Оскар Лутс. Лето
страница №3
... Тоотс подносит руку к глазам, вглядывается в это удивительное зрелищена гребне холма и ощущает желание поскорее куда-нибудь исчезнуть. Беспомощно
оглядевшись несколько раз вокруг, он делает даже движение, будто собирается
пойти на кладбище, но все же остается на месте. Если он не сразу узнал этого
человека, это еще не значит, что тот его не узнал. Во всяком случае,
прятаться бесполезно, да уже и поздно. Лицо человека там, наверху, сияет на
солнце, как позолоченный орех на рождественской елке, его действительно
трудно узнать, но самого Тоотса сверху видно так же ясно, как он сам видит
сейчас людей, направляющихся к церкви.
— Добрый вечер, Аадниэль! - восклицает усмехаясь Тоотс, когда человек
подходит поближе.
Кийр отвечает сразу же длинной и путаной фразой, из которой Тоотсу
понятны лишь отдельные слова; слова эти - "вчера" и "сегодня опять", все
остальное слилось в неясное бормотанье. При этом на лице Кийра нельзя
прочесть особой радости по поводу новой встречи со школьным товарищем.
— Как ты сюда попал? - спрашивает его Тоотс.
— Как попал... Так же, как ты попал, так и я попал. Пришел.
— Гм... - замечает Тоотс. - Чего ты такой злой?
— А, да что там - злой... - отвечает Кийр, размахивая тросточкой. - С
тобой же вообще нельзя... Целый день сегодня проболел, сейчас вышел
немножко... проветриться. Ходил на могилу бабушки.
— Вот чудо! - вскрикивает Тоотс. - Точь-в-точь, как и я. Я то же
самое... И тоже пришел на могилу бабушки. А теперь куда бредешь?
— Куда? - хмуро отвечает Кийр. - Куда же мне идти, как не домой.
— Ага-а! - живо отзывается Тоотс. - Ну и иди себе домой. До свидания!
А я схожу на могилу бабушки и оттуда тоже домой. До свиданья, будь здоров,
Аадниэль!
Школьные приятели расстаются. Кийр спускается с холма, а Тоотс спешит
на кладбище, словно боясь опоздать на могилу бабушки. За воротами он
останавливается и подозрительно глядит вслед ушедшему.
— Удивительное дело! - говорит он себе. - Где же, собственно,
похоронена его бабушка, если он разыскивал ее могилу на шоссе? Шут его
знает, этого рыжего!
Тоотс грызет ногти и с нетерпением ждет, пока соученик его отойдет
подальше. Затем украдкой выходит из-за ворот и, подобно библейскому Лоту, не
оглядываясь назад, бежит через горку. Когда он спустя некоторое время все же
на минуту оборачивается, то к ужасу своему замечает, что рыжеволосый
крадется следом за ним. Долговязый слизняк этот успел уже почти настигнуть
его, так что о бегстве нечего и помышлять.
"Как этому бесу удалось меня так быстро нагнать?" - проносится в голове
у Тоотса обидная мысль. И хотя игра проиграна, ему все-таки хочется
предпринять еще одну попытку. Он шагает обычным шагом, делая вид, будто и не
замечает, что за ним по пятам, размахивая тростью, мчится Кийр. Затем Тоотс
резко оборачивается и останавливается.
— Так я и думал, - бормочет он про себя, - бежит. Ну и пусть, -
добавляет он тут же, - теперь надо пойти ему навстречу и спросить, за кем
он, собственно, гонится.
Кийр в это время убавляет шаг и поглядывает назад, на кладбище, с таким
видом, словно ему нет никакого дела до Тоотса.
— Ты же собирался домой, - спрашивает его Тоотс с другой стороны
шоссе.
— Ну да, - отвечает Кийр краснея. - Я и пойду, но я забыл на могиле
бабушки книгу.
— Господи боже мой! - восклицает Тоотс. - Так чего же ты сюда явился?
Могила-то ведь на кладбище.
— Ну да, на кладбище, но я пришел поглядеть, может, я книгу выронил
где-нибудь здесь.
— А-а, - тянет Тоотс и шарит по земле глазами. - Что-то не видать ее
нигде... А не помнишь ли, Аадниэль, ходили мы вчера на кладбище?
— Вчера? - Кийр искоса смотрит на Тоотса и покачивает головой. - Нет,
вчера мы сюда и близко не подходили. Но тебе, Йоозеп, правда, очень хотелось
сюда подняться.
— Чего ты болтаешь? Не может этого быть!
— Да, да, тебе хотелось пойти на хутор Рая.
Кийр морщит лоб и усмехается уголками рта, выражая этим не то
сожаление, не то упрек, а может быть, и то и другое вместе.
— На хутор Рая! - удивляется Тоотс. - Я - на хутор Рая! Чего я там
забыл?
— Вот этого я не знаю, - отвечает Кийр, втягивая голову в плечи. - Но
тебе хотелось туда пойти. Не заартачился бы Имелик, так ты бы и пошел.
— Вот так штука! Да нет! Ты врешь! - снова сомневается Тоотс. Голос
его как-то нелепо дребезжит и, меняя тон, неожиданно переходит в бас.
— Вру! - злится Кийр. - Очень мне нужно врать. Ты и правда ничего не
помнишь?
— Не помню.
— Тогда ты, значит, и того не помнишь, что мы собирались в воскресенье
встретиться у церкви, чтобы пойти к кистеру.
— К кистеру? Ага! Нет, нет, нет, погоди, это я помню. Мне об этом
Имелик еще у ворот нашего дома напомнил.
Тоотс покручивает свои рыжеватые усики, играет хлыстом и бросает взгляд
в сторону церкви.
"Вот кикимора, - думает он, - как запомнил все, что было вчера! Сам был
пьян вдрызг, ходил кособоко, а сейчас гляди - выкладывает как по писаному.
Во всяком случае, теперь ясно, что там я вчера не был. И это очень хорошо,
что Имелик заартачился".
Наступает пауза. Кийр кончиком трости чертит на песке свою фамилию,
вырисовывает рядом с ней какой-то цветочек, вздыхает и поглядывает в сторону
хутора Рая, где среди других строений четко выделяется красивый жилой дом.
Но вдруг взгляд его становится пристальным, маленькие, как булавочные
головки, глаза расширяются и веснушчатое лицо заливается густой краской.
— Что там такое? - спрашивает Тоотс, заметив, как изменилось лицо у
Кийра. Сдвинув шляпу на затылок, Тоотс подносит руку к глазам и по примеру
своего собеседника всматривается в ту же сторону.
— Да нету там ничего, - отвечает Кийр, делая равнодушное лицо.
— Как это ничего нету? - допытывается Тоотс. - А чего ж у тебя нижняя
челюсть затряслась?
— Мне холодно.
— Холодно? Кому же сейчас холодно! Хо-хо-хо! Ему, видите ли, холодно!
