Роберт Ирвин. Арабский кошмар
страница №3
...свете дня, под открытым небом, Мария казалась пышущей здоровьем исладострастной. Он с горечью подумал о том, что Мария с Бульбулем, похоже,
провели отнюдь не беспокойную ночь. Почему жертвой должен быть именно он?
Наконец, когда ему стало немного лучше, он языком жестов выразил
желание покинуть их и вернуться в Каир, но они в свою очередь начали
энергично жестикулировать, доказывая, что ему следует - нет, просто
необходимо - остаться.
- Йолл. Йолл, - упорно твердили они.
Бэльян ответил по-английски:
- Простите, но я не стану его дожидаться и не желаю больше быть
замешанным в ваших интригах, что бы вы ни замышляли. Я возвращаюсь в
караван-сарай. Благодарю за гостеприимство.
Бэльян кивнул на прощание Бульбулю - в глаза Марии он не взглянул - и
торопливо зашагал прочь. Мария с Бульбулем, так и оставшись сидеть, смотрели
на него, пока не потеряли из виду.
Войдя тем утром в караван-сарай, Бэльян едва не расплакался. Да, он
находился в тысячах миль от дома, зато здесь по крайней мере был крошечный
анклав христианских и европейских ценностей, знакомых с детства фигур:
купец, монах, капитан корабля, паломник и прочие. Бодрствуя в стенах
караван-сарая, он чувствовал, что пребывает в мире, коему нет никакого дела
до судьбы и сновидений Востока.
Но это приятное возбуждение длилось недолго. Вскоре он почувствовал,
что все постояльцы караван-сарая всячески стараются его избегать - то ли
из-за его болезни, то ли потому, что видели, как он уходил вместе с Вейном,
оставалось только догадываться. Правда, когда он шел мимо венецианского
консула, тот окликнул его: "Где вы были ночью? Надеюсь, не к шлюхам ходили?"
Но в приподнятом настроении консула было нечто наигранное. Повсюду царила
невообразимая суматоха. Всеобщие праздники в честь обрезания султанова внука
закончились, и должны были вновь открыться правительственные учреждения.
У входа в караван-сарай формировалась группа паломников, направлявшихся
к давадару за визами, необходимыми для того, чтобы продолжить путь в
монастырь Святой Катарины. Бэльян, в полном сознании и в компании
братьев-христиан чувствовавший себя более уверенно в отношении подобного
визита, пристроился к группе. Так он вновь отправился в Цитадель. Группа,
как он обнаружил, состояла не только из паломников, в нее входили и
венецианцы, которым консул доверил подать протест по поводу ареста
Джанкристофоро и просьбу о его освобождении.
И вот двадцать или тридцать приезжих с Запада по запруженным народом
улицам направились к Цитадели. Небо очистилось от туч и стоял ясный день. На
густо-голубом фоне неба четко вырисовывались фигурные контуры зданий Каира.
Там, где на улицы проникал солнечный свет, он слепил глаза. Когда они при
свете дня приблизились к Цитадели, Бэльян обнаружил, что она мало походит на
то исчадие ада, каковым казалась крепость прошлой ночи. Он опустил глаза и
прислушался к почти профессиональной болтовне шедших рядом паломников:
качество постоялых дворов в Компостелле, состояние рынка церковных реликвий,
повышение генуэзских паломнических тарифов и так далее.
- Монастырь Святой Катарины отсюда всего в шести днях пути.
- Там, в пустыне, можно обрести покой.
Бэльян, почти единственный из паломников, был одет по последней моде, в
бургундском стиле. В большинстве своем, с их широкополыми черными шляпами,
косматыми бородами и светло-серыми плащами, на которых был грубо нашит
паломнический красный крест, они являли собою однородную темную массу, когда
волочили ноги вверх по склону холма. С головы до пят они были в пыли и
вдобавок смердели. Умолкнув, они, ведомые вперед и вверх внутренним
священным огнем, сверкали глазами, вероятно, размышляя о тайне четок или
действенности реликвий. Бэльяну захотелось и вправду сделаться одним из них.
На вершине холма, у первых ворот, пришлось долго дожидаться, пока
совещались начальники караула. Паломники присели на корточки. В тот день это
было первое из многочисленных длительных ожиданий. В глаза Бэльяну
непрерывно струился пот, вызывая своею солью сильное жжение. При быстром
передвижении в такую жару вполне можно было упасть в обморок. К немалому
своему удивлению Бэльян обнаружил, что с ним наконец-то намерен поговорить
Эммануил, коего он считал одним из самых опытных и стойких паломников.
Эммануил уже бывал в Египте, бывал, как он сказал, таинственно посмеиваясь,
в верховьях Нила, где разыскивал его истоки.
- Впрочем, вашему другу наверняка об этом известно.
- Моему другу?
Эммануил не дал прямого ответа, а лишь плотно сжал губы и, положив руку
Бэльяну на плечо, обратил его внимание на панораму Каира, открывавшуюся от
ворот Цитадели. От ипподрома, конюшен мамлюков, саков, дворцов знати и
мечетей взгляд переходил на другой берег Нила и останавливался на пирамидах
Гизы, совсем не казавшихся массивными в мерцающей дымке. Эммануил показал на
них.
- Большинство местных жителей считает, что это зернохранилище Иосифа,
что он приказал рабам построить их для хранения зерна семи урожайных лет.-
Он крепко сжал плечо Бэльяна.- Но при их безбожии и вульгарной суетности
подобное мнение весьма для них характерно. Я бывал в Гизе и однажды провел
там ночь: спал на вершине одной из пирамид, лишь закутав шею, дабы уберечься
от ножа убийцы.
Он откашлялся, брызнув слюной.
- Эти сооружения никогда не были зернохранилищами, да и не творения это
рук человеческих. Ничем, кроме волшебства, нельзя было воздвигнуть их на
земле, да и те, кто суетен в мыслях своих, не ждут злаков обильного урожая.
