весь, и безъ того уже скудный, свeтъ отъ старомодной висячей
лампы.
А въ углу высохшая, какъ палка, молчаливая, старая кельнерша съ вeчнымъ
чулкомъ и спицами въ рукахъ, съ безцвeтнымъ взглядомъ и желтымъ утинымъ
носомъ. 211
Закрытыя двери были завeшаны поблекшими красными драпировками, такъ что
голоса посeтителей изъ сосeдней комнаты доносились сюда, точно тихое
жужжанiе пчелинаго роя.
Фрисландеръ, въ конусообразной шляпe съ широкими полями, съ нависшими
усами, землистымъ цвeтомъ лица и шрамомъ подъ глазомъ, напоминалъ утонувшаго
голландца давно прошедшихъ вeковъ.
Iозуа Прокопъ всадилъ вилку въ свои длинные какъ у музыканта кудри, не
переставая отбивалъ тактъ неимовeрно длинными, костлявыми пальцами и съ
недоумeнiемъ наблюдалъ, какъ Цвакъ пробовалъ нарядить пузатую бутылку арака
въ красное платьице марiонетки.
"Это Бабинскiй", съ серьезнымъ видомъ объяснилъ мнe Фрисландеръ. "Вы не
знаете, кто такой Бабинскiй? Цвакъ, разскажите же поскорeе Пернату, кто былъ
Бабинскiй!"
"Бабинскiй", началъ сейчасъ же Цвакъ, не отрываясь ни на секунду отъ
работы, "Бабинскiй былъ когда-то извeстнымъ разбойникомъ въ Прагe. Долгiе
годы занимался онъ своимъ гнуснымъ дeломъ. Никому не приходило и въ голову
подозрeвать его. Но мало-помалу стали обращать на себя вниманiе случаи
исчезновенiя членовъ семействъ изъ высшаго общества. Вначалe это
замалчивали, потому что и въ этомъ есть свои хорошiя стороны: по крайней
мeрe лишнимъ ртомъ становилось меньше; но въ концe концовъ молчать ужъ было
нельзя, — могла пострадать репутацiя, могли пойти всевозможные толки. Въ
особенности въ тeхъ случаяхъ, когда исчезали безслeдно дeвицы-невeсты. 212
Кромe того и чувство собственнаго достоинства требовало поддержанiя
внeшняго престижа безупречной семейной жизни.
Объявленiя въ газетахъ, вродe: "Вернись, прошлое забыто" — стали
появляться все чаще и чаще. Бабинскiй, легкомысленный, какъ почти всe
профессiональные убiйцы, не учелъ этого обстоятельства. Въ концe концовъ
объявленiя обратили на себя всеобщее вниманiе.
Неутомимая дeятельность дала возможность Бабинскому, отличавшемуся
вообще склонностью къ идиллическому образу жизни, прiобрeсти себe со
временемъ маленькiй, уютный домикъ въ прелестной деревушкe Кричъ возлe
Праги. Домикъ сiялъ чистотой и опрятностью, и садикъ передъ нимъ былъ полонъ
цвeтущей геранью.
Такъ какъ доходы не позволяли ему расширить владeнiя, то для того,
чтобы незамeтно хоронить свои жертвы, онъ долженъ былъ устроить вмeсто
цвeточной клумбы, какъ ни прискорбно ему это было, поросшiй травой, простой,
но для цeлей удобный могильный курганъ. Его онъ могъ безъ труда увеличивать,
когда того требовалъ успeхъ дeла или удачный сезонъ.
На этомъ курганe Бабинскiй отдыхалъ каждый вечеръ послe тяжкихъ
трудовъ, наслаждался лучами заходящаго солнца и выводилъ на флейтe разныя
печальныя мелодiи". — -- --
"Постойте!" рeзко перебилъ его Iозуа Прокопъ, досталъ изъ кармана
большой ключъ, приложилъ его къ губамъ и сталъ насвистывать.
"Цимцерлимъ--цамбусла--де".
