Томас Гарди. Мэр Кэстербриджа
страница №10
...н, и все-таки с удивлением смотрела назнакомые ворота. Фамилию Хенчарда густо замазали краской свинцового цвета,
но буквы все еще слабо проступали сквозь эту краску, словно корабли сквозь
туман. Выше свежими белилами была начертана фамилия Фарфрэ.
У калитки, прислонившись к ней, стоял тощий, как скелет, Эйбл Уиттл, и
Элизабет-Джейн спросила его:
- Теперь тут мистер Фарфрэ хозяин?
- Да-а, мисс Хенчет, - ответил Эйбл. - Мистер Фарфрэ купил дело и всех
нас, рабочих, в придачу; и нам теперь лучше, чем раньше, хоть мне и не след
говорить это вам, раз вы падчерица. Правда, работать нам потяжелее стало,
зато нас больше не пугают. Ведь у меня какие были волосы, а и те чуть не все
повылезли от ужаса! Теперь никто не ругается, не хлопает дверью, не лезет
тебе в твою бессмертную душу и все такое, и хотя жалованье на шиллинг в
неделю меньше, а я стал богаче: ведь что тебе целый свет, когда ты вечно сам
не свой от страха, мисс Хенчет!
В общем, Уиттл сказал правду: предприятие Хенчарда но работало, пока
улаживались дела, связанные с его банкротством, но все снова пришло в
движение, как только во владение Еступил новый хозяин. С этого дня набитые
зерном мешки, обвязанные блестящими цепями, снова засновали вверх и вниз под
стрелой подъемного крана; волосатые руки высовывались из дверей и втаскивали
внутрь зерно; тюки сена перебрасывались из сараев во двор или обратно;
скрипели завертки, а весы и безмены вступили в строй там, где раньше о весе
судили на глазок.
ГЛАВА XXXII
В нижней части города Кэстербриджа было два моста. Первый, из
потемневшего кирпича, примыкал непосредственно к концу Главной улицы, от
которой ответвлялась другая улица, ведущая в расположенные в низине переулки
Дарновера; таким образом, въезд на этот мост служил границей между
зажиточностью и бедностью. Второй мост, каменный, стоял на большой дороге,
там, где она пролегала уже по лугам, но все еще в черте города.
Вид этих мостов говорил о многом. Ребра каждого их выступа стали совсем
тупыми, частью от времени, а глазным образом от того, что их терли многие
поколения праздношатающихся, которые год за годом стояли здесь, размышляя о
положении своих дел и беспокойно шаркая каблуками и носками сапог по
парапетам. Если же под ногу им попадался сравнительно мягкий камень или
кирпич, то и на плоских его гранях появлялись ямки, выщербленные тем же
сложным способом. Все швы верхнего ряда кладки на парапетах были скреплены
железом, ибо отчаянные головы не раз отрывали от них каменные плиты и
швыряли в реку, дерзко бросая этим вызов судебным властям.
Надо сказать, что к этим двум мостам тяготели все неудачники города -
те, что были неудачливы в делах, в любви, в воздержании или в преступлении.
Но почему здешние несчастливцы облюбовали для своих раздумий именно мосты,
предпочитая их железным перилам, воротам или ступенькам через ограды, было
не совсем ясно.
Завсегдатаи ближнего, кирпичного, моста резко отличались от
завсегдатаев дальнего, каменного. Выходцы из низших слоев общества
предпочитали первый мост, примыкавший к городу; их не смущал презрительный
взгляд народного ока. Они были не очень важными персонами даже во времена
своих успехов и если порой унывали, то не особенно стыдились своего падения.
Руки они большей частью держали в карманах, талию перетягивали ремнем, а их
башмаки очень нуждались в шнурках, но, кажется, никогда их не имели. Они не
вздыхали, думая о превратностях своей судьбы, а плевались, не жаловались,
что на душе у них кошки скребут, а говорили, что им не повезло. Джапп
частенько стоял здесь в трудные времена; стаивали тут и тетка Каксом, и
Кристофер Кони, и бедный Эйбл Уиттл.
Несчастливцы, стоявшие на дальнем мосту, были более благовоспитанны.
Это были банкроты, ипохондрики, лица, "потерявшие место", по своей вине или
по несчастному стечению обстоятельств, имеющие профессию, но бездарные, -
словом, "бедные, но благородные люди", не знавшие, как убить скучное время
между завтраком и обедом и еще более скучное между обедом и наступлением
темноты. Стоя у парапета, они почти всегда смотрели вниз, на быстро текущую
воду. Всякий, кто так стоял здесь, пристально глядя на реку, был почти
наверное одним из тех, с кем жизнь по той или иной причине обошлась
неласково. Неудачник на ближнем мосту не смущался тем, что его видят
сограждане, и стоял спиной к парапету, взирая на прохожих; тогда как
неудачник на дальнем мосту никогда не стоял лицом к проезду, никогда не
поворачивал головы, заслышав шаги, но, остро переживая свое положение,
устремлял глаза на воду, как только кто-нибудь приближался, и делал вид,
будто глубоко заинтересован какой-то диковинной рыбой, хотя все плавающие
твари давным-давно были выловлены из реки.
