Оскар Лутс. Лето
страница №14
...омниться, уменя голова кругом идет. Дайте, как говорится, прийти в себя. Минутку, одну
минутку. Позвольте раза два затянуться, и я вам отвечу, по-настоящему, как
следует. Не умею говорить без папиросы, такая уж привычка.
— Ну, — возражает Тээле. — Раз вам, чтобы ответить, надо еще
закурить да поразмыслить, — тогда ясно, что я вам не по душе. У вас просто
не хватает мужества сразу сказать. Никогда бы не подумала, что мой школьный
товарищ Тоотс такой трус.
— Гм... А я никогда б не подумал, что моя соученица Тээле так
нетерпелива. Только две-три затяжки... Вот... Раз и... кх, кх... два. Так...
Управляющий забавно сжимает рот "в сборочку", проводит по губам тыльной
стороной ладони и пытается выжать из себя хоть какую-нибудь фразу.
— Ну, ну? — Девушка смотрит на него испытующим взглядом.
— Да, да, одну минутку. Черт... гм... гм... Забыл начало. Очень милое
словечко в голове промелькнуло и пропало. Поди поймай. Видите, и папироса не
помогает — это уже третья затяжка.
— Ну, что ж, — вздыхает Тээле. — Садитесь у канавы л курите, пока не
выкурите всю коробку. А я сяду около другой канавы и буду ждать, к какому
решению вы придете... скажем, к вечеру...
— Постойте, Тээле, скажите мне сначала, в каком ухе звенит?
— Да ну вас! В левом.
— Правильно! Теперь скажите мне скорее, как объясняются в любви.
— Для чего вам это знать?
— Хочу объясниться... но начало забыл.
— Кому же вы хотите объясниться в любви?
— Да пропади я пропадом! Пропади я трижды пропадом! Конечно, вам!
Тебе!
— Так бросьте дурачиться, но и не будьте таким высокопарным, как Кийр.
Скажите просто: да или нет.
— Кх-кх-кх! Дым проклятый, до чего же сегодня в глотку лезет! Хм-хм!
Тээле! Да! Если вы не шутите, то это замечательно, а если шутите, то... на
свете одной шуткой больше стало. Тогда мы с Кийром два сапога — пара и
только на свалку годимся.
— Славу богу! — снова вздыхает Тээле, на этот раз уже с облегчением.
— Наконец-то добилась от вас... нет, теперь уж — от тебя, окончательно --
от тебя... добилась от тебя этого несчастного "да"!
— Нет, Тээле, — смеется Тоотс, — это "да" было совсем не несчастное,
это "да" было счастливое. Я готов был сказать его тебе в первый же день
приезда в Паунвере, но... Правда, старик, подручный аптекаря, говорил мне...
а это очень умный человек... он сказал: верь, люби и надейся, но... Я,
значит, любить-то любил, но надеяться не смел, особенно после того, как
приятель Кийр заявил во всеуслышание, что вы... что ты достанешься ему. Да
ну, хорошо, что так обошлось!
Теперь улыбается и Тээле, она снимает с пиджака только что завоеванного
жениха белую ниточку, которая где-то к нему прицепилась. Тоотс глядит вслед
уносимой ветром ниточке, потом бросает почти испуганный взгляд в сторону
Паунвере и говорит:
— Хорошо, но почему, черт возьми, мы так далеко отошли от Паунвере?
— Ты же сам хотел идти туда... к Тыниссону.
— Верно. — Управляющий хлопает себя по лбу. — Сказал же я, что у
меня голова идет кругом. Ну ясно, к Тыниссону! А ты как — пойдешь дальше
или повернешь назад?
— Это не важно. Главное — что за дела такие у тебя с Ванапаганом и
Тыниссоном?
— А, просто так... Как-нибудь расскажу. Вообще, это длинная история,
сейчас не стоит начинать. Когда-нибудь потом...
— Ну ладно. Тогда иди. Но смотри теперь каждый день показывайся в Рая,
чтобы не приходилось мне опять за тобой бегать.
— По вечерам, по вечерам, — отвечает Тоотс. — Днем некогда, сама
знаешь.
— Ладно, ладно.
— Тогда до свидания!
— До свидания!
Они кивают друг другу головой и обмениваются почти холодным
рукопожатием. Но отойдя несколько шагов, оба разом оборачиваются и густо
краснеют.
— Да... — говорит Тоотс, лицо его выражает беспомощность. — Я-то
буду приходить. Что я еще хотел сказать... Ах да... Нет, я ничего не хотел
сказать, просто так оглянулся.
При этом Тоотс еще больше смущается и делает несколько неуверенных
шагов к Тээле. Тээле стоит на месте, опустив глаза, и чертит зонтиком по
земле.
— Да, да, — снова повторяет Тоотс, приближаясь к девушке еще на
два-три шага. Тээле тоже делает шаг вперед и выжидающе смотрит на Тоотса.
Несколько неловких мгновений они стоят друг против друга, не произнося ни
слова. Потом гость из России словно испытывает какой-то толчок и, сам не
отдавая себе отчета, что с ним происходит, с силой обнимает девушку за плечи
и запечатлевает на ее губах крепкий, мужественный поцелуй.
— Наконец-то! — восклицает Тээле после всего этого и добавляет
по-русски: — Догадался!
— Догадался, да, — с улыбкой отвечает Тоотс и быстро удаляется.
Но не успевает он сделать несколько десятков шагов, как его снова
окликают. Хозяйская дочь торопливо догоняет его и машет ему зонтиком.
— Стой! Стой! Подожди!
— Что такое? — Спрашивает управляющий, раздувая ноздри. — Что
случилось?
— Подожди, Йоозеп, я должна тебе что-то сказать, Это, правда, прямо
меня не касается, но все-таки... Дело, видишь ли, в том, что... Ты, правда,
сказал, что идешь по делам, но... Если тебе нужно занять денег, то не
давайся в руки таким грабителям, как Ванапаган. Это же известный ростовщик.
Вот это я и хотела тебе сказать, чтобы предостеречь от такого человека. А
кроме того... если тебе понадобятся деньги, ты можешь в любое время получить
их в Рая — столько, сколько нужно. Будь умницей, не делай глупостей — ты
ведь уже не в приходской школе.
— Нет, нет! — яростно протестует управляющий. — Это совсем другие
дела. Нет, черт возьми, этого еще не хватало! Спасибо, очень благодарен,
но... нет... Иди себе спокойненько домой, не вчера же я родился, не дам
любому дураку меня околпачить.
— Ладно, иди тогда, но будь умницей.
— Непременно! Безусловно!