Тоотс снова приставляет руку к глазам и внимательно всматривается.
— Кто-то идет, - произносит он наконец. - И если не ошибаюсь, женщина.
— Возможно, - безучастно отвечает Кийр. Но уголки рта его кривятся.
Трудно сказать, хочет ли он этой гримасой скрыть приступ смеха или же это
просто вымученная улыбка. Приятели снова умолкают. Несмотря на долгие годы
разлуки, разговор между ними как-то не клеится. Раза два Тоотс, правда,
делает попытку подойти к Кийру поближе, протягивает руку к пуговице его
сюртука и улыбается, словно ему хочется о чем-то спросить, но так и
произносит ни слова. Кийр топчется на своих длинных, тощих ногах, то и дело
опираясь на трость. Затем он делает несколько шагов по дороге к хутору Рая,
но, заметив, что Тоотс собирается идти туда же вместе с ним,
останавливается.
— А твоя книга! - восклицает Тоотс.
— Ах да! - отвечает Кийр, глядя на него исподлобья.
Приятели шагают к воротам кладбища и здесь снова задерживаются. Кийр
хмурит брови, что-то про себя бормочет и энергичным шагом направляется к
церкви, видимо, твердо надеясь таким образом избавиться от Тоотса.
Но от школьного приятеля не так-то легко отделаться.
— А твоя книга! - шагая за ним, напоминает Тоотс. Как проклятие, ходит
он за ним следом, похлопывая себя хлыстом по голенищам. - Пойди возьми свою
книгу на могиле бабушки. А то куда ты, дурень, без книги пойдешь? Сегодня -
книга, завтра - книга, так даже большая библиотека не выдержит. Иди, неси с
бабушкиной могилы свою книгу.
Кийр поворачивает назад. Он, кажется, вообще потерял способность
что-либо решать. Куда бы он ни ступил, всюду за ним следует этот палач в
шляпе с перышком! А барин из России, напротив, чувствует себя хозяином
положения. Он отворачивается и хохочет, как бес, над растерянностью Кийра.
— Чудесная погодка, Аадниэль, не правда ли? Пум-пум-пум-хм-хм-хм!.. -
спрашивает он, давясь от смеха.
Один бог знает, как долго продолжалась бы вся эта возня на
кладбищенском холме, будь у наших школьных приятелей достаточно времени,
чтобы в соответствии с обстоятельствами проявить все свои таланты. Но
личность, приближавшаяся к кладбищу со стороны хутора Рая, тем временем
подошла уже довольно близко, и появление ее вносит некоторую ясность в
запутанную ситуацию. Личность эта оказывается белокурой молодой девушкой.
Кийр откашливается и с почтительного расстояния отвешивает ей поклон.
IX
Молодая девушка приближается медленно, смиренно потупив взор. Так
шествуют в монастырском саду монахини перед вечерней молитвой. Почтительное
приветствие Кийра остается даже незамеченным, и рыжеволосый вынужден раза
два нервно кашлянуть, чтобы как-то скрыть сове смущение. Лишь поравнявшись с
молодыми людьми и после того как Кийр снова снимает шляпу, девушка поднимает
наконец глаза, глядит на кланяющегося Кийра и улыбаясь кивает головой. В
этот момент приподнимает свою украшенную пером шляпу и Тоотс, причем круглые
глаза его выражают испуг.
Девушка останавливается и пристально, в упор глядит на Тоотса. Хотя у
того сейчас такое чувство, словно в глаза ему попал песок, он мужественно
выдерживает этот взгляд. Под конец он даже улыбается и поглаживает свои
рыжеватые усики.
— Бог ты мой! - восклицает девушка. - Да ведь это же... это же
Тоотс... господин Тоотс.
— Да, да, - отвечает он. - Я и есть. И, если не ошибаюсь, вы
барышня... барышня Тээле... с хутора Рая.
— Совершенно правильно!
Бывшие соученик и соученица радостно подходят друг к другу и
обмениваются рукопожатием. Кийр извивается, вертится вокруг них волчком и
сопит за спиной у Тоотса до тех пор, пока девушка наконец не замечает его и
здоровается. Но Кийра она приветствует как бы мимоходом, словно мирясь с
неизбежным злом, и в то же время не отрывает взгляда от Тоотса.
— Как вы изменились! - удивляется Тээле. - Так повзрослели и
возмужали, вас прямо не узнать. Не будь здесь господина Кийра, я, наверное,
прошла бы мимо... Нет, это поразительно! А ведь не так уж много времени
утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз.
— О, все-таки! - с вежливой улыбкой отвечает Тоотс. - Добрых несколько
лет миновало. Да и вы изменились, барышня... барышня Тээле. Ей-ей, доведись
мне встретить вас где-нибудь в России... я бы вас не узнал, я в это убежден.
— Но как вы очутились здесь, в нашем краю?
— Так просто... взял да и приехал... Может случиться, вообще останусь
на родине, буду хозяином в Заболотье.
— Но это же чудесно! - откликается Тээле. - Родине так нужны
образованные люди, образованные земледельцы. Обязательно оставайтесь у нас,
господин Тоотс.
— Но у него в ногах исиас, - попискивает из-за спины Тоотса Кийр. -
Ему сначала вылечиться надо.
Фраза эта крапивой обжигает душу Тоотса, угрожая расстроить так
прекрасно завязавшуюся беседу. Именно теперь барину из России становится
вдруг ясно, что некоторые люди созданы лишь для того, чтобы служить обузой и
помехой своим ближним. Примерно ту же истину незадолго до этого открыл для
себя и Кийр и сейчас с особой остротой ощущает ее непреложность.
— Что вы сказали, господин Кийр? - спрашивает Тээле.
— Хи-хи! - кисло улыбается в ответ Кийр. - Исиас, исиас!
— Что это значит? - снова спрашивает Тээле и почему-то краснеет. В то
же время по ее миловидному лицу пробегает тень недовольства.
— Нет, я и правда не понимаю, что господин Кийр хочет этим сказать, -
произносит Тоотс, покашливая и косясь на своего приятеля. И прежде чем тому
удается что-то разъяснить, Тоотс вновь подхватывает прерванную нить
разговора.
— Разумеется, вы правы, барышня Тээле, - говорит он. - Родине нужны
образованные земледельцы, в этом не может быть сомнения, но... Видите ли,
земли маловато. Заболотье чересчур крошечное, чтобы... Вот если бы прикупить
еще земли, можно бы использовать и новейшую сельскохозяйственную систему, ну
а так... Кто его знает...
— Ах, бросьте, - возражает Тээле. - Не такой уж и маленький хуторок -
ваше Заболотье.
— Да, но он весь в догах, - снова вмешивается Кийр, сочувственно
покачивая головой.