Так они тут стояли и размышляли; если горем их было угнетение, они
воображали себя королями; если горем их была бедность, они воображали себя
миллионерами; если грех - они скорбели, почему они не святые или не ангелы;
если неразделенная любовь - они в мечтах видели себя окруженными поклонением
Адонисами, прославленными на все графство. Некоторые так долго стояли и
думали, устремив пристальный взгляд вниз, что в конце концов решались
позволить своему бедному телу последовать за взглядом, и наутро их находили
внизу, в заводи, там, где уже никакие горести не могли их настичь.
На этот мост однажды вступил Хенчард, как до него вступали другие
несчастливцы, и пришел он сюда по прибрежной тропинке, окаймлявшей эту
неприветливую окраину города. Здесь он стоял в один ветреный день, когда
часы на дарноверской церкви пробили пять. Их звон, подхваченный ветром, еще
плыл над сырой низиной, доносясь до Хенчарда, когда сзади него по мосту
прошел человек и окликнул его по имени. Хенчард повернулся и узнал в
прохожем своего бывшего десятника Джаппа, который теперь служил у кого-то
другого; Хенчард его терпеть не мог и все же поселился у него, потому что
Джапп был единственным в городе человеком, взгляды и суждения которого
вызывали в разоренном зерноторговце презрение, близкое к полному равнодушию.
Хенчард ответил едва заметным кивком, и Джапп остановился.
- Сегодня он с нею переехал в свой новый дом, - сказал Джапп.
- Вот как, - отозвался Хенчард рассеянно. - Что же это за дом?
- Бывший ваш дом.
- Он переехал в мой дом? - Хенчард вздрогнул. - Надо было ему из всех
домов города выбрать именно мой!
- Должен же кто-нибудь там жить, а раз вы сами не можете, хуже вам
будет, что ли, от того, что он приобрел этот дом?
Правильно - Хенчард сознавал, что ему от этого хуже не будет. Фарфрэ,
купив дворы и склады, решил купить и жилой дом просто потому, что он
примыкал к ним, а это было удобно. Тем не менее поступок Фарфрэ - его
переезд в те просторные покои, бывший хозяин которых теперь ютился в
лачужке, - невыразимо уязвил Хенчарда.
Джапп продолжал:
- А вы слыхали про того субъекта, что скупил всю лучшую мебель на
распродаже вашего имущества? Оказывается, за его спиной стоял не кто иной,
как Фарфрэ! Мебель даже не увозили из дома, потому что Фарфрэ к тому времени
уже купил его.
- И мебель мою тоже! Чего доброго, он купит и мою душу с телом!
- Отчего не купить, если вы согласны продать.
И, вонзив нож в сердце своего некогда самовластного бывшего хозяина,
Джапп пошел своей дорогой, а Хенчард все смотрел и смотрел на быстро текущую
реку, пока ему не начало казаться, будто мост движется против течения вместе
с ним.
Низины потемнели, и небо сделалось густо-серым. Когда вся местность
вокруг стала напоминать картину, залитую чернилами, к огромному каменному
мосту приблизился другой человек. Он ехал в двуколке и тоже направлялся в
город. Двуколка остановилась на середине моста.
- Мистер Хенчард? - послышался голос Фарфрэ.
Хенчард повернул голову.
Фарфрэ увидел, что не ошибся, и приказал сидевшему рядом с ним человеку
ехать домой, а сам слез и подошел к своему бывшему другу.
- Я слышал, вы собираетесь эмигрировать, мистер Хенчард, - начал он. -
Это правда? Я спрашиваю не из простого любопытства.
Хенчард, немного помедлив с ответом, сказал:
- Да, это правда. Я еду туда, куда вы хотели уехать несколько лет
назад, когда я не пустил вас и уговорил остаться. Все идет по кругу!
Помните, как мы с вами вот так же стояли в Меловой аллее и я убеждал вас не
уезжать? У вас тогда не было ни гроша, а я был хозяином дома на Зерновой
улице. Теперь же у меня нет ни кола ни двора, а хозяином этого дома стали
вы.
- Да, да, все это верно! Таков закон жизни, - отозвался Фарфрэ.
- Ха-ха, правильно! - вскричал Хенчард, настраиваясь на веселый лад. -
То вверх, то вниз! Я к этому привык. Не все ли равно, в конце концов!
- Теперь выслушайте меня, если у вас есть время, как я выслушал вас, -
сказал Фарфрэ. - Не уезжайте. Останьтесь здесь.