XXI
Слегка сгорбившись и наклонившись вперед, управляющий прибавляет шагу
и, не оглядываясь больше, устремляется по дороге в Каньткюла. Время от
времени он закуривает новую папиросу, пожимает плечами и делает до того
глупое лицо, что другого такого не сыщешь. Значит, это и было четвертое
место! Черт его знает, сегодняшний день чуть было совсем не пошел прахом,
как сенокос у того выруского мужика. Ой, ой, ой, он же теперь вдруг стал
женихом, как Кийр в свое время! Конечно, на Тээле жениться можно, лишь бы
тут не было какого-нибудь подвоха, как в истории со сватовством Кийра. На
Тээле жениться можно, даже больше чем "можно". Однако отупелый мозг его не в
состоянии сразу оценить, какой сладкий кусок сегодня ему прямо с неба
свалился. Более того — в этой одурелой голове словно бы еще живет страх
перед будущим. Безнадежный болван! Болван из болванов.
Ага-а, верно, она уже и деньги предложила... Эх-хе, не так-то это
просто. Он скорее пойдет к тому же самому Ванапагану и займет денег хоть и
под тридцать шесть процентов, чем станет просить помощи в Рая. Во всяком
случае, со стороны Тээле было очень мило проявить такое сочувствие и заботу
о нем, это еще больше сблизило их... у них уже появились общие интересы... И
все-таки — не годится! Снова попасться паунвереским на язык, чтобы
злорадствовали: Тоотсы из Заболотья "опять" деньги занимают?
Жених он Тээле или не жених, но одна хорошая сторона у сегодняшнего их
свидания все же есть: он может теперь воспользоваться своей вынужденной
ложью. Удивительное дело, как это ему сразу Тыниссон не пришел в голову!
Именно с Тыниссона надо было начинать, а не кончать им. Этот толстяк сидит
себе на своем давно выкупленном хуторе и знай загребает денежки; ничего с
ним не сделается, если он поможет своим бедным товарищам по школе,
Тыниссон сидит на пороге амбара и чинит зубья граблей. Красное лицо его
от загара еще больше покраснело, нос шелушится. Соломенная шляпа сдвинута на
затылок, на ней повис кусок паутины.
— Здорово, мешок с деньгами! — восклицает Тоотс. — Бог в помощь!
— Здорово, здорово! Спасибо. Гляди-ка, паунвереские пожаловали, может,
на подмогу — сено убирать?
— Еще чего — сено убирать. Будто у меня дома возни мало.
Развязывай-ка опять свою мошну и проветривай свои сотенные, а то моль в них
заведется и все погрызет. У Лесты уже книга готова, он их продает, с него ты
скоро долг получишь. Теперь будь добр, вызволи и меня из беды.
— Что же с тобой? приключилось? Садись-ка, расскажи толком.
— Чего там садиться да рассказывать, дело простое: денег нету.
— Куда же ты свои деньги девал, милый человек? Ты ведь из России
добрую пачку их привез, как же они так скоро кончились?
— Ничего не поделаешь, за все приходится чистоганом платить, как
говорит Ванапаган. Да и какую уж такую пачку я из России привез! А Заболотье
— сам знаешь, такая прорва, знай только пихай в нее, а обратно ни копейки
не получаешь.
— Скажи на милость! Ну, а что вообще нового?
— Нет ничего нового. Какие там еще новости в такую жару. Ах да, был я
в городе, бродил там по всем углам и закоулкам, даже в университетской
библиотеке побывал и в "Ванемуйне".
— Ну, и что ты там видел?
— Все, что видел, было очень интересно. Леста всюду меня водил, все
устраивал — приятно ходить было. Сейчас Леста приехал вместе со мной в
деревню отдохнуть. Скоро принесет тебе книгу.
— Вот как.
— Так, так, дорогой мой однокашник. А теперь будь молодцом и дай мне
поручительство, хочу в кредитной кассе немного денег занять. Вот тут
подпишешься — и дело в шляпе, и не надо будет долго рассуждать и
торговаться.
— Да-а, — отвечает Тыниссон, продолжая возиться с зубьями граблей, --
оно, конечно, так, но... не нравятся мне такие дела.
— Черт побери, ты думаешь — мне они нравятся? Но ничего не поделаешь.
Сейчас на хуторе трое наемных, кроме постоянного батрака — один пни
корчует, другой канаву копает, третий дом чинит, — и всем платить надо. И
рассчитать никого нельзя: все работы до зарезу нужные.
— Н-да, так оно так, но... Знал бы, что ты придешь, так я из дому ушел
бы.
— Вот чудак, уйти сможешь и тогда, когда подпишешь,
Тыниссон с минуту озадаченно смотрит на школьного приятеля и, поняв
наконец шутку, начинает громко хохотать.
— На кой же шут мне тогда из дому уходить, раз я уже подписал? --
говорит он. — Однако ты и жук! Бес тебя знает, ты такой же точно, как в
школе был. Ну, конечно, повыше стал да в плечах раздался. Но проделки и
шуточки те же, что в школе.
— Ну, а ты чудак, разве переменился? Дай тебе сейчас в руки добрый
кусок мяса — подбородок так же заблестит от жира, как и в школьные годы.
— Не городи чушь, никогда у меня подбородок не блестел.
— Хэ-э! Да чего мы попусту спорим, бравые парни мы оба, только я чуть
победнее, лучше давай подписывай, скорее от меня избавишься. Я все равно без
подписи не уйду, об этом и не помышляй.
— Ты же слышишь — не буду я подписывать. Боюсь таких дел. Я лучше
денег дам, тогда хоть буду знать, что счет ясный.
— Ладно, давай денег.
— Гм... Денег тоже вроде бы не хочется давать. По правде говоря, и
нету их. Немного, конечно, есть, но мне и самому понадобятся.
— Не болтай ерунду. Не греши! Бог тебя накажет, если будешь такие вещи
говорить. Видишь ли, я завтра со стариком в город еду, в крепостное. Если
хочешь, опять привезу тебе салаки. Вообще, если ты дашь подпись, я берусь
тебе круглый год салаку возить. Тогда у тебя только и будет заботы, что
передать в Заболотье: "Тоотс, салаку!" И я уже, как на крыльях, несусь в
город, бочку — на плечи и мигом сюда, прямо к воротам твоего амбара.
— Сколько же, ты думаешь, мне нужно этой салаки?
— Много, много. Или, может быть, тебе коса понадобится, серп, или
сеялка, или... Все тебе доставлю, хоть памятник Барклая.
— Нет, я бы и впрямь удрал, кабы знал, что такой искуситель явится.
Вообще-то я не прочь с тобой повидаться, поговорить, но вот то, что ыт вечно
денег клянчишь, мне совсем не по нутру.
— Вечно денег клянчишь! Побойся бога, Тыниссон, не греши против
восьмой заповеди, пузан несчастный. Единственный раз ты Лесте дал сотенную
— и это значит, что я вечно денег клянчу? Сейчас ты молодой, а что из тебя
еще получится, когда постарше станешь, — черт знает. Будешь, наверное,
настоящий Плюшкин, из которого никакая сила и копейки не вытянет. Не
жадничай, не то прежде времени состаришься. Будь порядочным человеком, живи
сам и жить давай другим, чтоб и овцы были целы и волки сыты, как старики
говорят.