За эти слова Тоотс готов был бы до тех пор дуть на светильник жизни
Кийра, пока тот совсем не погас бы. И он сделал бы это спокойнейшим образом,
без всякой душевной борьбы, почти так же просто, как он выпивает свой
утренний кофе. Но присутствие Тээле удерживает его от резких мер против
обидчика. Переступая с ноги на ногу, он как бы нечаянно наступает Кийру на
мозоль, невнятно бормочет "pardon" и закуривает папиросу.
— Долги ничего не значат, - замечает после долгого молчания Тээле. - С
долгами можно постепенно расплатиться: если хутор привести в порядок, он
станет и больше дохода приносить. Не правда ли, господин Тоотс?
— Разумеется, - отвечает Тоотс. - А когда говорят о земледелии, то
людям, которые в своей жизни ничего кроме ножниц и утюга не видели, лучше бы
помалкивать.
Лицо Кийра заливается краской, и он с таким рвением начинает вертеть
блестящую рукоятку своей тросточки, словно хочет совсем ее отломать. Тээле
понимает, что между бывшими школьными приятелями пробежала черная кошка, и
меняет тему разговора.
— А куда вы сейчас собрались? - спрашивает она, обращаясь одновременно
к обоим собеседникам. И, она добавляет: - Если ничего спешного у вас нет и
вы свободны, пойдемте к нам, в Рая, посидим немного, попьем чайку и
поболтаем. У нас ведь столько общих воспоминаний и общих знакомых, вряд ли
нам будет скучно.
Несмотря на вражду, Кийр и Тоотс, услышав такое приглашение,
вопросительно переглядываются, как бы спрашивая совета друг у друга.
— Но ведь вы сами собрались куда-то, - после короткого раздумья
начинает Тоотс. - Не помешаем ли?
— Ах, да что вы! - отвечает девушка. - У меня не такие уж важные дела,
могу пойти и завтра и послезавтра, все равно когда.
— С превеликим удовольствием, - бормочет тогда Тоотс, и все общество
направляется на хутор Рая. Время от времени Тоотс украдкой поглядывает на
пышные волосы Тээле: заплетенные в тугие косы, они как бы венцом украшают
голову девушки.
С прошлых времен ему помнится, что Тээле была чуть курносенькая; но
сейчас он в корне изменил свое мнение и даже убежден, что никогда в жизни не
видел такого прекрасного носа. Глаза у девушки остались такими же
ярко-голубыми, но теперь они большущие, не такие, как представлял их себе
Тоотс. Взгляд школьного приятеля скользит к ее плечам, на которые наброшена
синяя газовая косынка. Тоотсу вдруг вспоминается, что в ту школьную пору он
почему-то всегда думал, будто Тээле так на всю жизнь и останется
приземистой, невысокой девчонкой; но теперь он с удивлением замечает, что у
девушки прекрасная фигура и рост выше среднего. Конечно, высокие каблучки
лакированных туфель делают ее чуть более высокой, но и без них у Тээле
хороший рост. Белые холеные руки девушки позволяют заключить, что хозяйская
дочка с хутора Рая не обременят себя крестьянской работой.
Кийр семенит то рядом с Тоотсом, то позади него, пытается даже иногда
втиснуться между Тээле и Тоотсом, но управляющий каждый раз пресекает
подобные попытки, резко взмахивая хлыстом между Тээле и собой. В конце
концов бедняге Аадниэлю становится ясно, что хоть он здесь по счету и
третий, но на самом деле превращается в пятое колесо в телеге. Тогда он
принимается громко сопеть, ожесточенно сбивает тросточкой репейник у обочины
и бормочет что-то невнятное себе под нос - словом, ведет себя так, что даже
Тоотсу становится за него неловко. Тоотс вновь мысленно призывает на помощь
сверхъестественную "силу", которая убрала бы у него сбоку или из-за спины
эту сопящую жердь и уволокла ее куда-либо, где ей пришлось бы несладко. Но,
видимо, "сила" эта и сейчас занята более серьезным делом и ей некогда
возиться с рыжеволосыми существами на кладбищенском холме.
— Вы все это время жили в России, господин Тоотс? - спрашивает по
дороге Тээле.
— Да, все время.
— Почему не приезжали в наши края?
— Причины были разные, - объясняет Тоотс. - Несколько раз собирался,
но, черт знает... Всякий раз, когда, бывало, строишь планы, предлагают тебе
новое, лучшее место где-нибудь в отдаленном имении. Приходилось сразу же
переезжать, ничего не поделаешь. Хорошие должности на улице не валяются,
будь то в России или где угодно.
— Да, это правда, - подтверждает Тээле. - А мы часто о вас говорили...
с Тали, помните Тали?
— О да, как же не помнить! - восклицает Тоотс. - Я помню всех своих
соучеников.
— Да, Арно Тали... - задумчиво и тихо, словно про себя, повторяет
Тээле. - Из здешних мест, с хутора Сааре... Да, часто мы о вас говорили,
господин Тоотс, вспоминали, как вы однажды в школе... Ах, чего мы там только
не творили! Помните, как вы однажды на мне кофточку разорвали?
— Ну как же! - виновато улыбается Тоотс. - Я очень сожалею, что в тот
раз...
— Ах, да ну вас! - смеется Тээле. - Я совсем не для того вспомнила,
чтобы вас упрекнуть. Не хватало еще, чтобы мы теперь, через столько лет,
поссорились из-за какой-то разорванной кофточки. Но что бы в те годы ни
приключалось, сейчас все одинаково приятно вспомнить.
Девушка снова смеется, обнажая при этом ровный ряд белоснежных зубов,
на которые Тоотс не может не любоваться. Тээле и в ту школьную пору часто
хохотала, но тогда Тоотс не находил ничего особенного в этих двух рядах
белоснежных зубов, разве только то, что они напоминали ему мышиные зубки. В
наказание за эту свою слепоту управляющий имением теперь в сердцах обзывает
себя "безнадежным остолопом".
— Да, - продолжает между тем Тээле. - Мы не только с Тали вспоминали
вас, у нас и в семье часто о вас говорят. Мои родители будут очень рады вас
видеть.
— Хм... - ухмыляется в ответ Тоотс. Но спустя несколько минут его
вдруг осеняет новая мысль. - Скажите, барышня Тээле... вы живете здесь
поблизости - не знаете ли, где сейчас Арно Тали? Если он дома, мы могли бы
заглянуть на хутор Сааре. Он был хороший паренек, хотя немного такой...
грустный.
— Нет, его дома нет, - медленно произносит Тээле, бросая печальный,
почти тоскливый взгляд в сторону хутора Сааре. - В прежние годы он, правда,
приезжал на летние каникулы домой, а в этом году его еще не было. Он живет в
городе. Может быть, в конце лета и приедет, но пока... пока он все еще в
городе.
— Странно, - рассуждает Тоотс, - зачем же ему жить в городе, если ему
там делать нечего!
