Жан-Луи Кюртис. Молодожены
страница №10
...меньше года назад — ужеобзавелся подержанной машиной.
Те, у кого машин нет, мечтают ее заиметь, и алжирец — больше всех.
— Твоя правда, — вдруг говорит он, наглядевшись на вереницу
малолитражек, "дофинов", "четыреста третьих", которые, как назло, скопились
под окнами строящихся домов, — надо будет купить телегу. В Алжире у меня
была машина американской марки.
— Черт возьми! — подкалывает его Рене. — А я-то думал, что ты
разъезжал на горбу верблюда, как какой-нибудь губернатор, со свитой из
двухсот жен. Видал, что за машины выводят из Салона разные богачи --
"ягуар-Е" с вертикальным рулем. На такой шпаришь быстрей всех!
Мужчины вырастают в собственных глазах, если их задница покоится на
подушках личного автомобиля. Купив "аронду", Луи ездил на стройку в машине
— тогда он работал по дороге на Истр, — до тех пор, пока грузовик,
разворачиваясь, не погнул ему крыло на стоянке, забитой велосипедами,
мотороллерами и автомашинами.
Это было с год назад. Ему неожиданно подвалила халтурка — на пару с
приятелем он строил домик для одного чудака, который не хотел приглашать
архитектора, — и вот тогда-то он и почувствовал, что сильно устал. Левая
работа съедала все субботы и воскресенья, да и летом немало вечеров пришлось
протрубить сверхурочно.
И все-таки он мечтал сменить машину на случай, если решит взять отпуск.
Ему хотелось завести ИД-19. Да, но стоила она что-то около миллиона пятьсот.
О машине мечтали все, кроме нескольких горлопанов вроде Алонсо. Тот как
раз вчера вечером вспылил в баре:
— Да идите вы куда подальше вместе со своими моторами. У вас прямо не
башка, а гараж, ей-ей! Наверно, он шумит ночью, когда вы спите, и я бы не
удивился, если б вдруг оказалось, что и живете вы с цилиндром, а не с бабой.
Да, он был не такой, как все, этот Алонсо, — сердитый, вечно всех
поддевающий. В битве под Теруэлем пуля угодила ему в голову. Он так и не
оправился от этой контузии.
Поработаешь часика этак четыре или пять, и раствор делается все
тяжелее. Сколько его ни разбавляй, он превращается в камень, глыбу, скалу. А
от этого правило — широкая дощечка с двумя ручками по бокам, основной
инструмент штукатура, — превращается в гирю. Раствор все больше оттягивает
руки. Выходит из повиновения.
Прежде в такой момент орали на подручного. Нынче почти все бригады от
подсобников отказались. Известь в больших корытах — растворных ящиках --
гасят сами. Вот почему к смене часто приступают раньше положенного. Вскоре
начинают болеть все мышцы, но о том, чтобы работать помедленней, даже речи
нет: каждый квадратный метр — деньги.
Между одиннадцатью и полуднем на стройке орут больше всего. С этажей и
балок летят ругательства, оскорбления, матерщина.
Тень от крана скользит по фасаду каждые три минуты. Здесь кран
поднимает на верхние этажи цементный раствор, который опалубщики заливают в
опоры. Там он вздымает панели для монтажников. Работой руководит уже не
человек, а машина, выполняющая операции строго по графику. Повсюду люди
должны приспосабливаться к навязанному им темпу. У них нет времени даже
перекусить. Чаще всего едят, держа кусок в одной руке, а другой продолжая
работу.
Штукатурам везет — они не зависят от крана-метронома. Зато им
приходится иметь дело со штукатуркой, с водой, которая в принципе подается
по трубам. Но когда эта зараза — водопровод выходит из строя, надо кубарем
лететь вниз и тащить воду в ведре. Просто смех: существуют экскаваторы,
краны, компрессоры, бетономешалки — целый набор сложных машин, а за водой
ходят с ведром, как в дедовские времена.
Стройка горланит, скрипит, скрежещет. Чтобы тебя услышали, надо
кричать, а серые голые стены заглушают голос.
— Луи, а Луи, сегодня смываемся пораньше.
— Это еще почему?
— По телеку показывают "Реаль".
— А! Верно... С кем они играют?
— С бельгийцами.
— Чего?
— С бельгийцами, с "Андерлехтом"...
— Если только в последний момент не отменят матч.
Мари его не разбудила. Наверно, она его толкала, укладываясь. Но он
спал как убитый.
— Еще полдень, а я уже спекся.
— Это твоя половина тебя так выматывает?.. Видел я ее в воскресенье на
пляже в Куронне. Лакомый кусочек.
— А если я тебе скажу, что по вечерам меня только и тянет спать?
— Все мы дошли. Вот я молодой, а иногда утром не в силах голову
отодрать от подушки. Один старик каменщик давеча рассказывал, что за день он
так набегается вверх-вниз по лестницам, что к вечеру ног не чует.
— За десять часов мы выдаем двадцатичасовую норму.
— Он просто извелся, этот старик. А если, говорит, брошу работу или
вынесут меня ногами вперед, что, говорит, станется с моими ребятками.
— А мы, думаешь, долго еще так протянем? Два-три годика — и на части
развалимся.
— Тем более, что разговорами тут делу не поможешь, а из графика мы уже
и так вышли.
Да, на сколько его еще хватит?
К одиннадцати часам комнату заливает солнце. Свежепобеленная стена
сверкает под его лучами. Оттого, что смотришь на одну штукатурку, кажется,
что глаза засыпаны песком. Когда Луи, давая глазам передых, на минутку их
прикрывает, под веками словно похрустывают песчинки.
У меня пересохло в горле. Пот струится по спине, стекая по налипшим на
плечах и руках комочкам штукатурки. Мутит от вина, наспех выпитого в
перерыв, от вчерашней плохо переваренной пищи, от недосыпа, от пыли, что
танцует на солнце, словно рой мошек.
Руки неутомимо проделывают одни и те же движения — захватывая
мастерком серое месиво, набрасывают его на перегородку.
Нагибаешься — набираешь раствор из стоящего между ногами ящика;
распрямляешься — затираешь оштукатуренную стену.
Руки отяжелели. Даже удивительно, как это они еще могут выводить
плинтусы, заделывать кромки, пазы — ту самую тонкую работу — за нее платят
с погонного метра, — которую строители предпочитают оставлять на вечер и
выполнять в сумерках. А бывает, что гонят и затемно, тогда, чтобы осветить
помещение, поджигают гипс. Он горит желтоватым пламенем, распространяя
отвратительный запах серы.