"Развe вы его слышали, что такъ хорошо знаете мелодiю?" удивленно
спросилъ Фрисландеръ. 213
Прокопъ бросилъ на него негодующiй взглядъ. "Нeтъ. Къ сожалeнiю, онъ
жилъ слишкомъ давно. Но то, что онъ могъ играть, мнe, какъ композитору,
должно быть извeстно. Вы во всякомъ случаe судить объ этомъ не можете: вы не
музыкальны. — -- Цимцерлимъ--цамбусла--бусла--де".
Цвакъ внимательно слушалъ Прокопа и продолжалъ, когда тотъ спряталъ
свой ключъ:
"Постоянный ростъ кургана вызвалъ въ концe концовъ подозрeнiе у
сосeдей. Но заслуга разоблаченiя Бабинскаго принадлежитъ одному полицейскому
изъ предмeстiя Цицкова. Онъ случайно видeлъ издали, какъ тотъ задушилъ
пожилую даму изъ высшаго общества. Это и положило навeки предeлъ преступной
дeятельности чудовища.
Бабинскаго арестовали въ его уютномъ убeжищe.
Судъ, признавъ смягчающiя вину обстоятельства, приговорилъ его къ
смертной казни черезъ повeшенiе. Необходимыя принадлежности для казни было
поручено доставить по сходной цeнe фирмe Бр. Лейпенъ "Торговля канатами и
веревками оптомъ и въ розницу" и вручить ихъ подъ расписку одному изъ
высшихъ чиновъ казначейства.
Какъ бы то ни было, но во время казни веревка оборвалась, Бабинскаго
помиловали и приговорили къ пожизненному заключенiю въ тюрьмe.
Двадцать лeтъ провелъ убiйца въ стeнахъ св. Панкратiя, и ни разу съ его
устъ не сорвалось ни слова упрека — еще и сейчасъ служащiе тюрьмы
отзываются съ похвалой объ его образцовомъ поведенiи: въ торжественные дни
рожденiя 214 императора ему разрeшалось даже играть на флейтe; --"
Прокопъ полeзъ было опять въ карманъ за ключомъ, но Цвакъ остановилъ
его.
"-- въ силу всеобщей амнистiи Бабинскому сократили срокъ наказанiя,
выпустили на свободу, и онъ получилъ мeсто привратника въ монастырe "Сестеръ
милосердныхъ".
Легкiя садовыя работы, которыя онъ исполнялъ, между прочимъ, мало
обременяли его — за свою прежнюю дeятельность онъ прiобрeлъ такой большой
опытъ въ работe заступомъ, что у него оставалось достаточно свободнаго
времени для просвeщенiя ума и сердца высоконравственнымъ, тщательно
подобраннымъ чтенiемъ.
Послeдствiя всего этого оказались чрезвычайно отрадными.
По субботамъ, когда настоятельница отпускала его погулять и немного
разсeяться, онъ всякiй разъ возвращался домой очень рано и говорилъ, что его
удручаетъ всеобщiй упадокъ морали; по вечерамъ улицы переполнены такимъ
подозрительнымъ сбродомъ, что долгъ каждаго мирнаго гражданина возвращаться
домой какъ можно раньше.
Въ Прагe въ это время почти во всeхъ магазинахъ стали продаваться
маленькiя восковыя фигурки въ красныхъ плащахъ, изображавшiя Бабинскаго.
Ихъ покупали почти всe семьи, такъ или иначе отъ него пострадавшiя.
Фигурки были выставлены повсюду въ витринахъ и ничто такъ сильно не
возмущало Бабинскаго, какъ именно эти фигурки. 215
"Въ высокой степени недостойно все время колоть глаза человeку
напоминанiемъ о заблужденiяхъ его молодости. Это свидeтельствуетъ объ
огрубeнiи нравовъ", говорилъ въ такихъ случаяхъ Бабинскiй, "очень
прискорбно, что власти не запрещаютъ этого открытаго безобразiя".
Передъ смертью онъ еще разъ вспомнилъ объ этомъ.
И не напрасно, потому что вскорe затeмъ полицiя дeйствительно запретила
продавать фигурки Бабинскаго". — -- --
— -- — -- — --
— -- — Цвакъ хлебнулъ большой глотокъ грогу, — всe трое
мефистофельски улыбнулись, — онъ осторожно повернулся къ безцвeтной
кельнершe, и я замeтилъ, какъ она смахнула слезу.