— А кто знает, - глядя вдаль, едва слышно говорит Тээле. - Ничего не
могу об этом сказать. Он давно мне не писал. Да и вообще никому уже не
пишет, даже своим родным. Мать ждет не дождется его приезда, а его все нет.
— Жаль! - говорит Тоотс, закуривая папиросу.
— Поди знай, - попискивает Кийр. - Может у него там в городе невеста
завелась. Может, ему жаль город оставлять.
Эти слова и Тээле и Тоотс встречают долгим молчанием. По лицу девушки
пробегает хмурая тень. Какая-то страдальческая черточка, которой Тоотс
раньше не замечал, залегла в уголках ее губ. Управляющему имением ясно, что
последнее замечание Кийра крайне бестактно, как и вообще все его разговоры
сегодня. У Тоотса возникает желание отомстить рыжеволосому не только за
себя, но и за другого.
— Мне придется скоро побывать в городе, - прерывает он молчание, - и я
с удовольствием проведал бы его, да вот адреса не знаю. Надо бы как-нибудь
сходить на хутор Сааре и узнать. Его адрес они во всяком случае должны
знать.
— Адрес его и я знаю,-- внезапно оживляется Тээле.-- По крайней мере
весной он еще там жил. Может быть, только в самое последнее время перебрался
на другую квартиру.
Тоотс вытаскивает записную книжку и записывает адрес Тали.
— Обязательно зайду. Славный он был паренек.
— Передайте ему и от меня привет,-- говорит Тээле,-- и скажите, что
его дома ждут.
— Ладно,-- отвечает Тоотс, похлопывая себя по нагрудному карману, куда
он снова засунул записную книжку.
Бывшие однокашники добираются наконец до хутора Рая.
— Какой роскошный дворец! — восторгается Тоотс, останавливаясь перед
домом. — Вот это я понимаю, это напоминает мне Россию. В таком доме недурно
жить. А не скажете, барышня Тээле, сколько десятин земли на хуторе Рая?
— Этого я вам, право, не могу сказать, господин Тоотс, — улыбаясь
отвечает Тээле, легко взбегая на парадное крыльцо.
— А-а, ну да... — бормочет Тоотс, идя вслед за нею. На пороге дома
Тээле на минуту оборачивается. Кийр стоит у крыльца, вертит в руках свою
узкополую шляпу и отвешивает в сторону прихожей какие-то нелепые движения;
при этом лицо его болезненно морщится, словно он проглотил что-то неимоверно
кислое.
— Ну, господин Кийр, - зовет его девушка, — чего же вы ждете?
Входите!
— Ах, не знаю, стоит ли, — смиренным тоном откликается рыжеволосый.
— Очень благодарен! Может быть, я помешаю. Я... я...
— Что за разговор! — укоризненно замечает Тээле.-- Кому вы помешаете?
Входите скорей и не кривляйтесь!
Кийр бочком, как бы нехотя, входит в дом.
Хозяева очень радушно встречают дальнего гостя, В этот вечер в горнице
на хуторе Рая нет конца расспросам и ответам. Тоотс, закинув ногу на ногу,
рассказывает о России, о новых "системах земледелия и скотоводства" и о
культурных проблемах, стоящих перед родным краем. При этом он нещадно курит
и угощает хозяина усадьбы папиросами, привезенными с чужбины. И снова Кийр
замечает, что барин из России окончательно затмил его, Кийра, своим
блестящим красноречием. Да, что бы там ни говорили и ни думали, но этот
прежний лоботряс, на которого кистер бывало жаловался, говоря, что тот
вгонит его в гроб, и впрямь нахватался за эти годы больших знаний. Может
быть, прав был папаша Кийр, когда гнал его, Георга Аадниэля, поездить по
белу свету, поглядеть, как люди живут?
После ужина, когда уже обо всем достаточно поговорено, старики уходят и
в комнате остаются только Тээле и два ее бывших соученика. Теперь уже
судачат о прежних однокашниках. Временами Тоотс отпускает по адресу того или
другого весьма остроумные реплики, что вызывает у Тээле взрывы смеха, а
Кийра заставляет смущенно поджимать губы. Изредка управляющий имением
вплетает в разговор какой-нибудь совершенно невероятный эпизод из своей
жизни и с таким юмором и живостью рассказывает о том, как выходил
победителем из всяких житейских передряг, что девушка то и дело вскидывает
на него глаза, словно недоумевая: неужели это действительно прежний Тоотс,
Кентукский Лев, кого в свое время считали сущим наказанием для всей
Паунвереской приходской школы?
Затухший и остывший самовар снова подогревают, Тээле открывает настежь
все окна, садится к столу, и разговорам и чаепитию опять нет ни конца ни
края.
Уже близится весенняя ночь, вдали затягивает свою монотонную песню
коростель, где-то далеко, может быть на кладбище, пощелкивает соловей, а эти
трое по-прежнему сидят за столом и жужжат, и жужжат в горнице хутора Рая,
словно три огромных шмеля. Изредка в жужжание это врывается звонкий хохот
девушки и напоминающий гул мотора смех Тоотса: "хм-хм-хм-пум-пум-пум". Тоотс
чувствует себя совсем как дома и за весь вечер ни разу не замечает у Тээле
того холодного равнодушия, которого он вначале так опасался. К счастью, и
его школьный приятель Кийр воздерживается от своих сомнительных замечаний,
что еще более улучшает и без того веселое настроение управляющего. Но,
разумеется, он не забыл поведения своего приятеля, все записано куда
следует, возмездие впереди, проценты на него растут, оно зреет и плодоносит,
как земля эстонская.
— Ну, а теперь еще одну папироску,-- говорит Тоотс,-- и пора и честь
знать.
— Не забудьте передать привет, когда в город поедете,-- кричит Тээле с
крыльца вслед приятелям.
— Не забуду, не забуду! — отвечает Тоотс.-- Спокойной ночи!
X
Приятели довольно долго шагают рядом, не произнося ни слова. Выбравшись
на шоссе, Тоотс ускоряет шаг и, оборачиваясь, поглядывает на Кийра. Но и тот
не такой уж плохой ходок. Его длинные, худые ноги мелькают, как палки, под
чуть согнутым вперед туловищем. Без особого труда он догоняет Тоотса,
пытается даже обогнать его. Видя это, Тоотс дает "полный ход", и оба
приятеля с такой быстротой шагают по шоссе, словно здесь идет состязание
скороходов. Несмотря на все усилия, управляющему имением не удается обогнать
рыжеволосого. Его даже охватывает испуг — в правой ноге он ощущает вдруг
странную усталость, и подошва сапога при каждом шаге громко хлопает по
земле.
"Этак далеко не уйдешь, — решает он про себя и резко останавливается.
— Проклятая нога будто свинцом налита. Закурим да посмотрим — решится ли
рыжий один мимо кладбища пройти".