- Но как же мне остаться? - досадливо возразил Хенчард. - Денег у меня
хватит лишь на то, чтобы перебиться несколько недель, не больше. У меня пока
нет охоты снова браться за поденную работу, но не могу же я сидеть сложа
руки; так что лучше уж мне попытать счастья где-нибудь в другом месте.
- Да, но вот что я вам предложу, если вы согласитесь меня выслушать.
Переходите жить в свой прежний дом. Мы охотно предоставим вам две-три
комнаты - жена моя, конечно, ничего не будет иметь против, - и вы поживете у
нас, пока не найдете себе места.
Хенчард вздрогнул: очевидно, картина его жизни под одним кровом с
Люсеттой, нарисованная ничего не ведавшим Дональдом, произвела на него столь
сильное впечатление, что он не мог взирать на нее равнодушно.
- Нет, нет... - проговорил он хрипло, - мы обязательно поругаемся.
- Вы будете хозяином на своей половине, - продолжал Фарфрэ, - и никто
не станет вмешиваться в ваши дела. В нашем доме жить гораздо здоровее, чем
внизу, у реки, где вы живете теперь.
И все-таки Хенчард отказался.
- Вы сами не знаете, что предлагаете, - сказал он. - Тем не менее
благодарю.
Они вместе направились в город, шагая рядом, как в тот день, когда
Хенчард уговаривал молодого шотландца остаться.
- Зайдите к нам поужинать, - пригласил его Фарфрэ, когда они дошли до
центра города, где их дороги расходились: одна направо, другая налево.
- Нет, нет.
- Кстати, чуть было не забыл. Я купил большую часть вашей мебели.
- Я слышал.
- Так вот, мне самому она не очень нужна, и я хочу, чтобы вы взяли из
нее все то, что вы не прочь были бы иметь, - например, вещи, которые вам,
быть может, дороги по воспоминаниям или в которых вы особенно нуждаетесь.
Перевезите их к себе, меня это не обездолит; мы прекрасно можем обойтись без
них, и мне не раз представится возможность прикупить, что понадобится.
- Как! Вы хотите отдать мне эту мебель даром? - проговорил Хенчард. -
Но вы же заплатили за нее кредиторам!
- Да, конечно, но, может быть, вам она нужнее, чем мне.
Хенчард даже растрогался.
- Я... иногда думаю, что поступил с вами несправедливо! - сказал он, и
в голосе его прозвучало беспокойство, отразившееся и на его лице, но
незаметное в вечернем сумраке.
Он резко тряхнул руку Фарфрэ и поспешно зашагал прочь, словно не желая
выдать себя еще больше. Фарфрэ увидел, как он свернул в проезд, ведущий на
площадь Бычьего столба, и, направившись в сторону монастырской мельницы,
скрылся из виду.
Тем временем Элизабет-Джейн жила на верхнем этаже одного дома, в
каморке, не более просторной, чем келья пророка, и ее шелковые платья,
сшитые в пору благополучия, лежали в сундуке; она плела сети, а часы отдыха
посвящала чтению тех книг, какие ей удавалось достать.
Ее комната была почти напротив того дома, где раньше жил ее отчим, а
теперь жил Фарфрэ, и она нередко видела, как Дональд и Люсетта с
жизнерадостностью, свойственной молодоженам, вместе спешат куда-то или
возвращаются домой. Девушка, по мере возможности, избегала смотреть в ту
сторону, но как удержаться и не посмотреть, когда хлопает дверь?
Так она тихо жила, но вот однажды услышала, что Хенчард заболел и не
выходит из дому, - очевидно, он простудился, стоя где-нибудь на лугу в сырую
погоду. Она сейчас же пошла к нему. На этот раз она твердо решила не
обращать внимания на отказы и поднялась наверх. Хенчард сидел на кровати,
закутавшись в пальто, и в первую минуту выразил недовольство ее вторжением.
- Уходи... уходи! - проговорил он. - Не хочу тебя видеть!
- Но, отец...
- Не хочу тебя видеть, - твердил он.
Но все-таки лед был сломан, и она осталась. Она устроила его поудобнее,
отдала распоряжения людям, жившим внизу, и, когда собралась уходить, ее
отчим уже примирился с мыслью о том, что она будет его навещать.
То ли от хорошего ухода, то ли просто от ее присутствия, но он быстро
поправился. Скоро он так окреп, что мог выходить из дому, и теперь все
приобрело в его глазах другую окраску. Он уже больше не думал об отъезде и
чаще думал об Элизабет. Ничто так не угнетало его, как безделье; кроме того,
он был более высокого мнения о Фарфрэ, чем раньше, и, поняв, что честного
труда не надо стыдиться, он как-то раз стоически пошел на склад к Фарфрэ
наниматься в поденные вязальщики сена. Его приняли немедленно. Переговоры с
ним вел десятник, так как Фарфрэ считал, что самому ему лучше поменьше
общаться с бывшим хлеботорговцем. Фарфрэ искренне желал помочь Хенчарду, по
теперь уже доподлинно знал, какой у него неровный характер, и решил
держаться от него подальше. По этой же причине он всегда через третье лицо
отдавал приказания Хенчарду, когда тому надо было отправиться в деревню
вязать сено где-нибудь на ферме.