— -- — -- — --
"Ну, а отъ васъ мы такъ-таки ничего не услышимъ — -- кромe, понятно,
того, что въ благодарность за испытанное художественное наслажденiе, вы насъ
сегодня угощаете, досточтимый коллега?" спросилъ меня Фрисландеръ послe
продолжительнаго общаго молчанiя.
Я разсказалъ имъ о своихъ скитанiяхъ въ туманe.
Когда я дошелъ до описанiя бeлаго дома, всe трое настолько
заинтересовались, что вынули трубки изо рта — а когда я кончилъ, Прокопъ
стукнулъ кулакомъ по столу и воскликнулъ:
"Это уже просто изъ рукъ вонъ — --! Всe легенды, какiя только у насъ
существуютъ, Пернату приходится переживать самолично. — Кстати — помните
тогда эту исторiю съ Големомъ? Она разъяснилась". 216
"То есть, какъ разъяснилась?" спросилъ я удивленно.
"Вы знаете сумасшедшаго нищаго еврея Гашиля? Нeтъ? Ну, такъ вотъ: этотъ
Гашиль и оказался Големомъ".
"Нищiй — Големомъ?"
"Да, да, Гашиль былъ Големомъ. Сегодня среди бeлаго дня привидeнiе
мирно разгуливало по Сальпитергассе въ своемъ знаменитомъ старинномъ нарядe
XVII вeка, и тутъ-то одинъ мясникъ арканомъ его и поймалъ".
"Въ чемъ дeло? Я ровно ничего не понимаю", сказалъ я.
"Я же вамъ говорю: это былъ Гашиль. Говорятъ, онъ давно уже нашелъ
этотъ нарядъ гдe-то въ воротахъ. — Да — а вотъ насчетъ бeлаго дома, это
дeйствительно страшно интересно. Дeло въ томъ, что существуетъ преданiе,
будто тамъ наверху, на улицe, гдe жили алхимики, есть домъ, который виденъ
только въ туманные вечера и то только особымъ "счастливчикамъ". Его
называютъ "стeной у послeдняго фонаря". Днемъ тамъ лежитъ только большой
сeрый камень, — на самомъ краю высокаго обрыва надъ Оленьимъ рвомъ. Вы
должны быть счастливы, Пернатъ, что не пошли дальше: вы непремeнно свалились
бы въ пропасть и сломали бы себe шею.
Подъ камнемъ, говорятъ, зарытъ огромный кладъ. Камень этотъ заложилъ
тутъ будто бы орденъ "азiатскихъ братьевъ", основателей Праги; тутъ должны
были построить домъ, въ которомъ передъ концомъ свeта будетъ жить человeкъ
— вeрнeе, гермафродитъ, — существо, наполовину мужчина, наполовину
женщина. И на гербe у 217 него будетъ заяцъ, — кстати, заяцъ вeдь символъ
Озириса, — отсюда, навeрное, и обычай eсть зайца на Пасху.
А до тeхъ поръ, согласно преданiю, тамъ своей собственной персоной
сторожитъ Мафусаилъ, чтобы дьяволъ не оплодотворилъ камня и не произвелъ отъ
него сына, такъ называемаго Армилоса. — Вы никогда не слыхали объ этомъ
Армилосe? — Извeстно даже, какъ онъ будетъ выглядeть, — вeрнeе, извeстно
только старымъ раввинамъ: — волосы у него будутъ изъ золота, завязанные
сзади косой, — два пробора, серповидной формы глаза и руки длиною до пятъ".
"Надо нарисовать этого франта", пробурчалъ Фрисландеръ и сталъ искать
карандашъ.
"Ну-съ, такъ вотъ, Пернатъ: если когда-нибудь вамъ посчастливится
сдeлаться гермафродитомъ и, кстати, найти зарытый кладъ, — вы ужъ не
забудьте, что я былъ всегда вашимъ преданнымъ другомъ", закончилъ свой
разсказъ Прокопъ.
— Мнe было не до шутокъ, — на душe у меня было почему-то тоскливо.