Отойдя шагов на десять, Кийр оглядывается и замирает на месте.
— А ты чего не идешь? — кричит он, тяжело дыша.
— Ступай, ступай, — отзывается Тоотс. — Я здесь постою.
— А чего ты стоишь?
— Курю, соловья слушаю.
— Хм! — произносит Кийр, приближаясь к нему. — Сначала ты страшно
спешил, а теперь, оказывается, есть время и стоять и соловья слушать.
— Ну да, нужно бы с этой стороны кладбища его послушать; а то, видишь
ли, с той стороны, может быть, и не придется.
— Почему не придется?
— Я же не сказал, что не придется, я говорю: может быть, не придется.
— Почему?
— Почему, почему... — повторяет Тоотс.-- Вот дурень, откуда я знаю,
что со мной может случиться, когда мимо кладбища пойду. Да еще вопрос,
пройду ли вообще.
— Ну-у?
— Да, да! — таинственно покачивая головой, подтверждает Тоотс. — Вот
те и ну... Как будто ты сам не знаешь, что я с ними с давних пор не в ладах.
— С кем это ты не в ладах?
— С кем? С этими самыми! — Тоотс усиленно дымит папироской и
подмигивает, указывая глазами на кладбище.
— Что ты болтаешь! — еле слышно бормочет Кийр, стараясь изобразить на
лице недоверие и даже улыбку.
Но из улыбки ничего не получается. На лице его обычная гримаса,
появляющаяся всякий раз, когда он оказывается в беде. Рыжеволосый украдкой
бросает взгляд в сторону кладбища, придвигается к Тоотсу поближе и вытирает
со лба пот. Но управляющий имением стоит молча, как пень, предоставляя
приятелю возможность несколько минут вариться в собственном соку.
— Пустая брехня! — собравшись с духом, говорит Кийр. — Пошли, нас же
двое мужчин...
— Двое мужчин, — усмехается Тоотс. — А что толку с того, что нас
двое мужчин, когда их, может, тысяч десять.
— Тысяч десять! — в ужасе вскрикивает приятель.
— Ну конечно, тысяч десять. А ты что думал — один там или два? Хм,
стал бы я из-за одного или двух еще прятаться да ломать голову, как мимо
прошмыгнуть. Я давно был бы сейчас возле дома колбасника или даже в Киусна.
То есть, я-то их не считал, но точно знаю: кладбище ими кишмя кишит. И это
бы еще полбеды, не будь среди них одного личного моего врага; тот уж мне до
гробовой доски не простит, что я однажды его по лбу здорово огрел. Конечно,
он тогда сам был виноват, но затрещина есть затрещина... Иди теперь
доказывай ему, что это было нечаянно, давай, мол, помиримся. Нет, Аадниэль,
ты-то можешь идти, тебя они не тронут, а мне придется немало повозиться,
пока доберусь до Заболотья.
— А какой черт тебе велел так долго торчать на хуторе Рая да зубы
скалить, раз ты знал, что...
— ...что мне по дороге еще такая заваруха предстоит, — заканчивает
вместо него Тоотс. — Уж я знаю, что ты хочешь сказать. Вообще-то ты прав, я
и сам понимаю, но что же прикажешь делать, раз время так затянулось. Своих
рук дело — это факт, но и ты, Кийр, тоже чуточку виноват: почему не
напомнил мне еще засветло, что пора уходить. Ну, а теперь уже ночь, вот и
делай, что хочешь.
— Хм! — отвечает Кийр. — Теперь выходит, что я еще и, виноват.
— Да нет, — снова начинает Тоотс, — я же не сказал, что ты один
виноват: ты моих слов наизнанку не выворачивай. Оба мы виноваты. Да и не
стоит сейчас об этом толковать. Сейчас лучше давай подумаем, как домой
попасть, не будем попусту время тратить и виновного искать. Думаю, лучше
всего тебе сначала самому сходить на кладбище да поглядеть, как там дела
обстоят. Может, они все уже разлеглись и не услышат даже, как мы тихо
проскользнем мимо.
— Разлеглись? — повторяет Кипр. — Ну хорошо, разлеглись... Но отчего
именно я должен проверять, разлеглись они там или нет?
— Ох ты, болван! — раздражается Тоотс. — Неужели ты не понимаешь,
что мне туда и носа сунуть нельзя.
— А как же мне можно?
— Тебе! Ты для них посторонний, ты им ничего не сделал, ни хорошего ни
плохого. Пусть даже тебя увидят — если, значит, они еще не улеглись, — так
тоже не беда. Скажешь им разочек "pardon", извинишься за беспокойство, --
неужто они тебя тронут!
— Нет, — дрожа всем телом, отвечает Кийр, — пойдем уж вместе.
— Это будет самая большая глупость, какую мы могли бы сделать. Сам
рассуди: пойдет один из нас — так по крайней мере другой останется, чтобы
родным сообщить: так, мол, и так обстоят дела. А пойдем оба — никто никогда
и не узнает, куда мы пропали. Понимаешь? Поди знай этих дьяволов, тебя они,
может, и не подумают тронуть, а как меня увидят, так пойдет кутерьма!
Думаешь, у них время есть разбирать, кого они дубасят... и куда? Ну, не
хочешь, так оставайся здесь, я сам пойду погляжу. А ежели через полчасика
увидишь, что меня нет, — беги на хутор Рая и скажи Тээле: Тоотс шлет вам
свой прощальный привет.
— Тоотс! — почти умоляюще взывает к нему Кийр.
— Да, да, — откликается тот, — ничего не поделаешь.
— А если б мы обошли далеко сторонкой — через ржаное поле?
— Этого еще не хватало! Вот дурень, ты, верно, думаешь, что там им
тебя не поймать. По шоссе еще, может, как-нибудь и удерешь, а на ржаном поле
ты наверняка погиб. Земля там рыхлая — бежать будешь вдвое медленней, чем
на шоссе, рожь еще облепит тебе ноги и вообще не даст двигаться.
— Что же нам делать?..
— Я ж тебе сказал, что делать. Но ты ни с чем не соглашаешься, сам не
идешь и меня не пускаешь. Дело вот в чем: мы, конечно, могли бы пойти и
вдвоем, но мне тебя жаль. Нельзя же втягивать в беду ни в чем не повинного
человека, да еще к тому же своего школьного товарища.
— Но, Тоотс, — с кислой улыбкой пытается возразить Кийр, — это все
пустая болтовня, все, что ты сейчас говоришь. Таких вещей не бывает.
— Хм, это как на чей взгляд. Хочешь — верь, хочешь — не верь, твое
личное дело. Но потом чтобы никаких упреков не было, будто тебя не
предупреждали.
Кийр, разумеется, не склонен принимать слова Тоотса за чистую монету, и
все-таки таинственный вид приятеля вносит тревогу в его трусливую душонку.