Дорога огибает городок Пор-де-Бук — скопище низких домишек на берегу
моря — с одной стороны он зажат железнодорожным мостом, с другой --
синеватой прожилкой канала, который скрывается за стайкой расположенных на
плоскогорье белых стандартных домов. Дорога уходит вдаль прямо между
каналом, поросшим по берегу камышами, и нескончаемым унылым песчаным пляжем.
Пейзаж — сплошная вода, скудная растительность, на земле выступает
белесыми пятнами соль, и в отблесках фиолетовых трав у самого моря тихо
умирает Камарга [Старинный городок неподалеку от Марселя, некогда
славившийся боем быков. Городок сейчас обречен на вымирание, поскольку в нем
нет промышленности] с ее загонами, где точат себе рога черные бычки, с ее
ранчо, где по воскресеньям жители города разыгрывают из себя гаучо.
С дороги обширный обзор направо и налево, к далеко растянувшемуся морю,
к пустынной бугристой равнине. Здесь чайки садятся на воду, там — вороны на
бреющем полете проносятся над скошенными травами. Белое и черное под ярким
солнцем, рыжие кустики, из-под которых нет-нет да вылетит диковинная птица,
вытянув длинный клюв и розовые лапки между неподвижными крыльями.
Мари любит кататься по этой дороге. Ей кажется, будто она ведет машину
между небом и морем, между песком и осокой.
Рене работает рядом с окном. Он насвистывает все мелодии, какие
приходят ему в голову, и время от времени, когда проезжает машина, бросает
какое-то замечание.
Луи стоит спиной к окну, и солнце отсвечивает от перегородки прямо ему
в лицо. Разбрызганная штукатурка образует замысловатые узоры, которые нужно
побыстрей затереть, пока они не затвердели буграми.
Мысли ни на чем не задерживаются подолгу. Взгляд скользит по стене, как
дождевые капли по окну — неожиданно взбухающие жемчужины, которые текут,
становясь все мельче и мельче. Размышлять не над чем, разве что кто-нибудь
из рабочих, перекрикивая бредовый шум стройки и скрежет машин, бросит
отрывистую фразу.
На сколько меня еще хватит?
Проснувшись сегодня утром, я хотел было включить верхний свет, чтобы
посмотреть на Мари, но малыш Ив заворочался в постельке, и я побоялся его
разбудить. Я только просунул руку под теплые простыни и ощутил через ночную
рубашку тело Мари. Проснись она, я бы ее обнял и, возможно, загладил бы
вчерашнее. Но Мари не шевельнулась, и я вышел из спальни, ощущая мурашки в
кончиках пальцев.
Машина... Квартира... Кухонные аппараты, приобретенные в кредит... Во
что это обходится? Каждый месяц изволь выложить пятьдесят кругляшей.
Остальное идет на харчи... Дома ты сам пятый... и только подумать, что
некоторым ребятам хватает шестидесяти в месяц...
Трепотня! Все халтурят и изворачиваются как могут: либо жена работает,
либо ребятишки, едва им стукнет пятнадцать; а во многих забегаловках хозяин
кормит в кредит, чтобы зацепить тебя покрепче.
Телевизор? Да на кой он мне сдался? Ну выпадет свободный часок,
маленько посмотришь. Сегодня показывают "Реаль"! Это стоит поглядеть. Чудно,
но такие имена, как Ди Стефано, Дженто, Санта-Мария, знакомы тебе лучше, чем
имена министров. Даже министра строительства. Ах, да — Сюдро, он выступал
по телевизору... Нет, он ушел в отставку, или его куда-то перевели. Всем
заправляет Сам [Имеется в виду де Голль].
Политика мне осточертела. К чему она мне? С тех пор, как я голосую, я
голосую за коммунистов, а чем больше у них голосов, тем меньше видишь их в
правительстве.
Не дело это, ну конечно, не дело. Паренек, что ведает у нас профсоюзом,
иногда выступает с речами. По его словам, трудящиеся страдают от власти
монополий.
Тебе это что-нибудь говорит: монополии?.. По-моему, хозяева — вот кто
гады: они так и норовят недоплатить за неделю. Я член Всеобщей конфедерации
труда, хотя профсоюзы долгое время косились на сдельщиков. Теперь-то они с
нами примирились. Руководители говорят: надо поднять ставки на сдельщине.
Говорят: надо добиться сорокачасовой недели. Я отрабатываю шестьдесят часов
на стройке да еще ишачу налево по субботам и воскресеньям.
Что я, собственно говоря, знаю о Мари? Хорошо помню ее прежнюю.
Тоненькая, чуть ли не худая, и когда она носила Жан-Жака, это было почти
незаметно. А вот какая она сейчас? Когда я о ней мечтаю, что, впрочем,
бывает редко, передо мной возникает Мари двенадцатилетней давности. Другую,
ту, что под душем, я уже не знаю.
Что она делает целыми днями, пока я маюсь со штукатуркой?
А ребята? Жан-Жак, который уже сейчас говорит по-ученому, кем он будет
через несколько лет? Учителем? Похоже, им тоже не очень-то сладко. Из этого
заколдованного круга выхода нет.
И все-таки надо было мне утром разбудить Мари. Тогда башку не сверлила
бы эта гнусная мысль, что, быть может, я уже не мужчина.
Странно, но мне почему-то охота пойти взглянуть, тут ли еще статуя.
Скоро обеденный перерыв. Работать, есть, спать, есть, работать. Вот
сволочная жизнь, пропади она пропадом!
Стоя на невысоких переносных подмостях, Луи, подняв руки, штукатурит
потолок. Ни с того ни с сего у него сводит мышцы. Это не острая боль, как
при обычной судороге, но едва уловимое онемение.
Вчера под горячим душем его охватило оцепенение, и тоже все началось с
рук. Луи чувствует, что выматывается все больше и больше. Удивительно. Он
честно старается штукатурить потолок, а сил нет — и точка. Руки у него все
еще подняты, кельма упирается в потолок, но он не в состояний провести
справа налево. А если облокотиться да подпереть голову — и он бы тут же
уснул, так же как вчера, — стоило ему прилечь на диван, расслабиться и
коснуться головою подушки.
Он вяло соскальзывает на пол. Обернувшись, Рене кричит ему:
— Что с тобой? Тебе плохо?
Луи спускается по ступенькам, выходит из дома и пересекает строительную
площадку. Он всячески старается идти твердой походкой. Его расплющенная
солнцем тень плывет впереди.
Он направляется к группе деревьев. Статуя спит на спине среди трав,
выставив соски к небу. Ветерок клонит колоски на ее выпуклые формы.
Луи нагибается. Что ему до этой гипсовой женщины, в чем ее
притягательная сила? Мари — живая плоть, а эта, каменная, которой касается
его рука, мертвая. Тело Мари извивалось под душем. А холодная статуя,
вырванная у земли, недвижна.