Наконец он сплюнул, и совсем рядом с ногой Бэльяна упал искрящийся
плевок. Рука Бэльяна машинально потянулась к левому бедру, где, находись он
в христианской стране, висел бы его меч. Эта реакция не ускользнула от
внимания Эммануила, и, когда они входили через внешние ворота в первый
внутренний двор, он заговорил более примирительным тоном:
- Я только хотел, чтобы вы знали, как мы, истинные, верующие христиане,
относимся к вашему другу Вейну. Так вот, по моему мнению - нет, это больше,
нежели мнение: я это знаю, - внутри этих каменных громад лежат тысячи
мертвецов, дожидающихся Судного дня и Воскрешения. Им неведомы ни гниение,
ни могильные черви, они лежат, нетронутые, в ожидании, когда прозвучит
трубный глас и разверзнутся небеса. Некогда в этой стране бальзамировали
умерших, а ныне арабы торгуют в Гизе их телами. Сотни лет назад эти трупы
были пропитаны бальзамирующим составом, который здесь называют мумие. Вейн -
один из тех, кто платит за подобные мерзости немалые деньги. Такие торговые
сделки, как и большинство предприятий этого человека, подвергают опасности
его бессмертную душу, и я дружески советую вам с ним не связываться.
Бэльян ответил, что это совет, последовать коему есть его заветное
желание, и разговор постепенно перешел на более приятные темы. Словарный
запас Эммануила и присущая ему манера говорить все еще напоминали о его
мореходном прошлом, да и впечатления его о том времени были не менее
разнообразными и яркими, чем словарный запас. Пока они стояли или сидели на
корточках - сначала в одном большом белом внутреннем дворе, потом в другом,
- он рассуждал о египетских вельможах, побывавших у Папы Римского Пия, о
храме Феникса в Гелиополисе, о гробнице Пророка в Медине - гробнице,
которая, дабы поражать легковерных, подвешена в воздухе с помощью огромных
естественных магнитов.
Пока Эммануил увлеченно рассказывал о неведомых морях, летающих лошадях
и городах на краю света, незаметно летело время. Во втором дворе им
разрешили заглянуть в Колодец Иосифа. Там и сям стояли маленькие будки,
белые от голубиного помета; назначение будок было загадочным, но Эммануил
сказал, что это, вероятно, наблюдательные пункты. Затем он выразил мнение о
том, что можно, а чего нельзя с уверенностью сказать о пресвитере Иоанне и о
содействии, которое сей великий монарх мог бы оказать новому крестовому
походу, после чего перешел к рассказу о том, как совершал путешествие к
верховьям Нила в поисках его истоков.
Эммануил продолжал свое путешествие через глубокие расселины и узкие
ущелья, по ту сторону последнего водопада, пока не добрался до бесплодной
земли, где река плавно течет меж крутых берегов и почти отсутствуют места
для водопоя. По этой причине, сказал Эммануил, в таких редких местах
собирается на водопой множество животных и происходят совокупления и
скрещивание разных видов. Чем ближе он подбирался к верховью, тем
безобразнее делались эти твари.
Наконец Эммануил приблизился к Счастливой Долине, где расположены замки
Веселых Дервишей.
- И там, на пороге Счастливой Долины, я познал нечто еще более ужасное
- столь безобразные замыслы вынашивались в их помутненных рассудках. Это
сообщество людей, предающихся грубому надувательству. Принимая новых членов,
они загадывают загадки и постоянно выдумывают каламбуры. У них есть шейх,
чья личность держится в такой тайне, что даже ему неведомо, кто он такой.
Бэльян хохотнул, и Эммануил улыбнулся.
- Ну да, нам смешно, однако существует такое понятие, как опасная
бессмыслица. В восточных странах жара и праздная жизнь порождают у
обывателей досужие и смертоносные фантазии. Однако не об этих ужасах я
намеревался вам рассказать. В их тайной книге "Галеон" я прочел...
Но на этом беседу пришлось прервать, ибо их уже начали небольшими
группами пропускать в наиболее удаленные от середины дворца коридоры, где
наконец-то повеяло прохладой. Внутри их тщательно обыскали на предмет
припрятанного оружия.
К ним приставили драгомана, и они начали долгий подъем через покатые
сводчатые галереи в зал аудиенций. Обычно там устраивал приемы султан
Кайтбей, но в тот день принимать иноземных гостей, а при необходимости и
подвергать их проверке, должен был давадар. По коридорам, выкрикивая
приказания, носились взад-вперед шавуши в элегантных мундирах и с жезлами в
руках. Каждый раз, как в зал одна за другой входили небольшие группы,
стражники со звоном скрещивали пики. Наконец раздвинулись тяжелые
драпировки, и группа Эммануила и Бэльяна вошла в зал. Это была огромная
мраморная пещера, испещренная черными и желтыми полосами, увешанная длинными
сетчатыми гирляндами, которые ниспадали из центра свода, точно паутина
обезумевшего паука. Там и сям на полу вертелись медные гироскопические
курильницы с благовониями. Трон в центре зала пустовал, он был
зарезервирован для султана на дни аудиенций. На сей раз, немного в стороне,
в кресле из рога и слоновой кости сидел казавшийся крошечным в огромном зале
для аудиенций давадар. Разумеется, когда паломники вошли, он не поднялся,
чтобы их поприветствовать. Рядом с ним стоял его оруженосец, который
демонстрировал эмблему на гербе давадара, а сзади сидел оркестр, исполнявший
на лютнях, ребеках и альтах музыку, режущую слух. Драгоман принялся бешено
жестикулировать, и паломники пали ниц. Продвинувшись на несколько шагов
вперед, они вновь пали ниц. И вновь. Пол был очень холодный и пропах
неприятным благовонием, вероятно пачулями. В третий раз оторвав голову от
пола, Бэльян холодно воззрился на давадара.
Давадар был молод и не очень старателен. Он утопал в своем кресле,
небрежно свесив с подлокотника руки с длинными ногтями. На нем были белый
камзол, белые брюки и желтый кушак. Голова его была выбрита на обычный
мамлюкский манер, но веки были подведены розовато-лиловой краской. Никаких
дел он не вел. Этим, в сущности, занимались его переводчик и расположившаяся
в углу зала комиссия писцов. Давадар только наблюдал, явно без особого
интереса. Один за другим, шаркая ногами, пилигримы направлялись к комиссии
получать визы, но когда настал черед Бэльяна, давадар подал знак рукой и
что-то прошептал переводчику.
Переводчик вышел вперед и сказал Бэльяну:
- Мой господин говорит, что для вас, к сожалению, визы сегодня нет. Он
просит вас прийти послезавтра.
Бэльян знал, что возражать и задавать вопросы бесполезно. Давадар уже
открыто его разглядывал, с трудом сдерживая улыбку. Бэльян поклонился и
пошел прочь из зала, проталкиваясь мимо венецианской делегации, все еще
дожидавшейся возможности поднять вопрос об аресте Джанкристофоро, и ощущая
при этом на себе взгляд давадара. Другие просители продвинулись немного
вперед.
- Я должен молить святую Катарину, чтобы она избавила меня от тенет
таинственности и волокиты, - сказал он вслух самому себе.