— Да-а, говорить ты умеешь — это точно, тебе адвокатом быть, а не
землеробом. Ну так вот, велю накормить тебя и дам хорошего свежего квасу,
только брось ты этот разговор насчет подписи.
— Хм-хм-хм... Ты большой шутник, Тыниссон. Уж на что Кийр шутник, а ты
дашь ему этак... очков десять вперед. Если б ты только знал, как сейчас
обстоят мои дела, ты не дал бы мне говорить и пяти минут — сразу сделал бы
то, о чем прошу, но... Жаль, что сейчас еще не могу тебе ничего сказать.
Жизнь меня крепко обломала и научила не выбалтывать все с пылу — с жару. Но
ты еще услышишь обо мне, еще услышишь... Время бежит, а счастье не минует.
Проходит порядочно времени, пока наконец, как говорится, доброе слово
вражью силу ломит. В конце концов Тыниссон уступает нажиму и, кряхтя и охая,
дает свою подпись. После этого Тоотс быстро заканчивает беседу, кладет
долговое обязательство себе в записную книжку и молниеносно исчезает.
"Везет, везет, везет! — говорит он себе по дороге в Паунвере. — Раньше не
везло, а потом повезло и везет до сих пор. Гм, теперь и шагается как-то
увереннее. Человек никогда не должен отчаиваться! Верно, Йоозеп Андреевич,
гм, а?"
В Паунвере на мельничном мосту встречаются ему два однокашника — Леста
и Кийр. Георг Аадниэль уже переоделся в воскресный костюм и, по-видимому,
тоже занят какими-то делами.
— Опять кийр! Ох черт! — восклицает управляющий еще издалека. --
ВУсюду, куда ни пойдешь, перед тобой Кийр. Ты словно побывал у Лаакмана и
дал себя отпечатать в тысяче экземпляров, как Леста свою книгу. Кийр да
Кийр! Нцу прямо-таки спасения нет от Кийра!
— А тебе-то что, дорогой соученик? Разве я тебе так мешаю и везде тебя
беспокою? Скажи-ка лучше, раздобыл подпись?
— Да, — отвечает Тоотс, скривив шею. — Раздобыл, раздобыл, женишок!
— Ну, тогда хорошо.
— Конечно, неплохо, женишок.
— Что за женишок такой? Затвердил свое. Я тебе уже сказал, что не
позволю собой играть.
— Ты и не знаешь, Леста, — упрямо твердит свое Тоотс. — Ведь это
жених. Ездил в Москву сельскому хозяйству обучаться... Потом еще у меня
доучивался... Земледелец хоть куда, только пуп да кости слабые.
— Судишь обо мне, как о быке или лошади, — презрительно бросает Кийр.
— Да-а, женихов в Паунвере хоть пруд пруди, — замечает Леста. — Я
только что был у одной своей школьной подруги, там тоже речь шла о женихе, о
замужестве и...
— У какой школьной подруги ты был? — настороженно спрашивает
рыжеволосый.
— Да у раяской Тээле. О-о, это чудесная девушка, тот, кто на ней
женится, может благодарить судьбу. Между прочим, я отнес ей свою
"знаменитую" книгу.
Леста улыбается и обменивается с Тоотсом многозначительным взглядом. Но
их приятеля Кийра охватывает вдруг страшное волнение.
— Ах так, ах так? — допытывается он. — Ах, значит, там уже
заговорили о замужестве? Хю-хю... Вот видишь, я же тебе говорил, Тоотс, чем
больше ты показываешь характер, тем больше тебя уважают. Хи-хи-и, девчонка
перепугалась, как бы я совсем ее не бросил. А я и не собирался бросать, я
только так... постращал ее чуточку, чтоб немножко поумнела. Ах так, значит?
Ну вот, а то пляши под ее дудку и выкидывай всякие штуки... Теперь сама
видит.
— Да нет, ведь... — Лесте хочется что-то сказать, но Тоотс трогает
его за плечо, покашливает и, подмигивая, подает знак, чтобы он не спорил с
Кийром; пусть рыжеволосый уверяет себя, что своим грозным выступлением он
отчаянно испугал Тээле, ибо лажены те, кто не видят и все же веруют.
В это время из аптеки выходит аптекарь; держа в руках трость и
завернутый в газетную бумагу пакетик, он медленно направляется к мосту.
Подойдя к приятелям, он пристально смотрит на Тоотса, снимает шляпу,
кланяется и говорит:
— Будьте здоровы, господин Тоотс, я желаю вам всяческого благополучия!
— Как? — удивляется управляющий, протягивая старому господину руку.
— Куда же вы?
— Куда... — отвечает аптекарь. — Этого я никак не могу сказать.
Разве вы уже забыли историю о человеке, который шел по улице с куском мыла и
веником под мышкой?
— Но вы еще вернетесь в Паунвере? Не уходите же вы отсюда навсегда?
— Все может быть, но по моим собственным расчетам я, видимо, вернусь
сюда нескоро. Во всяком случае, моя служба здесь кончилась.
— Вот как! Жаль! Очень жаль. Ну, а ваши вещи, ваше имущество остается
пока здесь?
— Почему вы так думаете? Я никогда своих вещей не разбрасываю. У меня
хозяйство не такое большое, чтобы я не мог держать его в порядке. Взгляните!
Omnia mea mecum porto!12 Если вы учили латынь, то должны знать,
что это значит.
Аптекарь вертит завернутым в газету пакетиком и тростью перед самым
лицом Тоотса.
— Вот это, — добавляет он, — это трость, а в газете — табак и
гильзы. Так какую же из этих вещей мне следовало бы, по-вашему, оставить
здесь, чтобы потом за ней вернуться?
— Ах, ну тогда — конечно, — извиняется Тоотс. — Я не знал, что у
вас так мало вещей.
— Мало? — переспрашивает аптекарь, подняв свои седые брови. — Мало?
Как на чей взгляд. Для меня этого на первых порах больше чем достаточно. А
вообще, чем меньше у человека разного хлама и рухляди, тем он счастливее;
это особенно чувствуешь в поездках. Обратите внимание и запомните, молодой
человек: на любом вокзале всегда найдется какой-нибудь ребеночек,
какая-нибудь там малышка Индерлин, которую мне придется взять на руки и
внести в вагон: а таща большой чемодан, я, чего доброго, мог бы нечаянно
толкнуть этого ребеночка к стенке вагона и сделать ему больно. Кроме того,
мне не нужно возиться с багажными квитанциями и бояться, что поезд уйдет как
раз тогда, когда я пью на вокзале свою бутылку пива. Я хочу путешествовать и
пить свое пиво в полном покое, в полком покое... а покой — самое главное в
этом мире. Или, может быть, я не прав, а?
— Нет, против этого мне нечего возразить.
— Ну, вот видите. Если у вас сейчас нет каких-либо планов, как тогда
на поле в Заболотье, неплохо было бы нам пойти распить рюмку-другую на
прощанье. Не бойтесь, я не опоздаю на поезд, я никогда никуда не опаздываю.