Луи стоит, не находя ответа, не понимая себя. Ему хотелось бы
растянуться на земле, поднять глаза к небу и тоже никогда больше не
двигаться.
— Какого шута ты тут делаешь?
Голос Алонсо отрывает его от сбивчивых размышлений.
— Ничего... Я помочился.
— Ты мочишься на произведения искусства? Тут что-то не так. Ты как
сонная муха.
— Может быть, потому, что мне всегда хочется спать.
— Пошли, пропустим по маленькой. Враз очухаешься.
Гудок объявляет перерыв на обед. Луи необходимо с кем-нибудь
поделиться.
— Алонсо?
— Чего?
— Нет, ничего...
Испанец — странный тип. Еще, чего доброго, начнет излагать свои
немыслимые теории, а ему и без того тошно.
Луи умолкает и бредет за Алонсо к бару, напротив ворот стройки, через
дорогу.
В последнее время Луи особенно пристрастился к выпивке. Освежающая
терпкость анисовки его взбадривает. Угощают друг друга по очереди. Хозяин
приветствует такую систему. Один ставит на всю братию. Алонсо говорит, что
сегодня его черед раскошелиться.
Мышцы у Луи вроде расслабились. Попав в привольную обстановку, где
можно делать что хочешь, он успокаивается. Все становится проще, легче,
занятней. Тревога проходит.
Алонсо рассказывает про свое последнее приключение. Это произошло
накануне.
— Выхожу это я со стройки и натыкаюсь на особочку с ресницами ну что
твой конский хвост. Она спрашивает, где ей найти нашего молодого
архитектора-смотрителя. А на голове у нее черт знает что наверчено. Начес в
три этажа.
— Почем я знаю, где он.
— Найдите мне его.
— Еще чего — ищите сами.
— А вы не слишком любезны.
— Какой ни есть, во всяком случае, я у вас не на посылках.
— Как вы сказали?
— Сказал, что я у вас не на посылках.
— Вы работаете здесь?
— Ясное дело, работаю здесь, как это вы догадались?
— Вы обо мне еще услышите.
— Спасибо, буду ждать письмишка с карточкой.
— Грубиян!
— А вы знаете, кто вы сами-то есть, мадам?
— Я? Знакомая господина Кергуена, и вы очень скоро раскаетесь в своем
поведении.
Я расшаркался перед ней с низким поклоном, как мушкетеры в кино, и с
самой пленительной улыбкой, на какую только способен, говорю:
— Так вот, мадам, я, Алонсо, член профсоюза каменщиков, с вашего
позволения, скажу, что вы — крыса смердящая!
Парень из бригады прыскает. Луи тоже.
— Так прямо и сказал, — вставляет хозяин, — крыса смердящая?
— Так прямо и сказал. Она было замерла, надула губки и ушла, виляя
задом и спотыкаясь на каменистой дороге.
Сестра хозяина — он вывез ее в прошлом году из Италии, чтоб помогала
ему обслуживать клиентов — вскрикнула:
— Неправда, мосье Алонсо, не могли вы так сказать даме.
— Прямо! Постеснялся ее! И почему это я не мог?
— Это некрасиво.
— Скажи на милость, а ты-то что собой представляешь — сама тоже
порядочное барахло.
Чертяка Алонсо!
Самочувствие Луи улучшается. Девушка стоит между ним и Алонсо. Если
верить Рене и другим ребятам, она, чтобы округлить заработок и купить
обновку, не гнушается сбегать с клиентом в кустарник возле курятника позади
бистро. Рене она досталась почти задарма. Прокатил ее в своем М-Г к берегу
залива и, едва они остановились полюбоваться природой, повалил ее на песок.
Луи никогда не заглядывался на девушку. Не потому, что он такой уж
добродетельный. Настоящей любовницы он заводить не хотел, а нарушить при
случае супружескую верность был не прочь. Но Анжелина и лицом не вышла, и
фигура у нее так себе. Поэтому он никогда не позволял себе вольностей, не то
что другие.
Он все еще ощущает жар тела спящей Мари, холод статуи, которой касались
кончики его пальцев, непреодолимую усталость.
Благодаря выпивке он частично избавился от страха, засевшего где-то в
подсознании, но окончательно воспрянуть духом он может, только
самоутвердившись как мужчина.
— Ну, по последней, — предлагает Алонсо.
— Нет, я оставил котелок на стройке. Времени в обрез, надо успеть
пожрать. Чао!
— Чао! До скорого.
Луи ускользает, не преминув смачно шлепнуть молодую итальянку по заду.
Она, улыбаясь, оборачивается к нему, и, когда он уходит под дребезжание
заменяющих дверь разноцветных стеклянных бус, говорит ему вслед со
значением:
— Пока, мосье Луи.
— Пока, Анжелина.
Луи в нетерпении. Он уверен, что вчерашняя история с Мари, как и
утренняя усталость, не пустяки. Сегодня он пораньше разделается с работой, а
вечером, после матча "Реаль" — "Андерлехт", утащит Мари...
Проходя мимо уснувшей статуи, он окидывает ее беглым взглядом.
Солнечные лучи падают прямо на нее. Она кажется бронзово-золотистой, совсем
как Мари под душем.
"Крыса смердящая"! Вот чертяка этот Алонсо! Он и правда бывает
забавным, когда захочет.
Мари гонит машину на большой скорости, у нее кружится голова, это
приятно, но ей хочется чего-то иного. Ветер, врывающийся в автомобиль через
спущенное стекло, обволакивает ее прохладой. Сидя за рулем, она ни о чем не
думает, только о дороге, что стелется перед глазами.
На душе пусто — разве чуть менее пусто, чем обычно; внимание
рассеивается, тревога приглушена, как стук мотора, но особого удовольствия
от езды она не получает. Подобные развлечения в одиночку оставляют привкус
горечи, — так бывает, когда проснешься после дурного сна.
Телевизор, который надо не надо, а смотришь каждый вечер, часто
показывает такую же серую, тусклую жизнь. И все равно он держит тебя перед
экраном — пришпиливает как бабочку к стене. Набивает голову черно-белыми
картинками, которые силятся вызвать у тебя то смех, то слезы. Когда передачи
кончаются и на экране появятся часы-улитка, чувствуешь себя еще более
разбитой и одинокой, словно это испытанное только что в полумраке
сомнительное удовольствие отрезало тебя от всего окружающего.
Когда мы с Луи еще гуляли по воскресеньям и заходили выпить чашечку
кофе, меня удивляло, что он, бросив меня одну, шел к игральному автомату.
Добьется звонка, вспышки цифр — и радуется... Чему? Однажды я задала ему
такой вопрос.
— Ей-богу не знаю, но ведь все играют.
— Зачем?