Праздная жизнь в Каире с целью сбора разведывательных данных больше не
казалась ему заманчивой.
Несколько часов он брел по городу куда глаза глядят, пока не начал
обращать внимание на окружающую местность и не осознал, что понятия не
имеет, где находится. Тогда он попытался пойти по прямой дороге в надежде,
что она приведет его к Нилу или одной из городских стен, но лишь заплутал по
разветвлявшимся и ведущим в обратную сторону дорожкам. Он постоянно
чувствовал необходимость присесть и отдохнуть. В городе было жарко, как в
печи, да и сон в прошедшие ночи не освежил его. Он попробовал спросить
дорогу у нескольких ватаг маленьких ребятишек, но ответом ему были лишь
жесты непонимания.
Вскоре стемнело. Ему вспомнились слова Эммануила: "Все улицы в Каире
очень похожи, особенно ночью, но заплутавший путник может ориентироваться по
звездам. Берегитесь, однако, ибо звезды нередко держат свой курс для того,
чтобы неосторожные сбивались с пути".
В таком случае не стоило даже пытаться, поскольку Бэльян был убежден,
что окажется одним из тех рожденных под несчастливой звездой странников, чей
жалкий жребий был предрешен Эммануилом.
То и дело он обнаруживал, что пересекает Площадь ворот Зувейла с ее
оживленным скоплением развлекателей и развлекаемых, однако ни танцующие
медведи, ни сказители, ни укрощенные невольники в клетках, ни театр теней,
ни вечерняя музыка Бэльяна не прельщали. Он хотел спать.
Выйдя на площадь в последний раз, Бэльян заметил узкий проулок, по
которому еще не ходил, и углубился в него, спасаясь от огней и толпы.
Темнота его вполне устраивала. Весь день было жарко и сухо, но здесь стены
сочились влагой. Он медленно двигался вперед, ощупью пробираясь вдоль стен,
думая о каждом следующем шаге. Стена кончилась, и он ощупью повернул за
угол. Сделал он это очень осторожно. Его одолевало смутное опасение, что
рука может наткнуться на нечто приятное, нечто мягкое, живое - и неведомое.
Во тьме расстояния и препятствия кажутся непомерно большими, он это знал. Он
шел, как будто нащупывал языком фурункул во рту.
Крики уже сделались обнадеживающе слабыми. Все еще касаясь стены, он
опустился на землю и свернулся калачиком в темноте, намереваясь переночевать
в этих трущобах. Ему не давали уснуть мысли о насекомых, собаках и, прежде
всего, о разбойниках. Он лежал под стеной, дрожа и уставившись невидящим
взором наверх. Денег у него с собой не было. У него не было ничего, кроме
тела и одежды, в которой он улегся спать. "Им нечего взять у меня, разве что
жизнь", - подумал он, выгнув шею навстречу воображаемому кинжалу
скрывающегося во тьме грабителя. Никакой кинжал его горла не коснулся.
- Никто не хочет умирать, но спать хочется всем, - произнес он в
полудреме.
Успокоиться и уснуть оказалось не так-то просто. Он подергивался и
ворочался с боку на бок. Лицо его обдувал легкий ветерок - а может, это
шушукались по-арабски? Он открыл глаза.
Светила луна, и происходило нечто необычайное. Чтобы увидеть все своими
глазами, он вернулся на Площадь ворот Зувейла. Между Цитаделью и самым
высоким минаретом был натянут канат. Высоко над Каиром, легкими, неслышными
шагами ступая по канату и устремив взгляд на башни Цитадели, шел человек.
Толпа охала и ахала.
Впереди Бэльяна стояли два низкорослых человека, и он услышал, как один
говорит другому:
- Не жалеешь, что ты - не он?
- Не говори глупостей, - сказал другой.- Он и сам не знает, что он -
это он. Смотри, он же спит!
Бэльян посмотрел, и это была истинная правда. Канатоходец шел с
закрытыми глазами, он был сомнамбулой. Стоит ему проснуться, и он упадет,
подумал Бэльян. Потом он увидел, как сквозь толпу к нему проталкиваются две
знакомые фигуры - одна в сером бурнусе, другая в пальто из крысиных шкурок и
широкополой фетровой шляпе.
Под воздействием страха он решил выбраться из сновидения. Его
беспокоила туманная мысль о том, что он все-таки задремал. Представление уже
началось. Оказалось, что он все еще находится на Площади ворот Зувейла, в
шатре театра теней. Перед ним была освещенная пламенем свечей ширма, а за
ней приплясывали на палочках призрачные ажурные силуэты. Пьеса, как водится,
была про одноглазого плутишку Карагоза. Карагоз нанялся слугой в дом эмира
Фулаана и, непрерывно ворча, трудился под надзором дворецкого эмира, Сайда
Али Анны.
Карагоз, помимо того, что имел всего один глаз, был наделен крючковатым
носом, большим животом и чудовищным фаллосом. Он стремился покончить с
работой и уйти из дома, дабы истратить заработанные тяжким трудом деньги, но
бдительный Али Анна не давал ему спуску. Мимо эмирского дома шли дама и
врач, доктор Сайд, остановившиеся посмотреть, как трудится Карагоз.
- Он много работает, - сказала дама.
- Работай он меньше, ему бы не удавалось так уставать, чтобы спокойно
уснуть, - сказал доктор, - а спать он любит больше всего на свете. Ведь на
самом-то деле этот типчик весьма ленив, но он просит меня рекомендовать его
вашему вниманию и передать, что надеется на скромное место в ряду ваших
привязанностей.
- А я и не замечала, что он занимается подобными вещами.
- Быть может, это потому, что вы не знаете Языка Цветов? Видите желтые
левкои и ивовые ветви, букет из которых он составляет в вазе? Ветка ивы
означает прекрасную даму. Левкой означает несчастного влюбленного.
- Ну вот, он уже закончил составлять букет.
- Да, но теперь он поднимается на второй этаж. Это Язык Символического
Действия. Оно означает, что ему хочется секса. А теперь смотрите! Он берет в
руки метлу. Это символ стоячего пениса.
- А что означает его чудовищный стоячий пенис?
- Он символизирует метлу и означает, что ему хочется подмести пол.
Силуэты принялись приплясывать, а дети смущенно прыснули со смеху.