Хотя Цвакъ и не зналъ, конечно, въ чемъ дeло, но онъ сразу замeтилъ мое
настроенiе и поспeшилъ меня выручить:
"Какъ ни какъ, а въ высшей степени странно и даже жутко немного, что у
Перната было видeнiе какъ разъ на томъ самомъ мeстe, о которомъ упоминаетъ
преданiе! — Это совпаденiе, мимо котораго не можетъ пройти равнодушно
человeкъ, обладающiй способностью видeть то, что не доступно его осязанiю.
— Нeтъ, что ни говорите, а, по моему, сверхчувственное — все-таки самое
любопытное. — А по-вашему?" 218
Фрисландеръ и Прокопъ стали серьезнeе. Но всe мы не сочли нужнымъ
отвeтить.
"А какъ ваше мнeнiе, Евлалiя?" повторилъ свой вопросъ Цвакъ,
обернувшись.
Старая кельнерша почесала затылокъ вязальной иглой, — вздохнула,
покраснeла и проговорила:
"Отстаньте! Безобразникъ вы эдакiй!"
— -- — -- — --
"Какая страшно напряженная атмосфера была сегодня весь день", замeтилъ
Фрисландеръ, когда немного улеглось наше веселое настроенiе, "я не былъ въ
состоянiи даже взяться за кисть. И почему-то у меня изъ головы не выходила
Розина, — помните, какъ она тогда танцовала во фракe?"
"Развe она опять нашлась?" спросилъ я.
"Вотъ тебe на: нашлась! Полицiя заключила теперь съ ней долгосрочный
контрактъ! — Можетъ быть, ее замeтилъ тогда комиссаръ у Лойзичека — -- Во
всякомъ случаe она развиваетъ сейчасъ лихорадочную дeятельность и весьма
способствуетъ наплыву постороннихъ въ еврейскiй кварталъ. За это короткое
время она здорово похорошeла".
"Просто удивительно, когда подумаешь, что можетъ женщина сдeлать съ
мужчиной, стоитъ ей только влюбить его въ себя", замeтилъ Цвакъ. "Чтобы
заработать деньги и имeть возможность пойти къ ней, этотъ бeдняга Яромиръ
сталъ вдругъ художникомъ. Онъ ходитъ по кабачкамъ и вырeзываетъ силуэты
посeтителей, — говорятъ, очень похожiе".
Прокопъ не разслышалъ послeднихъ словъ и облизнулся: 219
"Правда? Развe Розина такъ ужъ похорошeла?
А вы не пробовали завязать съ ней интрижку, Фрисландеръ?"
Кельнерша сорвалась съ мeста и негодующе вышла изъ комнаты.
"Ханжа! Нечего сказать — корчитъ изъ себя добродeтель!" недовольно
пробурчалъ вслeдъ ей Прокопъ.
"Что вы къ ней придираетесь? Да и вообще — она, кажется, кончила
вязать свой чулокъ", успокоилъ его Цвакъ.
— -- — -- — --
Хозяинъ принесъ еще грогу, и разговоръ мало помалу принялъ слишкомъ
легкомысленный характеръ. Слишкомъ легкомысленный, — во мнe и такъ ужъ
бурлила кровь.
Я старался не слушать, но чeмъ больше я уходилъ въ себя и думалъ объ
Ангелинe, тeмъ настойчивeе звучали у меня въ ушахъ ихъ слова. Я неожиданно
распрощался.
Туманъ слегка порeдeлъ и кололъ, точно тонкими ледяными иголками. Но
названiй улицъ прочесть было все-таки невозможно и я опять заблудился.
Я очутился на другой улицe и только что хотeлъ повернуть, какъ меня
кто-то окликнулъ:
"Господинъ Пернатъ! Господинъ Пернатъ!"
Я оглядeлся вокругъ, поднялъ голову. Никого!
Передо мной была открытая дверь, надъ ней стыдливый, маленькiй красный
фонарикъ, — мнe показалось, будто въ подъeздe стоитъ кто-то въ свeтломъ.
И снова шопотъ: "Господинъ Пернатъ! Господинъ Пернатъ!" 220
Я съ удивленiемъ вошелъ въ подъeздъ, — вокругъ моей шеи обвились
теплыя женскiя руки, — и при слаб...