— Наверно, что-то тут есть. Согласен, занятие идиотское, но
увлекательное. А потом оно входит в привычку. Надеешься обмануть автомат.
Понимаешь, это вроде игры в расшибалочку, как и наша работа.
Тогда еще Луи мог говорить не только на сугубо житейские темы.
Телевизор, машина тоже были игрой, самообманом — своего рода победой над
унылой повседневностью, которая состояла из сплошных поражений.
Здесь, на солнце, обжигающем песок и море, пьющем влагу болот и нежную
зелень камышей, Мари вновь ощущает полноту жизни, будто только что выскочила
из темного тоннеля.
Сегодня утром она пораньше разделалась с уборкой, приготовила еду --
она ее быстро разогреет по возвращении, и отвела Ива к матери.
Ей просто необходимо немного развеяться после вчерашней прогулки по
городу, который так ее всегда подавляет. Очиститься от скверны.
Дальше она не поедет — там, в конце приморской дороги, цементный завод
застилает горизонт серыми клубами дыма.
Она останавливает машину у самого канала, бежит по песку, сдирает с
себя платье и, оставшись в одном купальнике, отдается волнам и ветру.
Сначала ее охватывает как мокрым панцирем море, затем, на песке, ею
овладевает солнце — среди необъятного мира она кажется одиноким цветком из
живой плоти. Не ощущать больше ни тела, ни тяжелых мыслей, быть как эта
омываемая волнами скала, что едва выступает из воды, быть кромкой песка, не
успевающего высыхать под накатами белой пены.
Но, хочешь ты или нет, мысли не оставляют в покое. Они проникают в
тело. Сосут кровь. Мозги сохнут по пустякам — из-за грязной кастрюли,
которая так и осталась в мойке.
Ей вдруг представились квартира, кухня, комнаты, дети, диван в гостиной
и уснувший Луи.
Мысли кружатся, убегают в прошлое — к встрече с Луи, к первым годам
замужества и жгучей радости взаимного узнавания. Мало-помалу их отношения
стали спокойнее. Мари лишь смутно ощущала это; ее слишком поглотили,
ошарашили хозяйственные приобретения, рождение детей.
Покупка квартиры, стиральной машины, холодильника, телевизора,
автомобиля, лихорадочная жажда новых и новых удобств — все это ее
захватило, у Луи же высасывало последние соки. Они только и говорили что о
будущих покупках, все более отдаляясь друг от друга, и Мари уже не тянулась
к Луи так, как прежде. Из любовника он превратился в товарища, от которого
она больше не ждала никаких наслаждений, а потом в чужого, замкнувшегося,
малообщительного человека. Он высох, как растение, вымерзшее в зимние
холода.
Мари же расцвела, обрела уверенность в себе. Пылкое преклонение
восемнадцатилетней девушки перед опытным мужчиной сменилось трезвым
отношением, которое день ото дня становилось все более и более критическим.
Мари была от природы пытливой, и с возрастом потребность узнавать новое
нашла выход в чтении, увлечении музыкой — в том, что прошло мимо нее в
детстве и отрочестве. Телевизор, который она смотрела вот уже пять лет,
способствовал ее умственному развитию. Внезапно миллионы людей приобщились к
тому, о чем имели лишь приблизительное представление, — к театру,
литературе, искусству — к тому, что называют высоким словом "культура".
Кое-какие из этих семян, брошенных на ветер, прорастали, попав на
благодатную почву.
У Луи не было тяги к знаниям. Тогда он гораздо чаще бывал дома. Она
пыталась обсуждать с ним телеспектакли. Но он интересовался только эстрадой
и спортом. Литературные передачи наводили на него скуку, а если она брала в
руки книгу или пыталась послушать одну из своих немногочисленных пластинок
классической музыки, отпускал неуклюжие шуточки. Сам он читал только детские
газеты Жан-Жака.
— Когда человек день-деньской трубит, ему надо рассеяться — и больше
ничего, — говорил он.
Раньше Мари переоценивала его, и теперь ей казалось, что он изменился к
худшему, тогда как на самом деле изменилась она сама.
К запахам стройки, которыми пропиталась его одежда, примешался запах
анисовки. Мари перестала целовать мужа, когда он приходил или уходил, да и
он перестал обнимать жену.
Она от этого не страдала — перенесла свои чувства на детей и в
особенности на Жан-Жака, с которым все чаще вела серьезные разговоры на
разные темы.
Луи стал неразговорчивым, он казался чужим в доме. Правда, вчера ей
почудилось, что она видит прежнего Луи...
Мы кружились в вальсе по танцплощадке. Мне было семнадцать. Я во всем
подражала своей подружке Жизель — она была на год старше, с пышной грудью,
и я ей немного завидовала.
Какая я была тогда тоненькая! Жизель то и дело меняла кавалеров,
которых привлекал рыжий оттенок ее белокурых волос. А меня уже третий раз
подряд приглашает танцевать один и тот же парень. Он крепко прижимает меня к
себе. Первая встреча с Луи. Это было двенадцать лет назад... Невысокий,
довольно худощавый. Сейчас он располнел, облысел.
Он перетрудился... А может, и болен, — ничего удивительного при такой
жизни... Под палящими лучами солнца Мари распластывается на песке. Она
переворачивается, солнце ударяет ей прямо в лицо, и в висках у нее что-то
потрескивает, словно от электрических разрядов.
...Ах это ты! Ты весь грязный, ступай быстрей мыться.
...Я смущен, мадам...
...Восемнадцатилетняя Жизель с ее налитой, пышной грудью, которую она
выпячивала перед парнями.
...Займись-ка "Комментариями" Цезаря.
...Губы Луи издают тихий присвист. Она совсем закоченела, лежа с ним
рядом.
...Rosa — роза, rosae — розы.
...Как вас зовут, мадемуазель? — Мари.
...Мари, а что если купить машину?
...Мы теперь редко куда-нибудь ходим, надо бы мне научиться водить.
...Ив, сиди на месте.
...Мари, Мари, пошли потанцуем.
...Мари, ты красивая.
— Мари, ты меня не целуешь?
— Привет! Ужин готов?
...Луи, ты выпил? — Я-то? Глотнул стаканчик пастиса с ребятами.
...Не сходить ли нам в кино завтра вечером? — Еще чего придумала! Я
еле живой. Ступай одна или с тещей.
...Луи, что будем делать в воскресенье? — Дурацкий вопрос. Я работаю,
ты же прекрасно знаешь. Сходи погулять с ребятишками.
...Луи, ты возвращаешься домой все позднее и позднее. — Подвернулась
халтура. Неужели прикажешь от нее отказаться? Улыбнется недельный заработок!
...Луи, наш сын — первый ученик.
...Молодчина, дай ему тысячу франков. Ох, умираю, хочу спать.