Бэльян был не в состоянии получить удовольствие от этого зрелища. Могли
они его там найти? Почему бы и нет? Ведь, похоже, все это - сон? Он с трудом
проснулся и оказался в постели. Лежал он с закрытыми глазами, вслушиваясь в
громкий шорох. Он не знал, давно ли уже смутно осознает эти звуки. В
какой-то момент шорох сменился частым, прерывистым стуком, сопровождаемым
пронзительным писком. Не решаясь слезть с тюфяка, он открыл глаза и нехотя
скосил их вбок.
В соседней постели, дрожа мелкой дрожью, лежал человек. Казалось, что
он наполовину погрузился в тюфяк. Завидев, что Бэльян проснулся, он тотчас
же принялся кричать тонким голоском: "Помогите мне встать, помогите мне
встать!" - и протянул Бэльяну руку. Бэльян, уже встав на колени и
вглядываясь в полутьму, с некоторой неохотой взялся за нее и дернул. Одно
резкое движение, и он увидел, что это такое. Отпустив протянутую руку, он
вновь повалился на свое ложе. Существо, правда, уже встало и на одной ноге
скакало по комнате, продолжая попискивать. Не скакать оно не могло. У него
были одна нога, одна рука, один глаз, полголовы и полтуловища. Бешеными
скачками оно кружило и кружило вокруг тюфяка, постоянно поворачиваясь к
Бэльяну в профиль - сверкающим глазом, оскаленными зубами и рукой, которую
оно то и дело в не поддающемся истолкованию жесте подносило ко лбу и вновь
опускало. Его блестящий глаз и мертвенно-бледная кожа наводили на мысль о
лихорадочном нервном возбуждении. Вскоре оно покинуло комнату - по чьему-то
зову, предположил Бэльян.
Он стряхнул с себя наваждение и обнаружил, что сидит в беседке и
рассказывает Зулейке свой сон. Зулейка сидела на полу, поджав ноги и
скрестив руки на груди. Она без труда назвала имя призрака и поведала его
историю.
- Это был Шикк аль-Инсаан, близкий друг и собрат Саатиха ибн-Рабии, с
которым ты тоже встречался. Когда они были детьми, их матери плевали им в
рот, чтобы наделить их способностью видеть вещие сны, но теперь они
состарились и запятнали себя неблаговидным поведением. Саатих постоянно
размышлял и задавал людям вопросы, на которые не следует отвечать, вопросы,
ответы на которые убивают. Движимый своим пытливым умом, он отверг все
телесные инстинкты, после чего тело начало отвергать его и разлагаться. Вот
он и посиживает, как ты видел, на своем ложе из листьев и пальмовых ветвей,
погрузившись в раздумья. Гниение уже начинает поражать подбородок, и скоро
вся его жизнь сосредоточится в черепной коробке.
Таков же и Шикк. Саатих и Шикк принадлежат к одному из бесчисленных
видов сомнительного происхождения. Каждого мужчину Бог наделил женской
душой, а каждую женщину - мужской, но Шикк отверг свою душу, за что и
проклят. По утверждению аль-Идриси, он родом с берегов
Китайского моря, или, ходят такие слухи, из лесов Йемена. Последнее
мнение вернее, ибо на нашем языке слово "Йемен" означает правую руку. Когда
паломники и торговцы пряностями, плывущие из Ост-Индии, попадают в Арабское
море, Йемен оказывается справа от них, а Африка - слева. В Африке и живет
его вторая половина. Африканцы зовут ее Барин Мутум, и половина эта - левая.
В Африке все отличается от того, что ты видишь в странах ислама. В Африке
волосы, растущие на макушке мужчины, закручиваются влево, а в странах ислама
- вправо.
Тебе повезло. Шикк безжалостен и скор на расправу, ибо у него нет
сердца, а с помощью своего полумозга он мыслит и разговаривает, но никогда
не знает, о чем думает, что говорит или делает. Барин Мутум столь же
своенравен и жесток, как и он. Им не бывает скучно, зато у них нет совести.
Шикк несчастен. У него слишком маленький пенис, и, хотя есть он может правой
рукой, задницу в арабских странах можно подтирать только левой. Так
предписано правилами этикета, поэтому Шикк непрестанно ищет мужчин, дабы
поработить их в их сновидениях и заставить выполнить за него эту работу.
За последнюю сотню лет Шикк и Саатих стали намного могущественнее.
Всего двадцать лет назад в Каире еще жили многие члены Тайного Общества
Учителей Сна, помимо Кошачьего Отца. Здесь жил Рабанус, иллюзионист, который
показывал фокусы, дабы продемонстрировать свойства души человеческой. Жил
человек по прозвищу Старец, придумавший систему обозначения снов, которой мы
пользуемся до сих пор. Талеб Хайтам, который каждую ночь декламировал во сне
весь Коран, даруя посредством этого благословение творениям Алям аль-Миталя.
Судами, магистр углубленного созерцания. Рассыльные Сна. Школа толкователей
культа небесных светил и многие другие.
Даже десять лет назад кое-кто из этих людей был еще жив, но Шикк и
Саатих не давали им покоя, довели их до бессилия и в конце концов убили.
Некоторые погибли совсем молодыми. Лишь Кошачий Отец сделался их господином
и превратил в гончих псов, с коими охотится по ночам. Одного за другим он
уничтожил всех своих собратьев. Он последний из Тайного Общества.
- А как выглядит Шикк, - спросил Бэльян, - с того боку, где нет ни
руки, ни глаза?
- Ту половину тебе никогда не увидеть. Она в Африке.
- Зулейка...- начал он.
- Да? Продолжай. Неспособность задать вопрос всегда губительна.
Но лицо его обдувал знакомый ветерок, и он уже знал ответ на вопрос,
который собирался задать. Он проснулся в трущобах, кровь начала приливать к
голове и изверглась наружу.
5
ПАНОРАМА ГОРОДА
Все мечети похожи. В каждом квартале города - одни и те же трущобы.
Жители указывать дорогу не желают или не в состоянии. Заблудиться проще
простого, а человек, заплутавший в незнакомом городе, зачастую ненароком
возвращается туда, откуда пришел, но, вернувшись, не узнает своего
отправного пункта и поэтому, вновь направляясь по собственным следам,
пускается в путь с того же места. Я не могу предоставить ни карты, ни плана.
Таковых у меня никогда и не было. Быть может, стоит окинуть город беглым
взглядом. С большого расстояния многое видится отчетливее...
Опасаясь, как бы не заблудиться вновь - в тот день, да и в
многочисленные последующие, - Бэльян вознамерился досконально изучить
географические особенности Каира - задача не из простых, ибо почти все
дороги походили друг на друга и петляли, кружили меж зданиями без видимых
цели и направления, однако он ориентировался по контурам города и очертаниям
зданий на фоне неба.