Он и днем немало трусит, проходя через кладбище, а ночью ему никогда еще не
доводилось пробираться здесь одному. Собственно, Кийр и сам не знает, верит
он в чертей и привидения или нет. Днем, когда он среди своих, мысль о
существовании сверхъестественных сил кажется ему довольно нелепой; но в
темные вечера взгляд его на эти вещи слегка колеблется и готов даже
смениться совершенно противоположным убеждением, в особенности если ему
приходится одному выходить во двор. Короче говоря, мнение Кийра насчет
сверхъестественных сил можно выразить примерно так: Кийр в них и верит и не
верит; не верит и все же верит.
— Что же нам делать? — снова спрашивает он после минутной паузы.
— Что нам делать, что нам делать? — повторяет про себя Тоотс и
посматривает на свои карманные часы.
Несколько минут он пристально изучает циферблат и словно не верит
собственным глазам.
— Ой, ой, ой! — вскрикивает он вдруг, испуганно глядя на приятеля.
— Плохо, — покачивает головой управляющий имением. — Совсем плохо.
— А что? — дрожа всем телом, шепчет Кайр; при атом он издает звук,
изобразить который в литературной произведении представляется весьма
затруднительным.
— Пум-пум-пум! — Управляющий, несмотря на всю серьезность положения,
не в силах удержаться от смеха. Наконец ему удается с ним справиться, и он
замечает уже серьезным тоном: — Через десять минут наступит полночь. Через
десять минут они станут всесильными — и тогда ты меня мимо кладбища и на
волах не протащишь. Если мы думаем сегодня ночью вообще добраться домой, нам
нужно идти немедля. Теперь уже некогда рассматривать, как они там разлеглись
— на спине или на боку — или вниз головой ходят; теперь надо сразу
двигаться.
— Ну хорошо, пошли! — тихо отвечает Кипр и сует Тоотсу свою
вспотевшую холодную руку. У управляющего сейчас такое ощущение, словно ему
всунули в ладонь лягушку.
— Ладно, — говорит он,-- пошли. Только спрячь свою тросточку — они
не терпят блестящих вещей. Жаль, — добавляет он, — забыл я слова эти, как
это там: "кивирюнта-пунта-янта..." Никак не вспомнить, как дальше было.
Может, ты помнишь? Хотя где тебе помнить, с твоей куриной башкой и куриной
памятью, а кроме того, ты сейчас весь, с головы до ног, полон страху, так
что... Погоди-ка, я быстро выкурю еще одну папироску, может быть, тогда
вспомню. Но, будь добр, спрячь, пожалуйста, свою тросточку, засунь ее в
штанину или все равно куда, лишь бы не видно было. А то как набросятся на
нас — не успеешь еще и до кладбища добраться. Будь добр, сделай так, как я
прошу.
— Так тросточка уже спрятана, — стонет в ответ Кийр. — Чего ты ко
мне пристал? Давай лучше скорее удерем. Покурить успеешь и по ту сторону
кладбища.
При этом несчастный сует себе тросточку под полу пиджака так, что ее
великолепный набалдашник попадает ему прямо под мышку. Несмотря на весь
драматизм момента, он еще успевает с удивлением подумать, что есть предметы,
которые даже в жаркое время остаются ледяными.
— Как так? — спрашивает Тоотс. — И курить уже нельзя?
— Нельзя... почему нельзя? Но ты же сам сказал, что через десять минут
наступит полночь. Потом кури сколько влезет.
--Это правда! — отвечает Тоотс. — Тут ты прав. Еще две-три добрых
затяжки, вроде бы для храбрости, а там помчимся, как кони. Слов все равно не
припомнить, сколько ни кури. Да и поди знай, хорошо ли курить: заметят вдруг
огонек и... Нет, не стоит время терять! Пошли! Соберись с духом, Кийр,
ступай как можно тише и не гляди по сторонам. Иди ближе к кладбищу по краю
дороги, я буду держаться в твоей тени, пойду рядом с тобой в ногу и согнусь
в три погибели, тогда будет казаться, что по дороге идет всего один человек.
Шагая так, приятели приближаются к кладбищу, причем Тоотс все время
оттесняет рыжеволосого к самому краю дороги, которая тянется вдоль кладбища,
словно хочет столкнуть его в канаву. Идут они молча, и управляющий,
исподлобья наблюдая за страдальческим лицом рыжеволосого, напрягает все
силы, чтобы не расхохотаться.
— Ну, теперь смелее! — шепчет он Кийру, поравнявшись с первыми
могилами.
— Тсс! — затаив дыхание, едва слышно отвечает Кийр. Еще несколько
минут, и они благополучно минуют опасное место. Как только они пройдут мимо
ворот, им ничто больше не будет угрожать, так как там, внизу, от угла
кладбищенской стены можно пуститься во всю прыть и добежать до первых домов.
Разумеется, пока еще рано думать об этом, самое опасное место еще впереди,
поэтому в ногах у Аадниэля как бы ощущение легкого паралича.
У ворот Тоотс чуть убавляет шаг, прислушивается, пристально смотрит в
сторону часовни и трогает приятеля за рукав.
— Погляди-ка туда, — шепчет он ему на ухо, указывая рукой.
— Где? Что? — в смертельном испуге спрашивает Кийр, пытаясь скрыться
у Тоотса за спиной. При этом снова раздается тот странный звук, для более
точного описания которого мы напрасно пытались бы найти подходящую
литературную форму.
— Там, у часовни, что-то неладное, — шепчет Тоотс. — Там что-то
такое, что...
Но больше управляющему не удается ничего сказать: в эту минуту Кийр,
стоя у него за спиной, начинает почему-то так отчаянно трясти его за плечи,
будто решил повалить своего приятеля наземь.
— Тише ты, черт — кричит ему через плечо управляющий. — Ты меня на
части растрясешь!
Ему хочется еще что-то добавить, но Кийр неожиданно отрывается от него
и, как безумный, вихрем несется по направлению к церкви. Несколько секунд
Тоотс слышит топот ног, затем все вокруг затихает. Управляющий долго еще
стоит у ворот, усмехается и медленно бредет по дороге к Паунвере. Этой
ночью. Он больше своего школьного приятеля не встречает. Даже возле домика
портного — ни живой души. Кийр, вероятно, уже давно в постели и благодарит
добрых духов, которые помогли ему счастливо добраться до дому.
XI
В последующие дни Тоотс также не упускает случая посидеть на пороге
сарая. На другой день после визита в усадьбу Рая он, встретившись с отцом за
обедом, как бы мимоходом намекает тому, что, возможно, он вообще останется
на родине, если кое-какие дела "пойдут так", как задумано. Что это за
"кое-какие дела" и как им следует идти — никаких более подробных пояснений
он не дает. О том, что он ходил в гости, Тоотс рассказывает лишь к концу
обеда, словно приберегая это сообщение, как сладкое блюдо, подаваемое к
столу последним.