— Это можно, — соглашается управляющий, поглядывая на Лесту и Кийра.
— Я не пойду, мне некогда, — говорит портной, втягивая голову в
плечи. — У меня сегодня еще много дел.
— Да-да, — невозмутимо отвечает управляющий, — беги да смотри
принеси мои пять рублей, иначе я подам на тебя в суд и велю продать с
молотка свою швейную машину, если добром не уплатишь.
— Хи-и! — насмешливо попискивает Кийр. — А где у тебя свидетели? Кто
знает, что мы держали пари на пять рублей? Теперь можешь что угодно врать,
можешь выдумать даже, что я тебе сто рублей проиграл.
— Вот как? Ну что ж, делать нечего. Тогда доставь мне хоть одно
удовольствие — не попадайся мне сегодня больше на глаза. Черт знает, у меня
правая рука чешется, а это всегда предвещает приличную потасовку... почти
дружеский разговор, примерно такой, как тогда на раяском лугу.
С этими словами Тоотс поворачивается к рыжеволосому спиной и
представляет старому господину Лесту.
— И не надо, — говорит он, — пусть друг Рафаэль отправляется куда
хочет. Вместо него с нами пойдет мой школьный товарищ Леста... Ваш коллега и
писатель.
— Вот как? Коллега? — снова приподнимает брови аптекарь. — Очень
приятно! Хотелось бы на прощанье и вам сказать несколько назидательных слов.
— Я полагаю, — говорит Тоотс, беря на себя почин, — лучше всего нам
пойти к подручному мельника, это мой старый знакомый. Там и каннель есть,
Леста потешит нам душу музыкой. А-а, вот и он сам, парень с мельницы.
Здравствуй! Как живешь?
Компания направляется в комнату Мельникова ученика и здесь
рассаживается за столом и на кровати. Парень, разумеется, готов выполнить
все, что пожелают господин аптекарь и господин Тоотс. Сию минутку! Не
успевают они сосчитать до ста, как он уже снова здесь. Вскоре к обществу
присоединяется и арендатор с церковной мызы; при виде старых знакомых и
друзей его удивлению и радости нет границ. И в этот предвечерний час на
паунвереской мельнице снова произносится немало назидательных слов, немало
припоминается давних, милых сердцу воспоминаний.
x x x
В это время Кийр, полный радужных мыслей, семенит но дороге в Рая.
Ага-а! Так-так! Девица, значит, уже всполошилась! Да-да, в другой раз пусть
будет умнее, пусть не ломает комедию с солидным мужчиной. Хи-хии, Тоотс!
Тоотс "опять" в беду попал, как цыган в лужу, пускай бродит теперь по
деревне и подписи собирает! Да кто такому мошеннику и пропойце даст
поручительство! Не жаль, что ли, паунвереским людям своих денежек, чтобы
давать подпись и одалживать свои кровные рублики какому-то прохвосту,
явившемуся из России! Как знать... может быть, хутор Тоотса скоро пойдет с
молотка... Да-а, а что если взять да и откупить его? Двести рублей у него,
Георга Аадниэля, положены на свое имя в банке, у старика есть еще около
пятисот...
С такими широкими планами в голове Кийр добирается до Рая и врывается
прямо в горницу с видом победителя.
— Ну, Тээлечка, — начинает он, снимая свою узкополую шляпу, — как
поживаешь? Здравствуй! Давно с тобой не виделись, так можно и совсем друг от
друга отвыкнуть. Так когда же мы собираемся замуж выходить и свадьбу
справлять?
Несколько минут Тээле молча, испуганно смотрит на Кийра, потом,
медленно чеканя слова, спрашивает:
— Что с вами? Вы пьяны, что ли?
— Хи-хии, — смеется рыжеволосый. — Пьян, конечно, но пьян от
счастья, а не от водки и пива. Да, Тээле, теперь ты сама видишь, много ли ты
выиграла от этой канители, все равно получилось то же самое.
— Ничего не понимаю, — покачивает головой хозяйская дочь. — Если вы
не пьяны, то, наверно, стукнулись, и притом довольно крепко.
— Нет, нет, — мило улыбается Кийр. — И не стукнулся я. Я принес
весточку...
— Опять весточку! Вы все время приносите весточки, целое лето
приносите весточки. Что за весточка? Откуда? От кого?
— Хи-хии, конечно же, от самого себя, от кого же еще мне приносить. Да
ну, не будь такой сердитой, Тээле, я пришел с тобой мириться. Давай
поговорим по-серьезному: когда ты думаешь справлять свадьбу? Забудем наши
прежние ссоры, давай жить дружно. Чего нам цапаться! Я, правда, во многом
мог бы тебя упрекнуть — ну да ладно! У каждой девчонки свои фокусы, но мы,
мужчины, должны быть умнее и вовремя уступать. Давай по-деловому — когда ты
хочешь играть свадьбу?
Тээле снова покачивает головой.
— Нет, вы все-таки стукнулись. Вы так крепко стукнулись, что и сами не
помните. Но.... если вас так уж интересует, когда я собираюсь справлять
свадьбу, то... может быть, очень скоро.
— Ну вот! — весело произносит Кийр, выпрямляясь.
— Да, но только не с вами, Кийр.
— Н-не... н-не... не со мной? А с кем же?
— Это мое дело.
На несколько мгновений рыжеволосый совсем немеет. Потом он смахивает с
бровей муху, глядит на стенные часы и запинаясь спрашивает:
— Не... не с Тоотсом же?
— Именно с Тоотсом. Он — земледелец.
— Х-хэ! — с невыразимым презрением восклицает Кийр. — Тоже мне --
земледелец! Тоотс сейчас ловит по всей деревни копейки и клянчит подписи,
чтобы опять занять денег, не то хутор с молотка пойдет.
— Ну, из этой беды его выручу я.
— Да, выручите! Гм... Кроме того, он еще я мошенник. Мы с ним сегодня
пошли на пари, он проиграл мне пятерку, а теперь отказывается, не хочет
платить.
— Тогда я заплачу. Постойте, вот вам пять рублей,
— Ну да... пятерка пятеркой, но... он ведь еще и пьяница. Что вы
будете с таким забулдыгой делать? Сначала Заболотье пропьет, а потом и Рая.
Идите посмотрите, что он там творит на мельнице, в каморке у батрака. Пьют,
буянят с аптекарем, прямо смотреть страшно.
— Такие привычки он скоро бросит, дорогой Кийр. Долго это не
продлится. И все-таки он — земледелец, а не чучело гороховое, как вы.
— Как вы смеете так говорить!
Кийр выпячивает грудь и таращит глаза.
— А как вы смеете бранить моего жениха?
— Так он же мошенник и вор. Не помните разве, что он в школе с моими
пуговицами проделал?
Лицо девушки заливается пунцовой краской и, подыскивая слова для
ответа, ока беспомощно озирается вокруг.