Во-первых, была Цитадель, прилепившаяся на своем известняковом утесе в
южной части города и видневшаяся почти отовсюду, - ветхое нагромождение
фортификационных сооружений и увеселительных заведений, которые накрепко
срослись за прошедшие три столетия.
Перед горой Цитадели нередко были видны странные и весьма замысловатые
минареты, принадлежавшие мечети султана Хасана. Еще южнее виднелись
возвышавшиеся и над мечетью, и над Цитаделью меловые скалы горы Мукаттам.
На севере и на востоке были своды и купола Города Мертвых, некрополя,
мавзолеев и кладбищ. Некоторые склепы наиболее знатных мамлюков представляли
собой дворцы из мрамора и фарфоровой глины. Днем - место увеселительных
прогулок, по ночам этот район делался излюбленным пристанищем головорезов и
нищих. Население Города Мертвых увеличивалось за счет еженощных
насильственных и голодных смертей. За Городом Мертвых почти на такую же
высоту, как гора Мукаттам, взметнулась гряда белых холмов, тянувшихся с
севера на юг вдоль восточной оконечности города. Эти холмы были
искусственными образованиями из вековых отбросов и строительного мусора.
Когда дул восточный ветер, по холодным, безлюдным улицам Города Мертвых
расползался запах гнили и по всему Каиру носилась тонкая белая пыль, от
которой спирало дыхание и слезились глаза. Это могло длиться неделями,
особенно в конце лета; венецианцы называли это явление трамонтаной. Порой,
чаще - ночью, одна из этих мусорных куч самовозгоралась, извергая в воздух
живописные снопы пламени и струи отбросов.
На севере город исчезал за стеной в зарослях низкорослых пальм. Именно
там торговали домашним скотом и выгуливали верблюдов.
Северо-запад, район между Нилом и старым городом, пока еще не был
обнесен стеной. Речные суда становились на причал в Булаке, а оттуда их груз
доставлялся собственно в город на вьючных животных. Эмиры и знатные
каримские купцы жили на западе. Немного южнее находился Эзбекийя, новейший
из окраинных районов, поднявшихся на болотах, которые образовались в
результате того, что русло Нила сместилось к западу. Там стоял дворец эмира
Эзбека (уже несколько обветшавший) с его конюшнями и большим, окруженным
увеселительными шатрами, искусственным озером, по которому катались на
лодках проститутки. Еще южнее находились Слоновье озеро и остров Рода.
Наконец, акведук Саладина и возвышенность Зейнхом - еще одна мусорная
свалка, увенчанная ветряными мельницами, - приближенно обозначали собою
юго-западную границу населенного города, но почти со всех сторон окраины
отступали перед чумой и кочевниками с их стадами.
В тот год иноземным гостям не разрешалось переправляться на западный
берег Нила и осматривать пирамиды. По утверждению властей, слишком большую
опасность представляли собой бедуины. Даже на восточном берегу бедуины порой
совершали набеги на Город Мертвых. Что же до самого Нила, то, даже если он
был скрыт из виду, за его течением ниже Роды можно было проследить по
ястребам и коршунам, которые то парили над рекой, то камнем устремлялись
вниз, ибо воды Нила несли на север, к морю, остатки мертвечины из каирских
боен.
Границы старой части города очерчивались рекой и горами отбросов,
замком, акведуком и заброшенными трущобами. Базары по большей части
располагались в густонаселенных кварталах северо-востока, угнездившись и
паразитируя средь бутовой кладки старых фатимидских дворцов, а в глубине
торговых улиц находились маленькие внутренние дворики и большие жилые дома,
где теснились общины, связанные между собой религиозными и клановыми узами.
Это и был старый Каир, населенный столь плотно, что человеку и его мулам
зачастую приходилось целый день протискиваться из конца в конец. Главная
улица, Касаба, шла через его центр от самых ворот Победы и меж разрушенных
дворцов вела через ворота Зувейла на юг, к Цитадели. Еврейский, коптский и
армянский кварталы располагались в стенах старого города. Вне этих стен
беспорядочно тянулись вдоль Касабы кварталы чернокожих и татар.
Бэльян неожиданно для себя стал много времени проводить близ ворот
Зувейла, где собирались танцоры и лицедеи. Привозили туда и преступников,
дабы казнить их с помощью гарроты или обезглавить; тела их потом сажали за
воротами на длинные колья, которые под их тяжестью угрожающе гнулись.
Пойдя от ворот Зувейла по Касабе на юг, мимо Татарских Развалин, путник
попадал в зону казарм и отборных воинских частей: рынки оружия, лошадиные
рынки, конюшни, учебные плацы и, наконец, - Черный Ипподром, где мамлюкские
воины ежедневно упражнялись в ритуальных учебных боях. Город напоминал
помрачившийся рассудок, отражение увядших желаний и смутных воспоминаний о
вымерших династиях.
Обыкновенно Бэльян ложился спать в узком проходе между домами,
неподалеку от ворот Зувейла. Однажды ночью пришел Йолл и сел подле него на
корточки. Мартышка цеплялась ему за спину, крепко обхватив передними лапами
шею.
- Да это же англичанин! Что с вами стряслось? У вас ужасно больной
вид.- Йолл тоже выглядел больным, усталым и возбужденным, но Бэльян умолчал
об этом, опасаясь показаться невежливым.
- Эти сны... Йолл, может быть, у меня Арабский Кошмар? Что такое
Арабский Кошмар?
Йолл вздрогнул и, прежде чем начать, уселся на землю, рядом усадив свою
ношу.
- Арабский Кошмар - это болезнь. Говорят, она передается во сне, от
одного спящего - другому, лежащему рядом. Ее выдыхают изо рта, как дым.
Ходят слухи, что человек, который заболел первым, приехал в Каир, даже не
подозревая, какую беду несет с собой.
А предание гласит вот что. Несколько лет назад жила в Дамаске семейная
пара, у которой не было детей. Дело в том, что муж был импотентом и, похоже,
совсем не испытывал влечения к жене. Не могу сказать, колдовство ли было
тому причиной или Божья кара, только жене взбрело в голову, что их проблему
можно решить с помощью магии, и тогда, порасспросив многих городских
знахарей, прознала она о могущественном волшебнике и отправилась к нему за
помощью.