Хозяин Заболотья не знает даже, как ему отнестись к путаным речам и
недомолвкам сына. Остается лишь догадываться, куда его сынок метит, но не в
правилах старых людей сразу же выкладывать на стол свои предположения.
Видимо, старик и не испытывает особого желания расспрашивать и допытываться:
отношения между отцом и сыном с давних пор сложились так, что отец довольно
недоверчиво относится к замыслам и планам Йоозепа. За свой долгий век старик
немало видел людей, наблюдал их поступки, да и сына своего он тоже как будто
не первый день знает. Йоозеп парень толковый, но не мешало бы ему быть чуть
степеннее. Главный изъян будущего наследника Заболотья — так кажется отцу
— в том, что Тоотс — человек настроения, минуты. Чтобы столкнуть его с
правильного пути, совсем не нужна буря, достаточно и легкого ветерка.
Потому-то хозяин Заболотья и предпочитает, пока еще ноги носят, держать
вожжи в своих руках.
Сын смутно обо всем этом догадывается, и все же он уверен, что
заполучить хутор в свои руки — не такая уж невозможная вещь. Как это ни
странно, но и он тоже по-своему умудрен в житейских делах, и в тайниках души
у него тоже хранятся кое-какие хитроумные деловые уловки. Нет,
сопротивление, которого можно ожидать от старика, не приводит Йоозепа Тоотса
в уныние; угнетает его совсем другое. Он сидит на пороге сарая, и перед его
мысленным взором встает большой, как настоящий подмызок, хутор Рая, с его
прекрасным жилым домом. Рядом с ним Заболотье кажется таким жалким, что,
размышляя об этом, Тоотс невольно вздыхает.
Но иногда мысли управляющего, строящего планы на будущее, так
перемешиваются, что ему начинает казаться, будто вместо головы у него
огромный спутанный моток ниток. Проклятая нищета! При всем внешнем блеске,
при всех его чемоданах и длинном сюртуке — кошелек его весьма средней
упитанности. Не лучше ли было бы податься обратно в Россию и еще этак...
годиков пять-шесть подкопить деньжат? Разумеется, можно бы сделать и так,
ничто этому не мешает, ведь поезда по-прежнему ходят между его родным краем
и Тамбовом. Но позволительно спросить — этак, знаете, совсем по-дружески
спросить: а будет ли та... та самая, на высоких каблучках, ждать, пока он
где-то там, в России, в захолустье, накопит себе денег? Нет, конечно, все
это вздор, и такой план можно посоветовать лишь своему злейшему врагу, ну
скажем, Кийру. Вспомнив о Кийре, управляющий невольно улыбается.
"Этого парня, — раздумывает он далее, — больше бояться нечего.
Конечно, если бы снова вмешался Тали, исход дела мог бы стать более чем
сомнительным, но Кийр, Кийр... И удивительная вещь! Разве несколько дней
назад мне не было почти безразлично, сколько десятин земли в Заболотье и
сколько на дне моего чемодана этого самого "добра"? А сейчас?.."
Перед Тоотсом снова возникает образ "той, на высоких каблучках", и он
вздыхает. Постепенно перед глазами его проносится весь тот вечер на хуторе
Рая. Нет, Тали просто близорук, раз он мог бросить такую прелестную девушку.
Но пусть, пусть он будет близорук, найдется другой, который увидит то, что
следует видеть. Хм, да... А как это сказала Тээле, когда они встретились па
холме у кладбища? Родному краю нужны образованные люди? Ну и прекрасно, к
чему же тогда охать и ломать голову над тем, что Заболотье меньше Рая, что
изба их грозит развалиться и что содержимое его чемодана далеко не блестяще?
Зато он, он сам и есть тот образованный человек, который так нужен родному
краю. Именно так и сказала Тээле. А хозяин Рая?.. Ни один старик, будь он
хозяином Заболотья или Рая, вечно жить не будет. Так не гораздо ли проще
перекочевать из Заболотья в Рая, как только старик ноги протянет? Правда, у
Тээле имеется еще сестренка, но... ей можно бы отдать Заболотье.
Нет, сколько бы он ни скрипел зубами, ему ни на локоть не растянуть
поля Заболотья ни в длину, ни в ширину; нужны только смелость и
предприимчивость.
Эта предприимчивость проявляется в том, что в следующие же вечера Тоотс
как бы случайно снова оказывается на хуторе Рая и потешает хозяйскую дочь
смешными россказнями. Однако иногда в его речах звучат и более серьезные
нотки, убедительно доказывающие, что наш управляющий не только обладает
способностью подмечать в жизни смешное, но умеет видеть события и в совсем
другом свете.
Однажды вечером во время прогулки по шоссе Тээле заговаривает о том,
как это странно, что они, школьные друзья, обращаются друг к другу на "вы".
Вместо ответа Тоотс краснеет и опускает свои круглые совиные глаза.
— Вы согласны, чтобы я говорила вам "ты"? — спрашивает Тээле.
— Само собой разумеется... — с улыбкой отвечает Тоотс.
— Конечно, с той же минуты и вы станете обращаться ко мне на "ты".
— Понятно.
На губах Тоотса играет смущенная улыбка, словно рот его стянули ниткой
"в сборочку".
Но в этот вечер с обращением на "ты" дело не клеится. Разговор ведется
главным образом в третьем лице причем фразы выходят какими-то хилыми и
тощими, словно их, прежде чем произнести, совсем обескровили
XII
Наступает наконец воскресенье; в этот день друзья должны, как было
условлено, встретиться около церкви. По этому случаю Тоотс одевается
соответственно праздничному дню и шагает в своем длинном сюртуке и котелке к
условленному месту. В руках у него великолепная, украшенная монограммами
тросточка, которая, если говорить о ее стоимости, смело могла бы смотреть на
тросточку Кийра с пренебрежением.
На площади перед церковью Тоотс останавливается и озирается вокруг.
Время еще раннее, и никого из школьных друзей не видать. Кругом жужжат
голоса прихожан, ожидающих богослужения. Все это большей частью люди
молодые, они не особенно торопятся в церковь, и их совсем не тревожит,
найдутся ли там свободные места. В толпе управляющий замечает нескольких
знакомых; кое с кем из этих молодых парней он как будто в свое время
встречался, но сейчас они кажутся ему почти чужими. Разумеется, он был бы не
прочь, чтобы его узнали и заговорили с ним; и у него нашлось бы что
порассказать о своей жизни в России. Но самому подойти к людям, беседующим
между собой, кажется ему неуместным. Лучше постоять так вот, в сторонке,
поглядеть после долгого отсутствия на своих земляков, да и себя показать:
ведь ясно же, что не один любопытный взгляд сейчас останавливается на нем, и
многие теряются в догадках - кто бы мог быть этот незнакомец со столь
необычной внешностью.