— Лийде, иди ты наконец сюда, — зовет она обернувшись к дверям, --
избавь меня от этого субъекта!
--Что случилось? — испуганно спрашивает младшая сестра Тээле,
появляясь на пороге.
— Ничего не случилось, — бурчит себе под нос Кийр, хватает со стола
пятирублевку и удаляется, с треском захлопнув за собой дверь.
— Боже милостивый! — всплескивает руками Тээле. — И откуда только
такой взялся!
XXII
Письмо Арно
Получил, Вирве, твой короткий привет и каждый день перечитываю эти
строки. И у меня такое чувство, будто я каждый день получаю от тебя все
новые письма, все новые приветы.
Несколько дней подряд я страстно ждал от тебя новых вестей и, видя, что
не приходит ни единой строки, ощущал острую душевную боль. Теперь я уже не
жду — ничего больше не придет. Я не хочу в этом письме допустить ни одной
фальшивой нотки, ведь ты все равно рано или поздно увидела бы, как я теряю
пестрые перья, которыми украсил себя, страстно стремясь к чему-то.
Я теперь вижу яснее, чем когда-либо раньше: я обречен страдать всю
жизнь. Правда, одна частица моего "я" понимает, что на свете есть дорогие
тебе существа, ради которых стоит жить, близость которых даже доставляет
радость; я люблю, например, своих родителей, еще нежнее люблю свою бабушку,
которая мне рассказывает чудесные сказки; но другую, более требовательную
частицу моего "я" это не удовлетворяет, она жаждет большего счастья, которое
вознесло бы мою душу к солнечным высотам. Тщетность исканий и ожиданий и
составляет трагедию моей жизни; впрочем, это могли бы сказать о себе и
многие другие. Я совсем не рисуюсь, говоря: возможно, я кончу свою жизнь
очень печально. Это у меня совсем не показное, я не собираюсь ничего
доказывать, не думаю ни в чем винить ни людей, ни обстоятельства, и если это
действительно так случится, то пусть это отнесут полностью на мой
собственный счет, так же, как я сам это отношу на свой собственный счет.
Часто гляжу я на заходящее солнце, которое золотит березы на лугу, --
это всегда была близкая моей душе картина, ею я любовался еще ребенком.
Теперь я любуюсь ею, как милым воспоминанием детских лет, и чувствую, как
вместе с заходящим солнцем исчезает надежда, так же, как с годами исчезла
радость жизни. Иногда, как бы в утешение, я говорю себе: "Быть может, солнце
закатилось лишь для того, чтобы с восходом принести тебе неожиданное
счастье". Иной раз мне кажется — малейшая нежность с твоей стороны могла бы
отогнать мою печаль, но тут же охватывает меня предчувствие: капля эта
утолила бы мою душевную жажду лишь на одно мгновение, а потом снова ждали бы
меня разочарование и муки.
Так и живу я — тяжелый крест для самого себя, а возможно, и для
окружающих.
Иногда вспоминаются мне дни, когда мы мечтали о будущем, вернее, мечтал
один я, а ты слушала, улыбаясь мягко, а порой и насмешливо. Помнишь, мы
хотели отправиться в далекое путешествие, повидать чужие страны к. народы,
пожить на берегу Средиземного моря, побывать на родине Жан-Жака Руссо,
повинуясь только собственным настроениям. Наш багаж мы представляли себе
таким же легким, как легко было у нас на сердце. Нам ничего не стоило бы в
течение десяти минут покинуть место, где мы поселились на десять лет. Эта
последняя мысль принадлежала тебе, и ты очень часто ее повторяла. А потом,
помнишь, мы воображали, что ты — знаменитая певица, которую я сопровождаю в
ее триумфальном шествии по свету. С той поры я растерял немало своих пестрых
перьев. Может быть, придется их терять и в будущем. Я не мечтаю больше о
далеком путешествии вместе с тобой, но часто думаю, о еще более дальнем пут
и... где я буду один. Много всяких мыслей бродит у меня в голове в последние
дни, но зачем говорить обо всех, выскажу лучше одну, наиболее ясную, причем
нисколько не хочу тебя в чем-либо упрекать.
Предположим, наступит день, когда мы пойдем по жизненному пути
вместе... Не буду ли я и тогда шагать рядом с тобой, неся тот же крест, что
и до сих пор? Ты же знаешь, я презираю те маленькие радости, к которым ты
так стремишься. Тебе это было известно и раньше, но ты не в силах была
отказаться от них ради меня. Так расходятся наши пути. Повторяю, я далек от
мысли упрекать тебя в чем-либо; может быть, здесь ясно заявляет о себе мой
собственный эгоизм.
Я не в силах жить ни с тобой, ни без тебя. Вирве. Я знаю, что для меня
значит расстаться с тобой, но я чувствую: еще ужаснее было бы мучиться
бесконечно, следуя за тобой, как тень.
Что мне еще сказать тебе, Вирве? Или тебе уже из этих строк понятно мое
душевное состояние? Я не хотел превращать это письмо в последнюю исповедь
или рассказывать свою биографию; чтобы выяснить наши отношения, достаточно и
того, что уже сказано, а мою жизнь ты знаешь с моих слов. Как видишь,
характер мой в своем развитии не делал внезапных скачков, а повторял все тот
же мотив, который помнится мне еще со школьных лет.
И все-таки... закончить это письмо мне труднее, чем было его начать.
Мне кажется, будто вместе с последней написанной строчкой я расстаюсь п с
тобой. Снова, вижу я березы, сияющие в лучах заходящего солнца, и чувствую,
как словно коварный паук, приближается ко мне тяжелая меланхолия. Раньше я
сказал: я больше ничего не жду... Нет! Все-таки жду. Хотя бы твоего
последнего привета. Только что скрипнула дверь, кто-то вошел в дом, мне
послышались знакомые шаги. Мое шальное воображение шепнуло мне на ухо: "Это
пришла она! Именно поэтому она и не писала тебе больше, она хотела прийти
сама и звонким, шаловливым смехом отогнать твои тяжелые мысли". Конечно, ты
не пришла и не придешь никогда. Я не знаю, откуда послышались шаги; в доме
нет никого, кроме меня, и дверь, очевидно, не открывалась. Лишь последний
луч солнца играет на полу, как резвое дитя, которому неведомы ни печали, ни
мучительные раздумья.
Скоро наступит ночь — все короче становятся летние дни, — тогда я
уйду на межу, на край ржаного поля и буду смотреть на сверкающие звезды.
Иногда я спрашиваю их, не видят ли они оттуда с высоты, где сейчас моя
Вирве; иногда обманываю их, зову спуститься пониже и говорю: "Я только что
получил от Вирве письмо, не посветите ли вы мне, пока я прочту его; я не
стану долго вас беспокоить, здесь всего несколько коротких строчек..." Потом
я вынимаю из кармана твое письмо, твой привет, и лгу звездам, лгу самому
себе: "Это письмо и правда прибыло только сейчас, очень интересно, что пишет
Вирве теперь". Как-то раз я взял с собой в поле скрипку и долго играл твою
любимую мелодию. Моими единственными слушателями были звезды, ржаное поле и
коростель. Может быть, слушателей было и больше, но я их не видел; ночи
делаются все темнее. Я снова и снова повторял мелодию, которую ты так охотно
слушала, и у меня было одно желание, чтобы ты тоже услышала меня.