А волшебник тот жил в замке, на согретом солнцем холме близ Мекки. Путь
из Дамаска был опасен и долог, но когда она приехала, волшебник принял ее
благожелательно и показал все чудеса своего замка, кроме одного. Он показал
ей обезьянку, которую держал на серебряной цепочке и которую научил играть в
шахматы.- При этом Йолл вздрогнул второй раз.- Показал ложе из атласа,
которое плавало в бассейне со ртутью, показал орлов, которых разводил в
башнях замка и с которыми ходил на охоту.
Кроме того, он согласился продать ей волшебное афродизийское средство в
виде облака дыма в бутыли. Однако сей возбуждающий субстрат был еще не
готов, ему требовалось много недель возгонки, а волшебник должен был уехать
по неотложным делам. Тогда, подумав, он нашел выход из положения, хотя при
этом и вынужден был побороть некоторые дурные предчувствия. Женщине
следовало оставаться в замке и в благодарность за гостеприимство волшебника
кое-что для него сделать. Ей предстояло присматривать за последним и
величайшим из всех чудес замка. Волшебник привел ее в комнату, которую
прежде не показывал, и представил ей своего сына.
Мальчик и вправду был чудом красоты человеческой: длинные ресницы,
пухлые щеки, брови полумесяцем и губы алой дугой. Мальчик продемонстрировал
ей знание языка птиц, и она поверила словам волшебника о том, что его сын
будет Пятым Мессией.
- Пятым Мессией?
- В наши дни эта ересь в Каире весьма распространена. Ее поборники
полагают, что с тех пор, как Пророк Магомет предсказал пришествие Мессии и
Конец Света, было уже четыре Мессии и четыре Конца Света, но огромное
большинство непосвященного человечества слишком бестолково, чтобы обратить
на это внимание, поэтому почти ничего не меняется. Но когда придет Пятый
Мессия, он отомстит тем, кто оказался неспособным признать четырех Незримых
Мессий. Это ужасная ересь. Они полагают, что он свергнет калифа и султана и
посадит на их место новых. Он помирит мусульман с христианами и иудеями,
помирит льва с агнцем. Его приверженцы утверждают к тому же, будто ныне он
уже в Каире, под чужой личиной, и лишь дожидается подходящего момента, чтобы
возвестить о себе.
Но вернемся к вашему первому вопросу. Волшебник досконально изучил
древние пророчества о рождении Мессии и знамения, которые должны его
рождению сопутствовать. Потом он купил молодую невольницу-абиссинку и,
воспользовавшись своими познаниями в области астрологии, в предопределенное
время заставил ее зачать от своего семени.
Итак, волшебник оставил своего чудесного, хранимого как сокровище сына
вдвоем с женщиной и отправился в путь. Однако женщина, как нетрудно
догадаться, страдала от многолетней сексуальной неудовлетворенности и
страстно желала юношу, а тот, со своей стороны, отродясь не видел ни одной
женщины, кроме собственной кормилицы (которая была в летах), и поэтому очень
заинтересовался гостьей. Так они сошлись, и всего через несколько дней
женщина его соблазнила. Много недель подряд блаженствовали они вдвоем,
занимаясь любовью на ложе, которое плавало в бассейне со ртутью.
А в один прекрасный день они увидели со стен замка, что волшебник
возвращается домой. Женщина взяла с мальчика клятву хранить молчание, но
волшебник, едва войдя в замок, сразу увидел по лицу сына, что произошло и
как Избранный был лишен целомудрия, и все же, будучи человеком коварным, он
ничего не сказал. Вместо этого он продолжал оказывать женщине радушный
прием, пока наконец не вручил ей коричневую бутыль, сообщив, что
афродизийский газ для ее мужа готов. Безрассудная женщина рассыпалась в
благодарностях, а потом, попрощавшись с волшебником и его сыном, поспешно
вернулась в Дамаск, где ее с некоторым нетерпением дожидался муж. В ту ночь
они впопыхах откупорили бутыль и несчастный муж, восторженно пофыркивая,
принялся вдыхать цветные пары. Затем они обнаружили, что содержимое бутыли
на потенции мужчины никак не сказалось. Но чего они так и не узнали - в силу
самой природы недуга, - так это что сначала мужа, а вскорости и жену
поразили нескончаемые муки Арабского Кошмара. Вот как была ниспослана роду
человеческому сия страшная кара.
- Что за нелепая история!
- Да, подобные выдумки годятся только для базарной площади.
- А Арабский Кошмар - неужели от него нет никакого средства?
- Абсолютно, разве что опозоренный Мессия и вправду еще способен
исцелять увечных да прокаженных и в силах снять проклятие своего отца.
Бэльян ненадолго задумался. Потом:
- Йолл, зачем у вас на спине сидит мартышка?
- Ах да, сидит, верно. Так вот, это тоже целая история...
Но Бэльяну не хотелось больше внимать историям Йолла, и он удалился в
иные видения. Солнце с луной кружили над городом, день и ночь сменяли друг
друга с головокружительной быстротой, а он погружался то в одно, то в
другое. Какие-то женщины попросили его заглянуть в бездонный колодец; он
отказался. Сфинкс, коего арабы зовут Отцом Страха, преградил ему путь к
законсервированным сокровищам пирамид. Его подвели к изображению дамы в
маске - дама кормила грудью двоих младенцев. В книге, которая досталась ему
от Джанкристофоро, он прочел о мозге "цвета ламповой сажи или нубийца". На
ухо ему шептали арабские голоса. Он мельком увидел Вейна с Кошачьим Отцом и
скрылся от них. И так далее, и так далее, пока перед самым рассветом вновь
не встретил
Зулейку. Зулейка фактически изнасиловала его, обучив между делом
способу "абиссинских клещей" и Скорбному Поцелую.
Когда с этим было покончено, Бэльян рассказал ей о своей встрече с
Йоллом и спросил:
- Если история о волшебнике из Мекки годится только для базарной
площади, зачем он мне ее рассказал?
- Йолл любит рассказывать истории, но эту на базарной площади никто не
слышал. Это аллегория, которой он метил в тебя.
- Зачем у Йолла на спине сидела мартышка?
- Никакая это не мартышка. Это особая обезьяна, совсем другое животное.
У таких обезьян нет хвостов.
- Так зачем же она там сидела?
- Советую тебе отдохнуть от этих вопросов. Ты больше выболтаешь,
задавая их, нежели почерпнешь из ответов. Обезьяна - гений Йолла. Только он
этого не сознает. Ты правильно поступил, что отделался от этой парочки. Но
если вдруг доведется снова повстречать Йолла, спроси его про мою китайскую
коробочку. Он взял ее без разрешения.
- Зулейка, может быть, у меня Арабский Кошмар?