Некоторое время все шло хорошо, так как сено, купленное на разных
окрестных фермах, обычно вязали прямо на месте, там, где стояли стога, а
потом уже увозили; поэтому Хенчард нередко уезжал в деревню на целую неделю.
Когда же вязка сена закончилась, Хенчард, уже втянувшийся в работу, стал,
как и все, кто служил у Фарфрэ, каждый день приходить на его склад в городе.
Таким образом, некогда преуспевавший купец и бывший мэр теперь работал
поденно в сараях и амбарах, которые раньше принадлежали ему самому.
- Я и раньше работал поденщиком... Работал ведь? - говорил он
вызывающим тоном. - Так почему же мне опять не работать?
Но он был уже не тот поденщик, что в молодости. Тогда он носил
опрятную, удобную одежду светлых, веселых тонов: гетры, желтые, как
златоцвет; вельветовые штаны без единого пятнышка, чистые, как молодой лен,
и шейный платок, напоминавший цветник. Теперь же он ходил в отрепьях: старый
синий суконный костюм, сшитый в те времена, когда он был джентльменам;
порыжевший цилиндр и некогда черный атласный галстук, засаленный и
поношенный. В этом костюме он расхаживал по двору, все еще довольно
деятельный - ведь ему было лишь немногим больше сорока, - и вместе с другими
рабочими видел, как Дональд Фарфрэ открывает зеленую калитку в сад, видел
большой дом и Люсетту.
В начале зимы по Кэстербриджу разнесся слух, что мистера Фарфрэ,
который уже был членом городского совета, через год-два выберут мэром.
"Она поступила неглупо, неглупо!" - сказал себе Хенчард, услышав об
этом как-то раз по дороге к сенному сараю Фарфрэ. Он обдумывал это известие,
скручивая веревки на тюках сена, и оно возродило к жизни его прежний взгляд
на Дональда Фарфрэ как на торжествующего соперника, который взял над ним
верх.
- Этакого молокососа выбирать в мэры... хорошо, нечего сказать! -
бормотал он с кривой усмешкой. - Ну, да ведь это он на ее деньгах всплывает
на поверхность. Ха-ха... чертовски чудно все это! Вот я, его бывший хозяин,
служу у него в работниках, а он, работник, стал теперь хозяином, и мой дом,
и моя мебель, и моя, можно сказать, жена - все принадлежит ему.
Он повторял это по сто раз на день. За все время своего знакомства с
Люсеттой, он никогда так страстно не желал назвать ее своей, как страстно
жалел теперь об ее утрате. Не корыстная жажда ее богатства обуревала его,
хотя Люсетта стала казаться ему такой желанной именно благодаря богатству,
которое сделало ее независимой и пикантной, что обычно так привлекает мужчин
его склада. Богатство дало ей слуг, дом и красивые наряды - словом, ту
атмосферу, в которой Люсетта казалась какой-то поразительно новой тому, кто
видел ее в дни бедности.
Не удивительно, что он опять помрачнел, и при малейшем упоминании о
том, что Фарфрэ могут избрать мэром, прежняя ненависть к шотландцу
вспыхивала в нем снова. Тогда же в его душе произошел перелом. Он часто стал
поговаривать многозначительно-вызывающим тоном: "Еще только две недели...
Еще только двенадцать дней!" - и так далее, с каждым днем уменьшая срок.
- Про какие это двенадцать дней вы говорите? - спросил его однажды
Соломон Лонгуэйс, работавший рядом с ним в амбаре на взвешивании овса.
- Через двенадцать дней кончится мой зарок.
- Какой зарок?
- Не пить спиртного. Через двенадцать дней исполнится двадцать лет с
тех пор, как я дал этот зарок, и тогда уж я себя потешу, с божьей помощью!
Как-то раз, в воскресенье, Элизабет-Джейн, сидя у окна, услышала чей-то
разговор внизу, на улице, и уловила имя Хенчарда. Она не понимала в чем
дело, пока кто-то, проходя мимо, не задал собеседникам вопроса, который она
задавала себе.
- Майкл Хенчард запил, а ведь целых двадцать лет ни капли в рот не
брал! - ответили ему.
Элизабет-Джейн вскочила с места, оделась и вышла из Дому.