...Я смущен, мадам.
...На пляже в августе черным-черно от купающихся.
...Идем, Мари. — Куда это? — Увидишь. — Луи берет ее за руку. Тащит
за утесник. — Обалдел, нас увидят... Нет, нет, дома вечером... Луи, ты
сошел с ума... Луи, Луи...
...Легкий храп. Это Луи уснул на диване в гостиной.
...Что это за платье? Оно слишком короткое...
...Почему Фидель Кастро?
...Ты дружишь с господином Марфоном.
...Это господин Марфон, мой прошлогодний учитель.
...Срок платежа за машину... Срок платежа за телевизор... Срок платежа
за машину... Срок платежа...
...Лица с крупными порами. Широко раскрытый рот, руки с набухшими
венами. Ноги танцовщицы. Ляжки танцора в туго облегающем трико. Пуловер,
подчеркивающий грудь, и в особенности, когда певица напрягает голос.
"Циклон, идущий из Атлантики, несет нам мягкую, сырую погоду, ливневые дожди
грозового характера в бассейне Аквитании и над Пиренеями...
...Срок платежа за телевизор!!!
— Полшестого, — сообщает Рене. — Пора закругляться. А то не попадем
в Сен-Митр к началу репортажа.
— Ты меня подбросишь? — спрашивает из соседней комнаты алжирец.
— Вы только посмотрите на Дженто, — говорит один из испанцев, — он
лучший крайний нападающий в мире.
— Слушай, Луи, на сегодня хватит.
— Ладно, плакали наши денежки.
— Завтра наверстаешь, Ротшильд.
Хотя времени у них в обрез, но пройти мимо бара они не могут. Рене идет
следом, чтобы не отстать от компании. Он пьет фруктовый сок.
За стойкой — Анжелина.
— Добрый вечер, мосье Луи, вы уже уходите? До свиданья, Рене, до
свиданья, господа.
— Да, сегодня по телевизору футбол.
— Жаль!
Строители-поденщики уже сидят за столиками. Дуются кто в белот, кто в
рами.
— Повторить, — говорит Луи, когда все опрокинули по стаканчику.
— Я пас, — возражает Рене, — а то пузо раздуется.
— А ты бы не пил эту бурду.
— Мне здоровье дороже.
— А, иди ты куда подальше, мелкая душонка.
Луи бесится по пустякам. То, что Рене не пьет, и унижает его, и
вызывает чувство превосходства: вот он хоть и старше на десять лет, а может
пить без оглядки на здоровье. Луи пожимает плечами, опрокидывает стаканчик и
с удовольствием отмечает, что один из испанцев подал знак Анжелине налить по
новой.
Сегодня вечером ему особенно важно себя подстегнуть: быть может,
удастся покончить с неприязнью, которая со вчерашнего дня окружает его дома.
В этом баре он хозяин положения: владелец относится к нему предупредительно,
Анжелина улыбается, поглядывает на него с интересом — это ему льстит,
товарищи по работе его почитают, ведь он здесь единственный француз, теперь,
когда Рене и алжирец ушли.
— По последней, — говорит итальянец.
— Ладно, по самой что ни на есть последней, — отвечает Луи, желая
показать, что решающее слово за ним и что он не какой-нибудь там забулдыга.
И добавляет не ради бахвальства, а чтобы себя приободрить:
— Сделаю сегодня женушке подарок — приеду пораньше.
ИНТЕРЛЮДИЯ ЧЕТВЕРТАЯ
Что может быть более жалким, чем человек во сне?
О тюрьма темноты! Ни ласки, ни света в окне.
И только свежая мысль, холодная, как вода,
Мертвую душу кропит и будит тебя всегда.
[Перевел В. Куприянов]
Макс Жакоб,
Побережье
Утомление — это не "поверхностное" явление, вызванное расстройством
определенного органа, а общая дисфункция высшей нервной системы.
Доктор Ле Гийан
В воду я вхожу с тобой.
Снова выхожу с тобой,
Чувствую в своих ладонях
Трепет рыбки золотой.
[Перевел В. Куприянов]
Из египетской поэзии,
XV век до н. э.
Народ сам отдает себя в рабство, он сам перерезает себе горло, когда,
имея выбор между рабством и свободой, народ сам расстается со своей свободой
и надевает себе ярмо на шею, когда он сам не только соглашается на свое
порабощение, но даже ищет его.
[Перевела Ф. Коган-Бернштейн]
Ла Боэси,
"Рассуждение о добровольном рабстве"
"Реаль" (Мадрид): 0
"Андерлехт" (Бельгия): 1
Таков результат матча на Кубок Европы, состоявшегося 23 сентября 1962
года в Антверпене.
Все произошло совсем иначе, чем представлял себе Луи. Футбол он смотрел
по телевизору в одиночестве. Только Симона подсела к нему на минутку, прежде
чем лечь спать. Жан-Жак, закрывшись в комнате, готовил уроки. Мари мыла
посуду, а потом села на кухне шить.
Когда умолкли последние нотки позывных "Евровидения", Луи поднялся с
таким трудом, будто это он сам пробегал девяносто минут кряду.
— Идешь спать, Мари?
— Нет, посмотрю "Чтение для всех". Это хорошая передача.
Он подходит, наклоняется к ней:
— Что с тобой происходит?
Он хочет ее обнять. Она вырывается:
— От тебя винищем несет. Оставь меня в покое.
Он хватает ее за плечо. Она его отталкивает. Руки Луи вцепляются в
халат, отрывают Мари от стула, плечо оголяется.
— Спятил, что ли? Ребята еще не спят. Мне больно.
Мари высвобождается. Халат трещит. Луи идет на нее, сжав кулаки.
Желание у него пропало начисто. Он опустошен, обессилен, безумно утомлен.
Остались только гнев да упрямая решимость не уступать подкрадывающейся
мужской несостоятельности, усталости, оцепенению.
Мари пятится в гостиную, освещенную рассеянным светом экрана и лампой,
горящей на кухне.
— Не подходи!..
Когда он разодрал халат, у нее внутри словно что-то оборвалось. Только
бы не закричать! Ей не страшны эти протянувшиеся к ней лапы, это бледное,
непреклонное лицо. Луи больше не существует. Он растворился, растаял. Он
тень, бледный отблеск прошлого, в котором ее уже нет.
Луи надвигается на нее, пока она не упирается в перегородку, он
подходит к ней вплотную, она еле сдерживается, чтобы его не ударить. Ей
удается извернуться и оттолкнуть мужа к стулу. Стул с грохотом падает.
— Мама! Мама!
Дверь в комнату Жан-Жака распахивается. Мальчонка кидается защищать
мать. Луи выпрямился. Теперь ему есть на ком сорвать злость.