Может быть, ты услышала, Вирве?
Я не вернусь больше в город, как возвращался каждую осень. Хочу уехать
подальше от родных краев; может быть, новые впечатления заглушат боль,
которую здесь я не в силах терпеть. Может быть, когда-нибудь вернусь и жизнь
моя растворится в серой обыденщине, и не будет никакого трагического конца.
Все возможно, ибо я наверняка растеряю в странствиях свои пестрые перья. Но
что бы со мной ни случилось, пусть это считают только моим личным делом. Не
думай, что этим письмом я хочу вызвать в тебе сочувствие. Нет, письмо это не
просит о сочувствии ко мне, так же, как и не упрекает ни в чем тебя; оно
лишь должно правдиво рассказать тебе о том, что происходит сейчас в моей
душе. Вот и все.
Сожги это письмо, Вирве, все равно - прочтешь ты его до конца или нет.
Это письмо - только для тебя.
Будь здорова!
А. Т.
XXIII
Хозяева Заболотья — старый и молодой — отправляются в город,
переписывают хутор на имя Йоозепа, получают ссуду и покупают сеялку, которую
младший Тоотс уже заранее присмотрел. Между прочим, управляющий покупает
также некую золотую вещицу для Тээле. "Вроде бы пригодится", — говорит он
себе с усмешкой и бережно прячет подарок во внутренний карман. Навестить
Киппеля ему в этот раз некогда, зато он проводит часок со стариком в пивной,
толкует с ним о том, о сем и как бы мимоходом говорит:
— Ну, если попутный ветерок еще продержится и никакой штуки не
выкинет, скоро приведу тебе в дом сноху.
— Откуда ты ее раздобыл? — резко спрашивает отец, отставляя недопитый
стакан с пивом.
— Да оттуда же... с горки... из Рая.
— Так, так... Уже и уговор, значит, есть?
— Почти.
— Хм, хм. Девушка славная, ничего не скажешь. У старика деньжата тоже
водятся. Постой-ка, возьмем еще бутылку, оно ведь все едино — выехать на
полчаса раньше или позже. Дайте-ка нам, хозяюшка, еще одну... Н-да, Тээле
эта или как ее там... она девка хоть куда. С этим делом я согласен. Но она
же, кажется, просватана за сына старого Кийра... бабы говорили.
— Была просватана, а теперь уже нет.
— Гм-гм... Быстро же у девчат это делается — то одно, то другое.
Ничего не скажешь. Матери тоже расскажи эту новость, когда домой вернемся.
— Ну да, матери можно, а другим ни слова не скажу, пока дело совсем не
уладим.
Дома Тоотс принимается за работу с еще большим рвением, чем раньше. От
загара он становится черным, как бес, и о России больше и не помышляет.
Теперь он в Заболотье полный хозяин, приказания отдает уже без колебания,
работу ведет твердо и уверенно. С сенокосом давно покончено, сейчас убирают
хлеб, и урожай обещает быть если и не очень богатым, то во всяком случае
приличным. Породистые поросята выросли и отъелись. Правильный уход сделал
свое: коровы стали давать больше молока; не один жестяной бидон катится
теперь в "молочную крутилку" в Рая, принося добавку в хозяйскую кассу.
Вообще Тоотс может быть вполне доволен своими летними трудами. Соседи уже не
поглядывают в сторону Заболотья с презрительной усмешкой, а покачивают
головой, говоря:
— Да-а, там работают как полагается. Из этого парня со временем будет
толк.
Так приближается осень. Старый хозяин день ото дня все больше дряхлеет
и в дождливую погоду даже, во двор не выходит. Теперь он сидит целыми днями
на толстом березовом чурбаке, посасывая свою трубку и подбрасывая в плиту
хворост. Иногда берет со стены доску и режет на ней листовой табак. Вот и
почти вся его работа.
А молодой хозяин, как только выпадет свободное время, корчует вместе с
Либле пни. Время от времени из Рая приходят "страшные" письма, в которых
угрожают прекратить с ним всякое знакомство, если он сегодня же не покажется
па горизонте. Таких писем у него уже собралось в записной книжке немало.
Иногда в обеденный перерыв он вытаскивает их из кармана, раскладывает на
столе в своей комнатушке и загадочно усмехается.
— Чудачка! Только мне и дела, что бегать в Рая.
Однажды молодой хозяин — так теперь в Заболотье называют Йоозепа --
трудится вместе с Либле на лесной вырубке. Звонарь закуривает от костра
цигарку и хитро подмигивает Тоотсу. Молодой хозяин это прекрасно видит, но
продолжает, тяжело отдуваясь, работать. Через некоторое время повторяется та
же история.
— Что это значит? — спрашивает наконец управляющий.
— Ну, — отвечает Либле, — кое-что да значит. А молодой хозяин сам
все скромничает да помалкивает, будто ничего и не случилось.
— А что ж такое случилось?
— Н-да... время бежит, а счастье не минует.
— Ладно, не минует, ну и что?..
— Новостей в Паунвере — хоть отбавляй, по всей деревне звон идет, а
сам-то молодой хозяин как в рот воды набрал.
— Это почему? — спрашивает улыбаясь Тоотс.
— Откуда я знаю, почему. Может, загордился. Не верится, правда, чтобы
господин Тоотс чваниться стал, но... поди знай! Да-аа... Ну что ж, дело-то
обернулось так, как ему и следовало. Разве я... Разве зря я столько раз
говорил...
— Очень интересно, — с невинным видом произносит Тоотс, — что это за
новость такая? Вечно у тебя такой разговор — вокруг да около, не поймешь,
что ты, собственно, хочешь сказать.
— Да чего там понимать, — посмеивается Либле. — Дело простое, ясное.
Вот женка моя никогда не верит тому, что я говорю. Сама болтает всякое,
мелет что попало, а как я чего-нибудь такое же скажу — так только и
слышишь: вранье! Сегодня утром схватился было за хворостину — терпенье
лопнуло, дай, думаю, всыплю ей разок, А она сразу на попятный: "Все может
быть, и чего тебе из-за этого драться".
— Смешно!
— Ничего смешного тут нету. Есть другие дела, и впрямь смешные. Вот
хоть насчет барышни Эркья или Эрнья, той, что здесь на нашем поле зонтик
свой сломала...
— Ас ней что?
— Никак ее из Паунвере не вытащить, сам папаша за ней из России
приехал. Сперва было ей все скучно да скучно, а как с тыукреским Имеликом
подружилась, так скучать и забыла. Черт его знает, вон какая силища у этой
самой любви!