ГЛАВА XXXIII
В те годы в Кэстербридже был один компанейский обычай; правда, его не
называли обычаем, но соблюдали свято. Каждое воскресенье, после полудня,
большая толпа кэстербриджских поденщиков - набожных прихожан и степенных
людей, - прослушав обедню, выходила из церкви и гуськом направлялась через
дорогу в гостиницу "Три моряка". В арьергарде обычно шествовал хор с
виолончелями, скрипками и флейтами под мышкой.
Основным законом, законом чести, на этих освященных традицией сборищах
было строгое самоограничение: каждый собутыльник пил не больше полупинты
спиртного. Хозяин гостиницы точно соблюдал этот обычай и подавал компании
кружки, вмещающие ровно полпинты. Все они были совершенно одинаковы, с
прямыми стенками и нарисованными темно-коричневой краской двумя безлистыми
липами, причем одно дерево обычно было обращено к губам пьющего, другое - к
его собутыльнику, сидящему напротив. Местные ребятишки, когда им приходила
охота пофантазировать, любили гадать, сколько таких кружек имеется у
хозяина. По воскресеньям в большом зале гостиницы не менее сорока кружек
было расставлено по краю огромного, на шестнадцати ножках, дубового стола,
напоминавшего Стоунхендж - памятник глубокой древности. Над ними в воздухе
стоял круг из сорока дымков, поднимавшихся от сорока глиняных трубок, а за
трубками виднелись лица сорока набожных прихожан, которые сидели,
откинувшись на спинки сорока стульев, поставленных вокруг стола.
Беседа велась не такая, как в будни, а гораздо более деликатная и
возвышенная. Сотрапезники неизменно обсуждали сегодняшнюю проповедь -
анализировали ее, взвешивали, расценивали, решая, выше она среднего уровня
или ниже, причем обычно рассматривали ее как своего рода научный доклад или
спектакль, - словом, нечто, никак не связанное с их собственной жизнью, если
не считать той связи, какую имеют критики с критикуемым явлением.
Виолончелист и церковный клерк, как лица, состоящие в официальных отношениях
с проповедником, говорили авторитетнее других.
Гостиница "Три моряка" и была тем заведением, которое избрал Хенчард,
чтобы отметить конец своего долголетнего воздержания. Он так рассчитал время
своего прихода, чтобы все сорок набожных прихожан, зайдя сюда, по обычаю,
распить по кружке, застали его уже обосновавшимся в большом зале. По его
багровому лицу можно было сразу же догадаться, что двадцатилетний зарок
окончился и снова началась эра безрассудства. Он сидел за столиком,
придвинутым к массивному дубовому столу прихожан, и некоторые из них,
занимая свои места, кивали ему и говорили:
- Как поживаете, мистер Хенчард? Давненько вас тут не было.
Минуты две-три Хенчард не трудился отвечать и не отрывал глаз от своих
вытянутых ног в сапогах.
- Да, - проговорил он наконец, - что правда, то правда. Я долго был не
в своей тарелке - кое-кто из вас знает почему. Теперь мне лучше, но все-таки
на душе у меня не очень-то весело. Эй вы, хористы, затяните-ка песню, и
тогда с ее помощью да вот с этим пойлом Стэнниджа я, глядишь, и совсем
выскочу из своего минора.
- С удовольствием, - отозвался первый скрипач. - Правда, мы ослабили
струны, но можем быстро натянуть их опять. Распев "А", соседи; споемте ему
стих из псалма.
- Мне плевать, какие слова будут, - сказал Хенчард. - Гимны ли, баллады
ли, какая-нибудь залихватская дрянь, марш негодяев или пение херувимов - мне
все едино, лишь бы красиво звучало да складно пели.
- Ну... хе-хе... может, нам это и удастся - ведь любой из нас просидел
на хорах не меньше двух десятков лет, - заметил регент. - По случаю
воскресенья, соседи, давайте споем четвертый псалом на распев Самюэла
Уэйкли, улучшенный мной,
- К черту распев Самюэла Уэйкли, улучшенный тобой! - оборвал его
Хенчард. - Бросьте-ка мне сюда псалтырь... только старый Уилтширский распев
стоит того, чтоб на него петь, - ведь когда я был степенным человеком, у
меня от этого распева кровь приливала и отливала, как море. А слова к нему я
подберу сам.
Он взял псалтырь и начал перелистывать его.
Случайно посмотрев в окно, он увидел проходившую мимо толпу и
догадался, что это прихожане верхней церкви, где служба только что
кончилась, так как проповедь там, очевидно, была длиннее, чем та, которой
удостоился нижний приход. Среди прочих именитых горожан шествовал член
городского совета мистер Фарфрэ под руку с Люсеттой, на которую поглядывали
и которой подражали жены и дочери всех мелких торговцев. У Хенчарда немного
искривились губы, и он снова принялся перелистывать псалтырь.