Вдруг он слышит наверху, над своей головой, чей-то кашель. Тоотс
смотрит на окошко колокольни и с трудом сдерживает крик радостного
изумления: из окошка глядит вниз на прихожан звонарь Либле. Несколько шагов
— и Тоотс оказывается в церкви и быстро взбирается по лестнице, ведущей на
колокольню. В свое время взобраться на колокольню считалось среди школьников
огромным подвигом, но сейчас Тоотс готов был бы влезть хоть на чердак над
самыми небесами и ему в голову не пришло бы этим хвастаться. Управляющий
охвачен одним желанием - поскорее очутиться на колокольне и перекинуться с
Либле хоть несколькими словечками.
Под ногами Тоотса поскрипывает доска, Либле медленно оборачивается. С
минуту оп пристально всматривается, затем всплескивает руками и вскрякивает:
— Тоотс!
— Здравствуй, Либле!
Старые знакомые вначале так растеряны, что не в состоянии произнести ни
слова, потом, придя в себя, оба радостно улыбаются и выпаливают в один
голос:
— Ну?
— Ишь ты, ишь ты, — начинает Либле, — кого довелось увидеть в кои
веки. И до чего же он шикарным барином стал! Ну нет, ежели такие господа
ради старой клячи Либле на колокольню лезут, значит, этот старый Либле — не
последний человек в Паунвере. Ого-о, мне теперь на целый год разговору
хватит, есть чем похвалиться: глядите, скажу, кто ко мне на колокольню
ходит! Даже господа в сюртуках, мызные опманы1 лезут сюда наверх,
руку мне подают: "Здравствуй, Либле!". Куда там! Теперь я от гордости самого
себя узнавать перестану. Уже слыхал от арендатора: из России, говорит,
важные господа прибыли, — но кто бы мог подумать, что они самолично явятся
меня проведать! Одна только думка была: ох, ежели бы еще довелось его
увидеть, после мог бы и околевать спокойно, а веревку от колокола другому
звонарю передать.
Говоря так, Либле беспрерывно трясет руку Тоотса и похлопывает его
левой рукой по плечу. Из единственного глаза звонаря скатывается слеза,
теряясь в его седеющих усах. Видно, появление старого знакомого доставило
ему искреннюю радость.
— Ну, как идут дела? — спрашивает Тоотс.
— Да ничего, идут, — отвечает Либле.-- Да и чему тут особенно идти,
только и дела, что бей в колокол да с пробстом и кистером грызись.
— Все еще грызетесь?
— Грыземся! Куда оно денется. У нас это вроде бы в контракте записано,
хоть разок в неделю да обязательно вдоволь погрызться. Прочий крещенный люд
шесть дней работает, на седьмой отдыхает, а мы шесть дней друг на друга зуб
точим и на седьмой грыземся. И так изо дня в день. А вообще-то нового
ничего, что ни день, то к смерти ближе. Ах да, новость одна есть, да и то не
бог весть какая важная — я, выходит, теперь женат и...
— Ого-го! — изумляется Тоотс. — Женат?
— Да, как ни смешно, а женат, и тут ничем уж делу не поможешь. А что?
Все люди на белом свете так поступают, ну и я за ними, как обезьяна; одной
потехой в этом злом мире больше стало.
— На ком же ты женился?
— На ком, на ком... Точно было у меня, из кого выбирать. Пусть бы
господин Тоотс сначала на меня поглядел да потом и прикинул — кому,
собственно, такой старый сморчок нужен. Принцессы да помещичьи дочки из
Сууремаа на меня вроде не позарились... или как сказать — побрезговали
мною, одноглазым... Только мне и оставалось, что завернуть свое сердце в
газетную бумагу, сунуть под мышку да и положить затем к ногам саареской
Мари.
— Ну что ж, — говорит Тоотс, — она была довольно славная девушка.
— Да, в общем ничего.
— Живете, наверно, счастливо?
— Да-а, господин Тоотс, разве я знаю, что значит это самое счастье.
Некоторые, правда, толкуют, будто есть на земле такое, а я про него ничего
сказать не могу. По-моему, счастье — это то, что в котел можно бросить да
сварить. Что смыслит в счастье такой вот старый болван, как я? А все же иной
раз вроде на душе радостно станет, когда выбежит тебе навстречу дочурка да
обхватит ручонками твои колени.
— О, у тебя уже и дочка есть?
— А то как же! Я и говорю: во всем подражаю другим, как обезьяна. Чего
мне терять или выигрывать в этом мире — пока живешь, нужно все испробовать.
Не то будешь еще на смертном одре кряхтеть да жалеть: почему того или этого
не сделал, было бы куда лучше. А теперь у меня все же человек рядом, который
тебе и чарочку поднесет, когда совсем стар и немощен станешь и ноги служить
откажутся. Верно я говорю, господин Тоотс?
— Оно, конечно так, — отвечает управляющий имением, кивая в знак
согласия головой.
— Ну, а сам-то господин Тоотс, осмелюсь спросить, — как ему живется
на чужбине?
Тоотс принимается рассказывать о России.
— Молодец, молодец! — одобрительно говорит Либле. — Приятно слышать.
Ну, а как с "этим самым" дело обстоит... о чем мы сейчас толковали... насчет
второй половины, как говорится?..
— А-а, — ухмыляясь тянет Тоотс. — Вот этого еще не успел. Но, --
спустя мгновение добавляет он, — может быть, скоро и получится.
— А то как же! Еще бы! — поспешно одобряет его намерения Либле. --
Такой барин — о-о, куда там! — да такой сватайся к кому хочешь. По мне,
хоть бы и...
Прищурив свой единственный глаз, звонарь многозначительно в упор
смотрит на Тоотса.
— Далеко и ходить незачем. Выбрать бы господину Тоотсу хороший денек
да прогуляться отсюда вон через тот холмик, где кладбище, к тому господскому
дому...
Либле хватает Тоотса за рукав, тащит его к окошку, выходящему в сторону
кладбища, и показывает на жилой дом хутора Рая, который гордо высится меж
деревьев и других строений.
— Поглядите-ка, господин Тоотс, вот там оно и лежит, это так
называемое счастье, или же радость, или... или то и другое вместе. Да вы уж
сами разберетесь, когда туда пойдете. Мне-то негоже об этом язык чесать,
потому как, я вам уже говорил, у меня в этих делах понятия мало.
— Хм... — усмехается Тоотс. — Но ведь она уже невеста.
— Была, была невестой, — быстро и как бы с сожалением замечает Либле.
— А теперь уж нет. Нет. Времена меняются. А сердце человека — не плита
каменная, где раз навсегда высек число и год и знаешь, что так они навеки и
останутся. Видать, сердце человеческое — из более мягкого ...