— Ну хорошо, а далеко ли это дело двинулось?
— Далеко! Все в том же самом Паунвере. Девушка уперлась — и ни в
какую, об отъезде в Россию больше и слышать не хочет. Пускай, мол, старик
берет с собой Имелика — тогда и она поедет.
— Гм... Это и в самом деле смешно.
— Ну, а старик-то, старый господин Эрнья, пошел, говорят, один раз в
Тыукре. "Оставь, — говорит, — девчонку в покое!" А Имелик ему: "Не
оставлю! Выдавай дочь за меня!"
— Ну, ну?
— Да ничего. Долго они будто бы меж собой толковали, да я же при том
не был, не знаю. А дома — это кистерова кухарка рассказывала, — так вот,
дома как обхватила барышня папашу за шею, и плачет, и просит, и ластится к
нему! Даже кухарку за дверью слеза прошибла: и чего. Думает, старик этот так
ее мучает! Барышня ведь хорошая такая: то на чай даст, то другим чем одарит
кухарку, все готова отдать, что есть за душой. Ну, тут кухарка одним духом
— к кистерше: "Подите хоть вы помогите барышне, пусть бы исполнилось ее,
бедненькой, желание. Чего вы ее мучаете, послушайте, до чего жалостно
плачет". Ну, у кухарки после этого глядишь, опять новое платье, и все такое.
— Уломали, значит, старика?
— Видать, что так. Барышня потом, говорят, и прыгала и визжала, как
ошалелая, и папашу своего целовала, и тетку, а больше всего — кухарку.
— Да, да, — покачивает головой Тоотс, — Имелик — парень крепкий.
Славный парень, ничего не скажешь!
— Парень, известно, крепкий, гляди, как сумел барышню в свои сети
заманить, — только держись! Вот я и говорю — как пойдут здесь в Паунвере
все эти свадьбы, так мне с ними со всеми и не справиться. В колокол звони
без передышки, пей да гуляй без конца, без краю! А впрочем, как знать — все
ли меня на свадьбу-то позовут, этакого старого крота... Н-да... что это я
хотел сказать... Ну, уж господин Тоотс, думаю, позовет, по старому
знакомству и дружбе.
— Гм-гм, — бурчит Тоотс, — вот куда ты метишь все время. Ему уже,
видите ли, все известно.
— Господи боже мои, все Паунвере гудит, так как же мне не знать!
Пасторова Лийза да служанка из корчмы мечутся по деревне, как собаки, снуют
туда-сюда, будто ткацкие челноки, всех пытают: "Слышали, слышали?" Эх,
молодой хозяин, да разве в Паунвере что-нибудь утаишь! В Паунвере разведают
тайну даже там, где ее вовсе и не было! А этого ведь надо было ожидать. С
Имеликом могло по-всякому обернуться, а ваше дело было верное.
— Думаешь, верное. Ну, если уж в Паунвере все как на ладони, не
скажешь ли мне, что поделывает теперь Георг Аадниэль Кийр?
— Георг Аадниэль Кийр... — покачивает головой Либле. — Этого парня
наши глаза, пожалуй, и не увидят больше. Как этакий стыд да горе пережить?
Кому этот погорелый жених посмеет на глаза показаться? Я его давно уже не
видел и, может, до самой смерти так и не увижу.
— Н-да... — бормочет Тоотс, окидывая взглядом вырубку.
На несколько минут воцаряется тишина, затем молодой хозяин вытягивает
шею, пристально смотрит в сторону хутора и вдруг разражается смехом:
— Хм-хм, пум-пум-пум, смотри, кто идет.
Либле сдвигает шапку на затылок, вытаскивает изо рта цигарку и смотрит.
— Тьфу, пропасть! — сплевывает он. — Это же Кийр. Вот тебе — до
смерти не увижу! А он тут как тут! Ну, теперь прямо не терпится узнать, что
ему тут надобно. Смотри-ка, даже на вырубку за нами приперся. Дело, видно,
спешное.
— Ну, здравствуйте! — неожиданно звонким голосом восклицает
рыжеволосый, подходя к ним. — Бог в помощь!
— Спасибо, дорогой портняжных дел мастер. Вы, верно, опять нам
помогать пришли, как летом, камни катать?
— Нет, — улыбается Кийр. — Нет, дорогой звонарь. Корчуйте сами свои
пни и делайте с ними что хотите, мне теперь некогда. Мне бы немного с
дорогим однокашником потолковать.
— Чего тебе еще? — угрюмо спрашивает Тоотс.
— Как это — еще? — хихикает Кийр. — Когда это мне "еще" чего-нибудь
от тебя было нужно? И сейчас мне ничего не нужно, наоборот, я сам тебе
принес... хорошую штуку. Вот, возьми, дорогой мой соученик Йоозеп Тоотс.
Здесь, в этой книжке, описаны все твои похождения в школьные годы. Всего
тут, конечно, не найдешь, но если я когда-нибудь встречусь с этим самым
Лутсом, расскажу ему еще немало всяких вещей — пусть запишет. На, возьми,
дорогой мой соученик, читай! Один экземпляр я послал в Рая.
— В Рая! — восклицает молодой хозяин, робко беря в руки книгу. — А
туда зачем?
— Хи-хии! — усмехается Кийр. — Пусть все Паунвере читает и знает,
какой пакостник ты был в школе. Хи-и, у меня их тут еще штук пять, все
раздам по деревне.
— Чертов подлец, — злится Тоотс. — Либле, будь добр, дай ему
хорошенько головешкой.
— Ну-у, зачем же? — пятится Кийр. — Зачем? Тут же очень забавные
историйки... Кентукский Лев... История с пуговицами... Как плот затонул...
Как Тээле заманили в речку... хи-хи... насчет Либле тоже там есть.
Почитайте, почитайте, сами увидите. Больше всего там про Тали, но о нем --
только хорошее. Про Тыниссона тоже гворится.... Но самый главный --
Кентукский Лев. Хи-хи, Кентукский Лев! Посмотрим, что Тээле об этой штуке
скажет.
— Верно, черт его дери, есть тут мое имя, — говорит Тоотс,
перелистывая книгу. — Гляди, Либле! Читай: "История с Йоозепом Тоотсом
кончилась тем, что его все же оставили в школе, но с условием, что он бросит
свои приказы, сколько бы их у него ни было в запасе и будет вести себя
по-человечески". Видишь, видишь, смотри-ка дальше! "Тоотс обещал сделать
все, что будет в его силах. На другой день в школе он не смог как следует
сидеть па парте". Вот черт, ну и рассказ! Постой, постой, час от часу не
легче. "Он вертелся и извивался, словно червяк на крючке. И когда товарищи
стали расспрашивать его, в чем дело, он сказал им, что на заду у него
вскочил здоровенный чирей". Смотри, смотри, Либле! А вообще-то интересно...