Прежде чем ответить, она нахмурилась и принялась грызть ногти.
- Наяву Арабский Кошмар забывается. Ты уже проснулся, но можешь
вспомнить ночные сны. Это доказывает, что ты - не жертва Арабского Кошмара.
- Но я еще не проснулся. Пока.
Он проснулся в трущобах, весь окровавленный. Но сны свои он все еще
помнил. Он уже начинал об этом жалеть. Он снова направился в Цитадель на
прием к давадару, но оказалось, что давадар дает аудиенции в другой день.
Он устало побрел прочь - продолжать изучение города. Был Каир зданий и
памятников, и был иной Каир, который о них понятия не имел. Второй город жил
вечным движением босых, покрытых мозолями ног: повара, торговцы водой,
дровосеки, письмоносцы, лудильщики, носильщики и молочницы занимались своим
ремеслом, бегая из квартала в квартал и обслуживая клиентов всюду, где тем
было удобно.
Ночью же город преображался. Многие улицы и кварталы отгораживались
прочными воротами от набегов бесчинствующих мамлюков. Прочие части города,
особенно западные районы, берег Нила и Эзбекийя, до самого рассвета ярко
освещались тысячами смоляных факелов.
На Байн-аль-Касрейн, единственной широкой, открытой площади в старом
Каире, в прохладе сумерек обыкновенно прогуливались мужчины и даже некоторые
женщины. Позднее, когда почтенная публика расходилась по домам, на улицах
оставались только фонарщики, подгулявшие мамлюки, проститутки и спящие.
Бэльян ночевал на улице отнюдь не в одиночестве. Едва ли не весь Каир,
огромное большинство его бедняков, спало под открытым небом. Днем большие
семейства цыганскими таборами располагались на углах улиц и в заброшенных
развалинах; ночью эти люди становились жутковатыми сгорбленными фигурами в
бесформенных кучах тряпья.
И днем, и ночью человеку приходилось продираться сквозь бурлящую массу
пропитанного потом тряпья и лоснящейся плоти, причудливое скопление
перезрелых тел. Однако, даже безостановочно идя по улицам Каира, город было
невозможно узнать. Настоящий город находился, вероятно, где-то в другом
месте, в мире частных интерьеров, этикета и семейных обязанностей,
оберегаемых массивными, обитыми гвоздями двойными дверьми, привратниками,
дежурившими на скамейках, и решетчатыми оградами мешрабийи - тысяч скрытых
от посторонних глаз цветников и садов. Мольбы нищих, крики уличных
торговцев, музыка военных оркестров - то были звуки, доступные всем. Лишь
изредка, поздней ночью, да и то случайно, можно было услышать семейную
перебранку или голос женщины, убаюкивающей ребенка.
Днем и ночью Бэльян изучал арабский - как язык улицы, так и более
сухую, бледную речь своих призрачных ночных учителей. Впрочем, скорее не он
овладевал языком, а язык - им. Он обнаружил, что думает на языке, в котором
существительные незаметно переходят в глаголы, на языке, который, похоже,
игнорирует настоящее время, на языке с особой глагольной формой для оттенков
и физических недостатков, на языке ритмического синтаксиса и многочисленных
пластов смысла, передаваемых с помощью внезапных пауз, гортанных звуков,
необычных ударений и повторов.
Краткие звукосочетания порождали искаженное эхо и туманные образы. Одна
такая совокупность, которую ему пришлось изучить досконально, вращалась
вокруг буквенной последовательности К, Р, Д. Слово "кирд" означало обезьяну,
но означало также и Иблиса - дьявола. "Карада" значило быть источенным
червями, сбивать масло и хранить молчание. "Карида" - нагонять тучи.
"Каррада" - удалять у верблюда клещей, обманывать и призывать дьявола
проклятиями. Наконец, "такаррада" значило туго закручивать и сплетать, а
"макруд" - измученный.
Бэлъян обнаружил, что арабский, на котором все говорят, не содержит в
себе смысла, а лишь намекает на него, точно палец, указующий куда-то в
другую сторону. Он научился воспринимать и истолковывать их речь, подмечая и
оценивая жесты. Голос мог сказать "да", но отведенный в сторону взгляд
говорил "нет". Протянутая ладонь с растопыренными пальцами означала согласие
на компромисс. Оттопыренные указательный и безымянный пальцы оберегали от
Дурного Глаза. Палец, почесывающий нос, соответствовал предостережению. Рука
прижималась к сердцу в знак благодарности. В неумолчном гомоне разноязыкой
речи Нового Вавилона - арабской, турецкой, монгольской, итальянской,
армянской, берберской и прочих - был один бессловесный язык, подкреплявший
собой все остальные. Им пользовались все, однако наиболее выразительно
делали это Бульбуль и Йолл.
Бэльян вступил в международное братство нищих, собравшихся в Каире,
более того - занял в нем едва ли не самое скромное место, ибо и среди
бесприютного, неимущего отребья существовала своя элита - харафиш - шайки
нищих и мелких преступников, организованные под покровительством того или
иного богатого эмира. Именно харафишу поручалось устраивать демонстрации в
защиту своего эмира, если того вызывали вдруг в Цитадель, собирать сведения
и слухи и препятствовать деятельности харафишей других эмиров.
Взамен зарегистрированные сторонники ежедневно получали у дверей
эмирского дома хлеб. Также ежедневно возле домов эмиров играли военные
оркестры, так что по утрам район Цитадели оглашался зловещими громовыми
раскатами барабанов и нестройными хоровыми песнопениями харафиша.
Летом все были грязные и сварливые. Если ветер дул в неудачном
направлении, то со зловонных белых искусственных гор за стенами в город
летели тучи пыли, а по широким оживленным улицам и плацам для военных
парадов текли реки грязи. Происходили драки между соперничающими шайками
харафиша. Порой нападению подвергался и чужестранец - копт или иудей. Урожай
выдался бедный, ходили слухи о продажности высшей знати, и в народе закипала
ярость.
Бэльян старался держаться подальше от караван-сарая и своих собратьев
по вере. Он боялся, что для них он заколдован или заражен чумой. Из
опасения, что его выследят Кошачий Отец и Вейн, он никогда не оставался на
одном месте подолгу. От сна он лишь чувствовал еще большую усталость и
поэтому стал много спать днем. Сон овладевал им быстро: сначала зрение
затуманивали колышащиеся черные волны, а потом он камнем погружался в
абсолютно бессознательное состояние. Так же внезапно наступало и
пробуждение. Вдруг он с отвращением обнаруживал, что лежит, растянувшись в
лучах солнца и в крови. На голодный желудок, с тяжелой от сновидений
головой, еще полусонный, брел он по городу. Зато ему больше не приходилось
ориентироваться ни по минаретам, ни по пыльным холмам; дорогу ему
подсказывали наклон земли под ногами или угол, под которым солнце светило на
стену в определенное время дня.