— Чего тебе тут надо? Марш спать!
— Папа, что случилось? Мама!
Луи бьет сына по лицу. Мари бросается на мужа. Тот отступает.
— Псих, псих ненормальный! Жан-Жак, мой Жан-Жак.
Мари прижимает сына к груди. Жан-Жак не плачет. Но у Мари глаза полны
слез.
Луи уже ничего не чувствует, кроме усталости, омерзения, отвращения к
другим и к себе. Он бредет в спальню, раздевается в темноте и валится на
кровать, в успокоительную прохладу простынь.
Стук молотка. Он отдается в голове.
Голова не выдерживает. Отрывается от тела. Я ударов не чувствую. Стою с
молотком в руке и колочу по кухонному столу. Я колочу в двери — в одну,
другую. Я стучусь в пустоту. У меня из рук вырывают молоток.
— Нет, Мари, не смей! Отдай молоток. Берегись, Мари! Берегись!
Экскаватор тебя раздавит!
Молоток опять у меня в руке. Тяжелый-претяжелый. Наверное, весом с дом.
Я сильный. Я могу его поднять, опустить.
Статуя разбита вдребезги; рука в одной стороне, плечо — в другой.
Голова превратилась в черепки. Не осталось ничего, кроме расколотой пополам
ляжки и отскочившей груди. Она повисла на дереве.
Земля вся в крови. Я мажу стены красной штукатуркой, штукатурка
кровоточит.
В рассеянной темноте спальни сон длится еще какое-то время и после
пробуждения. Мари спит сном праведницы. У Луи горько во рту, пересохло в
горле, в голове каша после вчерашней сцены и только что пережитого кошмара.
Он снова засыпает, как младенец, согретый телом Мари.
Жан-Жак так настаивал. И вот Мари увлеклась игрой и изо всех сил
старается не пропускать летящие на нее мячи, отбивает их партнеру, чаще
всего Ксавье, который с наскоку, двумя руками перебрасывает мяч через сетку.
Жан-Жак бурно радуется, когда его команда — мама, учитель, незнакомый
молодой человек и он сам — зарабатывает очко.
В другой команде играют две девушки и два парня.
Их тела в игре напрягаются, руки вздымаются, словно в краткой мольбе,
вырисовываются мускулы, подтягиваются животы, ноги приминают песок.
Ксавье Марфон подает. Мяч пролетает над самой сеткой, сильно ударяет по
руке одного из противников, отскакивает в сторону, лишь задев руки другого.
Очко завоевано.
Мари оборачивается, и ее улыбка встречается с улыбкой бородатого
учителя. Она оттягивает купальник, чувствуя, что он облепил спину. Мяч
уходит за сетку, возвращается, летит к ней.
— Внимание, мама... Бей!
Она не шевельнулась, приросла к земле, отвлеклась от игры.
— Что ты наделала, — ворчит Жан-Жак.
Мяч у другой команды. Новый прыжок учителя, и он возвращается к ним.
Мари подавать. Учитель глядит на нее, чуть склонив голову. Она
повернулась боком — хочет отпасовать мяч ладонью. Она старается поменьше
двигаться, чтобы не слишком бросалось в глаза ее тело, тень которого,
отброшенная солнцем на песок, напоминает китайские контурные рисунки.
Партнеры и противники ждут. Хоть бы Ив убежал, тогда пришлось бы его
догонять и бросить игру, но малыш сосредоточенно копает песок.
Учитель смотрит на нее ласково, дружески. Мари не понимает, что смущает
ее, что ее сковывает. Она не из стыдливых — ведь купалась же она вместе с
Жизель несколько лет назад на пляже нудистов, презрев недовольство Луи.
Наконец, набравшись духу, она посылает мяч — мяч возвращается,
улетает, возвращается. Учитель вездесущ — он то здесь, то там. Ну прямо
мальчишка. Он играет с не меньшим удовольствием, чем Жан-Жак. Мяч
возвращается к Мари. Она отбрасывает его к сыну, тот пасует. Прыжок — она
заработала очко. Партия выиграна.
— Больше не играем? — спрашивает Жан-Жак.
— Нет, я устала. Присмотри немножко за Ивом. Я ополоснусь.
Учитель и Мари останавливаются одновременно. В прозрачной морской воде
тело молодого человека кажется удлиненным и отливает коричневым в ясной
зелени вод. Он фыркает, ныряет, выскакивает, проводит рукой по волосам,
поправляет прическу. Капли усеивают его лицо, бороду, поблескивают на
ресницах.
Чтобы удержаться на поверхности, все делают примерно одинаковые
движения. Но Мари ловит себя на том, что движет ногами в такт с молодым
человеком, как будто они танцуют, преследуют один другого, то сближаясь, то
различаясь.
Она полна нежности. Надо что-то сделать, ускользнуть от этого
мгновения, которое, продлись оно чуть дольше, толкнет их друг к другу. Надо
вырваться из этого молчания, объединяющего их больше, нежели слова.
— Вода хороша, — говорит Мари.
— Да, хороша.
Он тоже смотрел на балетные движения ее ног под водой. Отвечая, он
поднимает голову. У него серьезные, задумчивые глаза — глаза человека,
очнувшегося ото сна, с которым он расстается, улыбаясь.
Мари перевернулась на спину, молотит воду ногами. Она удаляется в снопе
пены, в которой розовыми пятнышками мелькают ее ступни. Он догоняет ее в
несколько взмахов и тоже переворачивается на спину.
Они лежат рядом, и морской прилив относит их к пляжу.
— Вы не сразу уедете? — спрашивает он, выходя из воды.
— Нет, я пойду сменю Жан-Жака — ему, наверное, уже надоело караулить
Ива.
— Тяжелы обязанности матери! До скорого свидания, мадам.
Он бежит к волейбольной сетке, чтобы включиться в новую игру, которая
уже начинается. Мари идет искать Ива. Она берет его за руку и возвращается к
своему любимому занятию — нежится на горячем песке.
Ох, эта кислятина во рту, этот одеревенелый язык, когда просыпаешься, и
это тягостное ощущение, что даже сон не унес вчерашней усталости, не смыл
горечи вечных поражений. Луи медленно выходит из оцепенения. В глазах
слепящие, красные солнечные круги. Беррский залив заволокли утренний туман и
дым заводских труб.
Начинается день, похожий на все прочие. Картина всплывает за картиной;
ночной сон, разбитая молотком статуя и спящая Мари, которая лежит на спине,
как и та — в своем гнезде из буйных трав.
Луи решает поехать на стройку в объезд, по дороге, отдаленно
напоминающей лесную тропку.
"Вот я и обманул свой сон, теперь он не сбудется", — думает Луи.