хоть бери да сам читай. Ну да, я знал, что такая книга печатается, но не
думал, что там такое наворочено. А ты Кийр, пес этакий, рад стараться --
разносишь их повсюду. Кидай сейчас же всю связку в огонь!
— Хи-хи, — отскакивает подальше Кийр. — Не брошу, они стоят
шестьдесят копеек штука.
— Смотри, Либле, — читает Тоотс дальше. — "Но тут нашлись злые языки
— кое-кто готов был даже поклясться, положив руку на индейский лук, что
чирей этот — не что иное, как узоры, которыми старик Тоотс разукрасил зад
своего сына. Как бы там ни было..." Ой, ой, ой! Ну его к лешему, этого
Лаакмана и все это печатное дело! "...разукрасил зад своего сына!" Сейчас же
брось связку в огонь, Кийр!
— Хи-хи-хи! — прыгает Кийр вокруг костра со связкой книг. — Узор!
Узор! Посмотрим, что Тээле скажет?
— Вот, вот, вот! — Тоотс, перелистывая книжку, наталкивается на
другую главу: — Хм-хм-пум-пум-пум... "Звонарь паунвереской церкви был
довольно странный человек. Вечно он что-нибудь продавал; если нечего было
продавать, разыгрывал что-нибудь в лотерее". Хм, хм, пум-пум! "...а когда и
для лотереи ничего под рукой не оказывалось, он уходил в кабак, напивался и
лез в драку. Один глаз ему во время драки уже выбили, другой, правда, был
еще цел, но кое-кто говорил: "Долго ли он у Либле удержится, скоро вылетит и
этот. Либле дай хоть сотню глаз, все равно через год ни одного не
останется". Ой, ой, ой! Ну, Либле, вот так книжка! Я и не знаю, что нам
теперь делать. Не знаю, поможет ли это, если мы тут же убьем Кийра. Как ты
думаешь?
— Да что вы! — говорит Кийр, продолжая прыгать. — Зачем меня
убивать, не я же эту книгу написал. Подите убейте Лутса.
Либле берет книгу и рассматривает ее со всех сторон.
— "Весна", часть первая... Книжка как книжка... Часть первая... Вот
как, часть первая... Значит, он еще и вторую напишет, дорогой хозяин.
— А ну покажи!
— Да, да, часть первая, — поясняет Кийр, — мы прочли ее дома от
корки до корки. Интересно, успела уже Тээле ее прочесть?
— Пропали мы с тобой, Либле, — грустно покачивая головой, замечает
Тоотс.
— Ну-ну, как же это мы пропали, когда мы уже в книге пропечатаны, --
рассуждает Либле. — Мы, значит, довольно-таки важные люди вроде Яннсена и
Якобсона, ежели про нас уже книги пишут. Ничего, пускай пишет, только бы не
очень завирался. Узоры... Ну и что ж такого? Узоры-то у нас у всех на заду
когда-то были. А что одного глаза у меня нет — это правда. И выпиваю я тоже
— и тут никакого вранья. Насчет драки — так в последнее время я особенно в
драку не лезу. Ну да ладно, пускай пишет!
Вскоре Кийр, хихикая и выпячивая один бок, удаляется, то и дело
оглядываясь на остающихся: рассерженный Кентукский Лев, чего доброго, может
и впрямь запустить ему в спину горящей головешкой. Но опасения его напрасны,
Тоотс с озабоченным видом сидит на пне и даже не смотрит вслед школьному
приятелю.
Ух, дьявольщина! Сейчас, когда дело уже, так сказать, на мази, именно
сейчас припуталась эта трижды проклятая книга со своими узорами! Так вот
она, седьмая книга Моисеева, которую он разыскивал! Кто знает, что Тээле
скажет и как поступит, когда прочтет все эти двадцать три главы; весьма
возможно, что она в последнюю минуту откажется от этакого разрисованного
узорами жениха. Тогда и будут они — Тоотс да Кийр — два сапога пара. И
смогут они друг над другом подтрунивать и злорадствовать сколько душе
угодно. Но, разумеется, он, Тоотс, не вынесет такой комедии. Тут же
навострит лыжи, подается в Россию и больше никогда уже не покажется в
Паунвере.
x x x
Сказав, что у него есть дела дома, Тоотс оставляет звонаря
на вырубке, а сам быстрым шагом направляется в Заболотье. Но в Заболотье он
не задерживается, шагает прямо в Паунвере, а оттуда дальше, через
кладбищенский холм, по дороге, ведущей к хутору Рая. Здесь ему начинают
лезть в голову самые мрачные мысли: а может быть, он вообще в последний раз
идет сейчас на хутор Рая. С сильно бьющимся сердцем останавливается он перед
дверью горницы и несколько секунд прислушивается. В комнате кто-то читает
вслух, и чтеца то и дело разбирает смех; кто-то другой, видимо, слушатель,
тоже все время фыркает.
— Будь что будет, — бормочет Тоотс и распахивает дверь.
Его встречают раскаты звонкого смеха. Тээле сидит на диване и читает
своей сестре "Весну", часть первую.
— Ну! — смеясь восклицает Тээле. — Ты вовремя поспел, Йоозеп! Мы как
раз сейчас читали такую смешную книгу, что...
— Знаю... — нехотя отвечает Тоотс.
— Знаешь? Откуда ты так быстро узнал? Неужели Кийр...
— А то кто же, конечно, Кийр. Кийр раздает эту книгу бесплатно по
всему Паунвере.
— Вот дурак! — Хозяйская дочь снова прыскает со смеху. — Неужели он
и в самом деле думает, что этим кому-нибудь насолит? Ха-ха-ха! Я ему очень
благодарна за этот подарок. Иди сюда, Йоозеп, что ты такой надутый? Подумай,
Лийде, Кентукский Лев недоволен, что о нем пишут! Ха-ха-ха! Не будь чудаком!
Иди сюда, садись рядом со мной, я тебе почитаю. Мы уже почти всю книгу
прочли, но готовы начать сначала. Иди сюда!
Тээле усаживает своего все еще хмурого жениха рядом с собой, кладет
левую руку ему на плечо и, держа книгу в правой, начинает заново с первой
страницы:
— "Когда Арно с отцом вошли в школу, оказалось, что уроки уже
начались..."
Примечания:
1 - Опманами называли в народе управляющих баронскими имениями.
2 - Народное поверье гласит: измученные непосильным трудом, эстонские
крестьяне от усталости засыпали в церкви во время молитвы; сатана пытался
возможно большее число спящих записать в свой список, а так как их было
много, то черту приходилось растягивать лошадиную шкуру, на которой он
записывал имена "грешников".
3 - Таара - божество древних эстонцев. Городом Тары называли Тарту.
4 - А карбл (еврейск.) - рубль.
5 - Искаженное немецкое ganze - вся.
6 - Здесь Тоотс, видимо, перепутал эпоху, в которую жил и творил
известный эстонский писатель Юхан Лийв, с эпохой религиозного писателя
Георга Мюллера (он же Моллер, 1575-1608).
7 - Jaw