- Так вот, - заговорил он. - Псалом сто восьмой на Уилтширский распев,
стихи от восьмого до тринадцатого включительно. Вот слова:
Да будет краток век его,
Жена его - вдовой,
Сироты-дети да идут
Скитаться в хлад и зной.
Заимодавец да возьмет
Его поля и дом
И все, что он себе добыл
Неправедным трудом.
И да не сжалится никто
Над ним в его беде,
И люди да не приютят
Его сирот нигде.
Да будет он и весь их род
На гибель обречен,
И да не вспомнит мир вовек
Проклятых их имен.
- Я знаю этот псалом... знаю, знаю! - подхватил регент. - Но петь его
мне не хотелось бы. Он сочинен не для пения. Мы как-то раз исполняли его,
когда цыгане украли кобылу у пастора, - хотели ему угодить, а он совсем
расстроился. Уж и не знаю, о чем только думал царь Давид, когда сочинял этот
псалом, который нельзя петь, не позоря себя самого! Затянем-ка лучше
четвертый псалом на распев Самюэла Узйкли, улучшенный мной.
- Вы что, очумели? Я вам сказал: пойте сто восьмой на Уилтширский
распев, и вы у меля споете! - взревел Хенчард. - Ни один из всей вашей
компании горлодеров не выйдет отсюда, пока этот псалом не будет спет! - Он
выскочил из-за стола, схватил кочергу и, шагнув к двери, загородил ее
спиной. - Ну, а теперь валяйте, не то я вам всем ваши дурьи головы
проломлю!..
- Перестань... зачем так сердиться?.. Ну что ж, нынче день воскресный,
и слова эти не наши, а царя Давида; может, мы, так и быть, споем их, а? -
проговорил один из перепуганных хористов, оглядывая остальных.
Итак, инструменты были настроены и обличительные стихи спеты.
- Спасибо вам, спасибо, - проговорил Хенчард, смягчившись, и опустил
глаза, видимо чрезвычайно взволнованный музыкой. - Не осуждайте Давида, -
продолжал он вполголоса, покачивая головой и не поднимая глаз. - Он знал,
что делал, когда написал это!.. Пусть меня повесят, но, будь у меня деньги,
я бы на свои средства содержал церковный хор, чтобы он играл и пел тине в
эту тяжелую, темную пору моей жизни. Горько одно: когда я был богат, я не
нуждался в том, что мог бы иметь, а когда обеднел, не могу иметь то, в чем
нуждаюсь!
Все молчали; а в это время Люсетта и Фарфрэ снова прошли мимо "Трех
моряков": на этот раз они возвращались домой после недолгой прогулки по
большой дороге, ибо они, как и многие другие, обычно гуляли по воскресеньям
в промежутке между церковной службой и чаепитием.
- Вот тот, про кого мы пели, - сказал Хенчард.
Певцы и музыканты обернулись и поняли, о ком он говорит.
- Упаси боже, конечно, нет! - сказал виолончелист.
- Он и есть, - упрямо повторил Хенчард.
- Да если бы я знал, - торжественно заявил кларнетист, - что это пели
про живого человека, никто бы не вытянул из моего горла ни звука для пения
этого псалма, убей меня бог, - не вытянул бы!
- Из моего тоже, - поддержал его хорист, певший первым голосом. - Но я
подумал: эти стихи сочинены так давно и так далеко отсюда, что, может, и не
будет большой беды, если я услужу соседу, - ведь против распева ничего не
скажешь.
- Ладно, чего уж там, ребята, псалом-то вы все-таки спели! -
торжествующе закричал Хенчард. - Что до этого человека, так ведь он отчасти
своими песнями обворожил меня, а потом выжил... Я мог бы его в бараний рог
согнуть... вот так... да только не хочу.
Хенчард положил кочергу на колено, согнул ее, словно это был гибкий
прут, бросил на пол и отошел к двери.
В эту минуту Элизабет-Джейн, узнав, где находится ее отчим, вошла в
зал, бледная и встревоженная. Хористы и музыканты расходились, соблюдая
обычай не пить больше полпинты. Элизабет-Джейн подошла к Хенчарду и стала
уговаривать его пойти вместе с нею домой.
К тому времени вулканическое пламя в груди Хенчарда уже угасло, и он
был податлив, так как еще не успел напиться вдребезги. Девушка взяла его под
руку, и они пошли вместе. Хенчард брел нетвердыми шагами, как слепой,
повторяя про себя последние строки псалма:
И да не вспомнит мир вовек
Проклятых их имен.
Наконец он сказал Элизабет-Джейн:
- Я хозяин своего слова! Я двадцать лет не нарушал обета и теперь могу
пить с чистой совестью... Уж я ему покажу... кто-кто, а я мастер подшутить,
когда придет охота! Он у меня все отнял, и, клянусь небом, попадись он мне
только на дороге, я за себя не поручусь!