Он суеверен, как и его родители-итальянцы, бежавшие от бед фашизма во
Францию, чтобы столкнуться здесь с новыми бедами.
Неудивительно, что эта гипсовая статуя заняла в его жизни такое важное
место. Его мать со странным почтением относилась к фигуркам святых. Ими была
заставлена вся ее спальня. Пречистые девы в голубых накидках из Лурда или
Лизье, мадонны из Брешии, святой Иосиф, святой Козьма, святой Дамиан, святой
Антоний из Падуи, святая Тереза и Иисус-младенец.
К этой почерпнутой на базарах набожности прибавился еще страх перед
колдовским воздействием наготы. Для латинян голое тело — табу. Статуя,
обнаруженная в земле, еще потому вызвала такое смятение в душе его товарищей
по работе, что этих итальянцев, испанцев, алжирцев — невежественных и
темных сынов Средиземноморья — оскорбила и напугала ее нагота. Голая
женщина, и даже скульптура, ее изображающая, всегда ассоциировались в их
глазах с публичным домом.
Многочисленные юбки, большие шали, толстые белые чулки в национальном
костюме провансалок, все эти капоры, чепчики, затеняющие лица, несомненно,
имеют связь с паранджой мусульманок. В солнечных странах голое тело
считается непристойным. Тут любят тайну и сокровенность, женские ножки,
приоткрывшиеся в вихре танца, или кусочек плеча, выглянувший из-под косынки.
Жителей Средиземноморья редко встретишь в лагерях нудистов или на диких
пляжах, посещаемых в основном скандинавами и немцами.
В тот год, что ознаменовался приобретением машины, они поехали отдыхать
вместе с Жизель, подругой детства Мари, и Антуаном, ее мужем. Симону
оставили у бабушки, Жан-Жака отправили в летний лагерь, а Ив еще не родился.
Они побывали в Пиренеях и выехали к берегу Атлантики — им захотелось
провести последнюю неделю на небольшом курорте Монталиве, в шестидесяти
километрах от Бордо. Тамошний пляж, казалось, тянулся бесконечно. Но
отгороженная флажками зона, где разрешалось купаться под наблюдением
инструктора, гудевшего в рожок, едва кто-нибудь заплывал дальше положенного,
была смехотворно мала. Они приноровились прыгать в воду со скал в укромных
бухточках — без надзора и контроля.
Дюны за пляжем курчавились дроком, бессмертниками, колючим кустарником.
Машины проезжали по пляжу и устремлялись в неизвестном направлении. На
второй день Жизель спросила одного из курортников:
— Куда едут все эти машины?
— На пляж нудистов.
— Давайте сходим туда, — предложила Жизель.
— Что там делать? — проворчал Луи.
— Поглядеть... Это не запрещается? — осведомилась Жизель у
курортника.
— Нет, если вы будете как они.
— А именно? — поинтересовался Антуан.
— Если вы тоже разденетесь догола.
— Наверно, не очень-то красиво, когда столько дряблых тел выставляют
напоказ.
— Съездим туда, — сказала Мари.
— Ты что, спятила?
Старая, унаследованная от дедов стыдливость овладела Луи. Его смутило
то, как легко согласилась Мари оголиться на людях. Поведение Жизели его не
удивило. Он давно считал ее бесстыжей. Антуан ничего не сказал, но тоже был
смущен.
Они пошли за женами. Узенький ручеек, скатываясь с дюн, течет по песку;
вдоль его русла расставлены вешки с предупреждающими табличками: "Внимание,
через сто метров дикий пляж. Французская федерация любителей вольного
воздуха и природы".
И верно — в ста метрах от них люди толпами устремлялись к океану,
чтобы кинуться в волны. На таком расстоянии нельзя было различить, в
купальниках они или нет. Видно было только, что большинство загорело куда
сильнее обычных завсегдатаев пляжей.
Луи чуть не затошнило при мысли, что все эти мужчины, женщины, дети
ходят в чем мать родила.
Тут же стояли другие люди — они наблюдали за всем тоже с иронией и
подозрительностью.
— Поворачиваем назад, — сказал Луи.
— Еще чего? Идем туда. А вы не пойдете? — упорствовала Жизель.
— Ни за что. Мари, я тебе запрещаю!
— Боишься, что у тебя уведут Мари, ревнивец ты эдакий?
— Антуан, скажи наконец хоть слово.
— Они спятили, эти бабы. Я остаюсь с тобой.
Он уже готов был сдаться. Мари взглянула на Луи с издевкой. Женщины
перешли no man's land [Ничейная земля (англ.)]. Мужчины видели, как, отойдя
чуть подальше, их жены расстегнули лифчики, нагнулись, сняли трусики и
побежали к воде.
Ксавье опять видит привычную Мари. Опустившись на колени, она одевает
младшего сына. Рядом стоит Симона и размахивает полотенцем. Жан-Жак
натягивает шорты, прыгая на одной ножке.
Ему знакомо это спокойное, внимательное, чуточку грустное лицо.
Окруженная детьми, Мари снова мать — и только. С самой первой встречи он
смотрел на эту молодую женщину в купальнике лишь как на мать одного из своих
учеников. В их отношениях не чувствовалось ни малейшей двусмысленности.
Между ними все было настолько просто и ясно, что он никогда о ней и не
думал. Ему даже в голову не приходило, что она или кто-то другой может косо
смотреть на их теперь уже ежедневные встречи. Сегодня он увидел ее с новой
стороны — она показалась ему обиженной, уязвленной, и он взволновался.
— Вот мы и готовы, — объявляет Мари.
Она часто говорит во множественном числе, словно выступая от имени
маленькой общины, за которую несет ответственность и куда теперь принят
Ксавье.
Он знал, что она заправит Иву рубашонку в штаны, потом распрямится,
наденет брюки поверх купальника, подняв руки, натянет тельняшку, подберет
ведерко, совок, запихнет полотенце в пляжную сумку и скажет:
— Вот мы и готовы. Жан-Жак, погляди, мы ничего не забыли?
И они отправятся все впятером — она, взяв Ива за руку, — впереди,
Жан-Жак — он поддает ногой мячик в сетке, — рядом с ним, а вечно глазеющая
по сторонам Симона отстанет, и тогда Мари, обернувшись, прикрикнет на дочь:
— Симона, ну что ты плетешься!
Это стало уже почти ритуалом — они останавливаются на краю пляжа,
переобувают холщовые, на веревочной подошве, туфли, старательно колотят их
одну о другую, чтобы вытрясти песок.
Ксавье недоволен. Ему хотелось бы забыть, как танцевали в воде ноги
Мари, возбудив в нем плотские мысли. Он надеется, что она не заметила его
растерянности.