Однажды он почувствовал, что нечто его преследует - за ним, непрерывно
скуля, неслышно плелась ленивая белая собака, сука с набухшими сосками.
Когда Бэльян в изнеможении садился в тени домов, собака вертелась вокруг,
тяжело дыша и подвывая, и скалила зубы в некоем подобии лукавой улыбки. На
улицах, в безлюдных развалинах и на запруженных народом базарных площадях
Бэльян сознавал, что за ним тащится робкая белая тень, а ночами, когда
Бэльян спал под открытым небом, собака ложилась поодаль, часто и тяжело дыша
нагретым ночным воздухом.
Но постепенно в Бэльяне крепла уверенность в том, что собака - призрак,
который виден только ему. Сосредоточенно обдумав этот вопрос, он начал
понимать, что в белой суке отражается внутреннее растление его собственной
души, умственно и духовно пассивной, ленивой и легко ублажаемой. Отмахнуться
от этих свойств его души было так же невозможно, как отделаться от белой
суки. Он лежал в тени Татарских Развалин, начиная бредить от усталости и
потери крови. В лицо ему, сидя на солнце, как сфинкс, смотрела белая сука, и
с морды ее сочилась в песок слюна. Внезапно она с трудом поднялась и,
пошатываясь, неслышно направилась к нему. Вот и пробил мой последний час,
подумал он. Он поднял руку, чтобы заслонить лицо, и неожиданно коснулся
шерсти. Сука действительно существовала. Она лизнула его в лицо, обдав
затхлым дыханием и запахом тухлого мяса, и поковыляла восвояси, навсегда
скрывшись из виду.
И все же это знамение, подумал он. Он больше не был уверен в себе. Иные
голоса, уцелевшие в ночи, старались привлечь к себе внимание.
Всю ночь напролет человек, который страдает Арабским Кошмаром,
беспокойно ерзает под одеялом. Он видит, что происходит. Он знает, что
происходит, но ничего не может поделать, ибо он забывает. Ему снится, что
пенис его разрезан пополам, как банан, что голову ему от уха до уха пронзает
раскаленная докрасна кочерга и что его сухо рвет натощак. Ему снится
собственный обморок; снится, что он теряет сознание и в бессознательном
состоянии обнаруживает, что не в силах утолить боль мыслью. Восприятие
обострено и многократно усугубляется. Ему снится, что он видит сны в своем
измученном теле. Ему снится, что тело его мечется и корчится на узком ложе,
а рассудок терзают страшные видения. Он подозревает - нет, он ужасающим
образом абсолютно уверен, - что человек, который мечется в постели, видит во
сне, как его пенис разрезают пополам, словно банан. Не будь боль такой
нестерпимой, не будь все это во сне, он сумел бы что-то с этим поделать.
Если бы он только мог разбудить человека в постели! Если бы человек в
постели только мог разбудить его!
Потом эти двое как будто бы трясли друг друга, пытаясь разбудить, дрожа
от боли в свете зари. Был разговор, который они поняли только наполовину.
Страшнее всего было то, что они знали: это уже не Арабский Кошмар, но он
неизбежно наступит вновь. Он рос в них самих, а может, парил в сумраке
комнаты. Мой брат, мой двойник - он приносит Кошмар с собой, думали они друг
о друге. Человеку, который мечется в постели, удается, хотя и не без труда,
отвлечься от них и сосредоточиться на другом, ибо логическое пространство
сужается.
Инструменты, которыми ему приходилось работать, были очень мелкие,
почти невидимые, как сложные переплетения нитей, и, как нити, они легко
рвались. Он сделал несколько шагов, логичных шагов, как казалось, в
определенном направлении и обнаружил, что расстояние сокращается. Потом
начало сжиматься кольцо клаустрофобии, и он начал опасаться, что все его
действия в любом случае ведут в тупик. Становилось все труднее отличать
мысленные образы от зримых. И те, и другие причиняли боль. И все же
существовал, как он смутно припоминал, парадокс с двумя спящими, которые
снятся друг другу. А может, на самом деле речь шла об одном спящем, которому
снятся двое спящих, видящих друг друга во сне? Трудно было в этом
удостовериться. Если подобная проблема существовала, то как же ему удалось
ее избежать? Перед ним мелькнул образ человека, ступившего на вертящийся
круг и подхваченного вихрем его кружения. Скорее всего, это был он. Он был
уверен, что это именно так.
Ему стало интересно, с какой стати он пришел к этому весьма
сомнительному заключению, и он попытался мысленно вернуться назад. Потом он
понял, что бредит и вовсе не желает вновь пережить все, что уже пережил этой
ночью.
Затем он решил, что его страдание, будучи незримым, бескровным и
логичным, делается только невыносимее, и стал пытаться лежа представить себе
город, в котором находится. Каир. Каждая улица была тем, что необходимо
пересечь, каждая дверь - тайной. Его кости раскалились от боли, как тлеющие
угли. Где-то в этом городе он лежал и видел сны, вернее сказать,
исключительно ясно мыслил - в городе, очень похожем на этот. Вдалеке, в углу
базара, под мечетью султана Хасана он увидел двух низкорослых мужчин,
торговавших сладостями, - а может, он просто заставил себя их увидеть?
"Я проверю их, - подумал он, - посмотрим, хорошо ли им удается корчить
из себя реально существующих людей. Задам им вопрос, на который не знаю
ответа". Он помедлил, задумавшись о том, сумеет ли понять истинный смысл
подобного ответа, потом двинулся в сторону мужчин. Те увидели его и
заулыбались.
- Как меня зовут?
Один обнажил в улыбке редкие зубы:
- Меня зовут Барфи, а его - Ладу.
- Да нет же, меня как зовут?
- Простите, я, кажется, не расслышал. Вы что, действительно просите
меня назвать ваше имя?
- Да.
Барфи почесал в затылке:
- А вы знали наши имена до того, как мы вам представились?
- Нет, не думаю. Не уверен.- Знал ли он, прежде чем они заговорили?
Если знал, тогда ему наверняка известно и то, что скажет Барфи дальше. Он
испытал неприятное ощущение фатальной неотвратимости.
- Вы задали очень странный вопрос.
Казалось, Барфи неминуемо должен был это сказать, и в...