Эти бессвязные слова напугали Элизабет, особенно потому, что выражение
лица у Хенчарда было спокойное, решительное.
- Что вы собираетесь делать? - спросила она осторожно, хотя уже
догадалась, на что намекает Хенчард, и дрожала от волнения и тревоги.
Хенчард не ответил, и они молча дошли до того домишка, где он жил.
- Можно мне войти? - попросила девушка.
- Нет, нет; не сегодня, - сказал Хенчард, и она ушла, страстно желая
предостеречь Фарфрэ и чувствуя, что почти обязана это сделать.
Не только по воскресеньям, но и в будни Фарфрэ и Люсетта носились по
городу, как две бабочки, или, скорее, как пчела и бабочка, заключившие союз
на всю жизнь. Люсетте, видимо, не хотелось никуда ходить без мужа, и, когда
дела не позволяли ему провести весь день с нею, она сидела дома, ожидая его
возвращения, и Элизабет-Джейн видела ее из своего окна под крышей. Однако
девушка не говорила себе, что Фарфрэ должен радоваться такой преданности,
но, начитавшись книг, вспомнила восклицание Розалинды: "Госпожа, познайте
сами себя; падите на колени, постом и молитвой возблагодарите небо за любовь
достойного человека".
Она не забывала и о Хенчарде. Как-то раз, отвечая на ее вопрос о
здоровье, Хенчард сказал, что не выносит Эйбла Уиттла, который, работая с
ним вместе на складе, смотрит на него жалостливым взглядом.
- Такой болван! - говорил Хенчард. - Не может выбросить из головы, что
когда-то хозяином там был я.
- Если позволите, я буду ходить на склад и затягивать вам веревки на
тюках вместо Уиттла, - сказала Элизабет-Джейн.
Она решила поработать на складе, чтобы разузнать, как обстоят дела во
владениях Фарфрэ теперь, когда у него служит ее отчим. Угрозы Хенчарда так
сильно встревожили ее, что ей хотелось видеть, как он будет себя вести,
когда встретится с Фарфрэ.
Элизабет работала там уже два или три дня, однако Дональд не появлялся.
Но вот однажды, во второй половине дня, открылась зеленая калитка и во двор
вошел Фарфрэ, а следом за ним - Люсетта. Дональд привел сюда жену, очевидно
и не подозревая о том, что она когда-то была связана с теперешним
поденщиком, вязальщиком сена.
Хенчард и не взглянул в их сторону - он не отрывал глаз от веревки,
которую скручивал, словно она одна поглощала все его внимание. Из чувства
деликатности Фарфрэ всегда старался избегать таких положений, когда могло
показаться, будто он злорадствует при виде павшего конкурента; поэтому он и
теперь решил держаться подальше от сенного сарая, где работали Хенчард и его
дочь, и направился к амбару с пшеницей. Между тем Люсетта, не зная о том,
что Хенчард нанялся к ее мужу, пошла прямо к сараю и неожиданно столкнулась
лицом к лицу с Хенчардом; у нее вырвалось негромкое "о!", но счастливый и
занятый делами Дональд был слишком далеко, чтобы это услышать. Увидев ее,
Хенчард, по примеру Уиттла и всех остальных, с язвительным смирением
коснулся полей своего цилиндра, а Люсетта, полумертвая от страха,
пролепетала:
- Добрый день...
- Прошу прощения, сударыня?! - проговорил Хенчард, сделав вид, что не
расслышал ее слов.
- Я сказала: добрый день, - повторила она срывающимся голосом.
- Ах да, добрый день, сударыня, - отозвался он, снова дотрагиваясь до
цилиндра. - Рад вас видеть, сударыня. - Люсетта, видимо, чувствовала себя
очень неловко, но Хенчард продолжал: - Мы, простые рабочие, почитаем за
великую честь, когда леди соизволит прийти поглядеть на нашу работу и
поинтересоваться нами.
Она бросила на него умоляющий взгляд: ей было так горько, так
невыносимо больно от его сарказма.
- Не можете ли вы сказать, который час, сударыня? - спросил он.
- Да, - поспешила она ответить, - половина пятого.
- Благодарю вас. Еще полтора часа пройдет, прежде чем мы кончим
работать. Ах, сударыня, мы, простые люди из низших классов, и понятия не
имеем о приятном досуге, которым располагают такие, как вы!
Стараясь как можно скорее отделаться от него, Люсетта кивнула и
улыбнулась Элизабет-Джейн, потом пошла к мужу на другой конец двора и увела
его через ворота на улицу, чтобы избежать новой встречи с Хенчардом.
Очевидно, она была застигнута врасплох. Последствием этой случайной встречи
явилась записка, переданная почтальоном Хенчарду на следующее утро.