В конце сентября пляж обретает зимний вид. Маленький желтый киоск,
исполосованный красными буквами, рекламирующими сандвичи и мороженое,
опустил свои деревянные веки. Террасы кафе покрылись тонким слоем песка.
"Прекрасная звезда", "У Франсуа", "Эскинад", "Нормандия" свертывают свои
парусиновые вывески, как флажки после демонстрации. Сторожа на стоянке машин
уже нет, некому взимать по сто франков, и несколько машин стоят там, словно
забытые хозяевами. Болотце, где камыши покачивают своими высохшими стеблями,
тянется до самой дороги. Три палатки, две желтые и одна красная,
примостились под тенью сосен — как свидетельство того, что солнце пока еще
греет и время отпусков не прошло.
Теперь, когда нет ни разноцветных зонтов, ни пляжной теснотищи,
нескольким сблизившимся за лето парочкам особенно не хочется расставаться,
— они похожи на обломки кораблекрушения, вынесенные на песок волнами.
Залив расширился, горизонт отдалился, на пляже пустынно, и это только
усиливает интимность обстановки. Чтобы не видеть гибкую спину идущей впереди
Мари, Ксавье мысленно возвращается к счастливым дням, когда для него
существовали лишь вода да солнце.
С тех пор, как его приобщили к этому маленькому семейству, ему часто
казалось, что он снова в обществе брата, сестры и матери, умершей, кажется,
в возрасте Мари. Тогда, двадцать лет назад, ему было всего девять лет, и он
не сразу осознал всю горечь потери. Ни трепетная нежность отца, прожившего
остаток жизни наедине с бесконечными воспоминаниями об исчезнувшей жене, ни
преданность воспитавшей его старушки няни не заполнили в его душе пустоты,
которую он год от года ощущал все сильнее.
За эти несколько недель Мари оживила в нем воспоминание о тех временах,
когда мать заботливо оберегала его ребячьи игры на пляже в Леке.
Ничего не изменилось, и все стало по-другому. Жан-Жак и Симона
толкаются — каждый хочет первым забраться на заднее сиденье. Сейчас Мари
усадит Ива между братом и сестрой и, прежде чем взяться за руль, проверит,
хорошо ли захлопнута дверца.
Нет! Она оглядывается на море. Солнце уже опустилось к горизонту. Оно
зацепилось за антенну одной из вилл, зажатых между скалами.
Ее взгляд встречается со взглядом Ксавье.
— Дни становятся короче.
— Да, дни становятся короче.
Ветер играет волосами молодой женщины. Банальные фразы, как и простые
жесты, таят в себе ловушки. Руки Мари и Ксавье одновременно тянутся к дверце
и замирают, так и не соприкоснувшись. Он опускает руку и с деланной
небрежностью что-то ищет в кармане брюк.
Мари открывает дверцу и вопреки обыкновению подсаживает Ива на переднее
сиденье.
— Почему мне нельзя сидеть с Симоной и Жан-Жаком? — протестует малыш.
— Потому что...
Пока Ксавье забирается в машину, она усаживается за руль.
В почти автоматических движениях штукатуров сквозит, однако, чуть ли не
нежность, когда они тяжелым правилом старательно заглаживают штукатурку на
стенах, перегородках и потолках. Уровнем проверяется, точно ли выведен
карниз, легкие постукивания молотка высвобождают рейку, после того как
штукатурка схватится и позволит затереть тонкий слой нанесенного поверх нее
раствора.
Но это еще пустяк по сравнению с отделочными работами, от которых
сводит руки — вот почему ребята оставляют их на конец смены.
Штукатурное дело — все равно что скачка с препятствиями... Едва
известь загасится — надо бросать ее мастерком, заделывать стыки между
камнями, затыкать швы кирпичной кладки, заглаживать цемент. Затем раствор
размазывают правилом полосами по семьдесят сантиметров справа налево и,
прежде чем он схватится, слева направо. Зазубренной стороной лопатки
подхватывают потеки, а затем наносят отделочный слой уже с мелом. Тут
лопатку сменяет мастерок. Полосу в семьдесят сантиметров обрабатывают,
шлифуют то ребром мастерка, то плоскостью.
Обработка внутренних и внешних углов требует не столько физической
силы, сколько внимания и сноровки и становится уже чуть ли не отделочной
работой, хотя установка карнизов, розеток или пилястров, на которые идет
сложный раствор из алебастра, цемента, глицерина, декстрина, армированный
паклей или джутом, гораздо сложнее.
Луи легонько постукивает тупым концом молотка по рейке. В другом углу
Рене ставит отвес со свинцовым грузилом — проверяет вертикальность выемки.
В соседней комнате алжирец и испанцы заканчивают перегородку.
Алжирец всегда напевает какую-нибудь старинную песенку. Его товарищи
любят слушать эти мелодии, словно бы доносящиеся из другой эпохи.
Луи работает машинально, а на него, словно порывы теплого ветра,
налетают воспоминания. Смутные и хаотические, они возникают, то цепляясь за
какой-нибудь внешний шум, за выкрик крановщика, обращенный к монтажникам или
опалубщикам, то за бугорок штукатурки или вздутие известкового теста в
растворном ящике, а то — за брызнувшую вдруг с лотка грязную струйку.
Воинственные и печальные, как запертые в клетке звери, они всегда на страже,
и им достаточно малейшей лазейки, чтобы забраться в душу к Луи.
Воспоминания отступили только в обеденный перерыв, когда он задержался
— это уже стало привычкой — возле статуи, и особенно в баре, когда их
прогнал стаканчик вина; к концу рабочего дня они, впрочем, вернулись.
Туманные, неопределенные, — это уж почти и не размышления, а образы самых
различных Мари — и той, что была вчера, и той, что мылась под душем, и той,
из их первых встреч, что улыбалась или поглядывала на другого мужчину, и
которую он позабыл, а вот теперь она вдруг возвратилась из прошлого.
И тут, словно запечатленное на экране, внезапно возникло воспоминание
— четкое, бередящее душу — о неделе отпуска в Монталиве.
Жизель и Мари не желали купаться нигде, кроме как на пляже нудистов.
Ежедневно они отправлялись по дюнам или по бесконечной кромке изъеденного
океаном песка к его границе. Обе женщины переступали ее и час или два
спустя, насмешливо улыбаясь, возвращались к Антуану и Луи, которые в их
отсутствие убивали время как могли. То, что его жена голая находится в толпе
голых мужчин, казалось Луи нестерпимым, непонятным, порочным, грязным.
На третий день Антуан, окончательно сдавшись, тоже пошел вслед за
Жизель и Мари.
"До Мартига 10 километров..."
"Поворот через километр..."
Ксавье никогда в жизни не проявлял такого интереса к дорожным знакам.
На поворотах Ив валился на него. Обычно он сидел на за...