"Прошу Вас, - писала Люсетта, стараясь втиснуть как можно больше
упреков в эту коротенькую записку, - прошу Вас, будьте добры, не говорите со
мной таким язвительным тоном, как сегодня, если я когда-нибудь буду
проходить по двору. Я ничего не имею против Вас и очень рада, что Вы
получили работу у моего дорогого мужа, но будьте справедливы, обращайтесь со
мной, как с его женой, и не старайтесь уколоть меня замаскированным
глумлением. Я не совершила никакого преступления и ничем не повредила Вам".
"Бедная дурочка! - сказал себе Хенчард с гневом и нежностью, держа
перед собой записку. - Не соображает, что таким письмом сама выдает себя с
головой! А что, если бы я показал эту писульку ее "дорогому мужу"... Фу!"
И он бросил письмо в огонь.
Люсетта теперь остерегалась появляться в царстве сена и пшеницы. Она
скорей умерла бы, чем подверглась риску новой встречи с Хенчардом. Пропасть
между ними ширилась с каждым днем. Фарфрэ всегда относился внимательно к
своему павшему приятелю, но мало-помалу перестал считать его более важной
персоной, чем остальных своих рабочих, да иначе и быть не Могло. Хенчард это
видел, но прятал обиду под личиной невозмутимости и, взбадривая себя, с
каждым вечером все больше выпивал в "Трех моряках".
Стараясь помешать ему пить, Элизабет-Джейн нередко приходила к нему на
работу в пять часов и приносила для него чай в корзинке. Придя однажды на
склад в это время и узнав, что Хенчард занят развесом семян клевера и
сурепицы на верхнем этаже зернохранилища, она поднялась туда. На каждом
этаже этого здания была дверь, открывавшаяся наружу, в пространство, и
расположенная под стрелой крана, с которого свешивалась цепь для подъема
мешков.
Просунув голову в люк, Элизабет увидела, что верхняя дверь открыта и
Хенчард с Фарфрэ, беседуя, стоят на ее пороге, причем Фарфрэ стоит на самом
краю бездны, а Хенчард чуть поодаль. Она не захотела мешать им, не стала
подниматься выше, а остановилась на лестнице. Дожидаясь конца их разговора,
она вдруг увидела, или ей показалось (страшно было подумать, что она
действительно это увидела), как отчим ее медленно поднял руку за спиной
Фарфрэ до уровня плеч, и лицо его стало каким-то странным. Молодой человек
этого не заметил; впрочем, жест этот казался таким бесцельным, что если бы
Фарфрэ и заметил его, то, вероятно, подумал бы, что Хенчард просто
расправляет руку. Но даже от слабого толчка Фарфрэ потерял бы равновесие и
полетел бы головой вниз.
У Элизабет замерло сердце при мысли о том, что все это могло означать.
Как только собеседники обернулись, она машинально отнесла Хенчарду корзинку
с чаем, поставила ее и ушла. Раздумывая обо всем этом, она старалась убедить
себя, что жест Хенчарда был просто бесцельным чудачеством, и только. Но, с
другой стороны, Хенчард занимал подчиненное положение в предприятии, которым
некогда владел, а это могло действовать на него как возбуждающий яд; так что
в конце концов Элизабет решила предостеречь Дональда.
ГЛАВА XXXIV
На следующее утро она встала в пять часов и вышла на улицу. Еще не
рассвело; над землей стлался густой туман, и в городе было темно и тихо,
только с аллей, окаймлявших его с четырех сторон, доносились еле уловимые
шумы: это падали водяные капли, сгустившиеся на сучьях, и их шорох долетал
то с Западной аллеи, то с Южной, то с обеих вместе. Элизабет-Джейн дошла до
конца Зерновой улицы и остановилась; она хорошо знала, в котором часу обычно
выходит Фарфрэ, и, прождав всего несколько минут, услышала знакомый стук
хлопающей двери, потом быстрые шаги. Они встретились у того места, где
последнее дерево окаймлявшей город аллеи росло у последнего на этой улице
дома.
Фарфрэ не сразу узнал девушку, но, вглядевшись в нее, воскликнул:
- Как... это вы, мисс Хенчард?.. Что это вы так рано встали?
Она извинилась, что подстерегла его в столь неурочный час.
- Но мне очень нужно поговорить с вами, - продолжала она. - А к вам
заходить не хотелось, чтобы не напугать миссис Фарфрэ.
- Да? - весело отозвался он тоном человека, сознающего свое
превосходство. - Что же вы хотите мне сказать? Буду рад вас выслушать.
Девушка поняла, как трудно будет заставить его признать, что ее
опасения не лишены основания. Но все-таки ей каким-то образом удалось начать
разговор и упомянуть имя Хенчарда.
- Я иногда боюсь, - сказала она, сделав над собой усилие, - как бы он
не сорвался и не попытался... оскорбить вас, сэр...
- Но мы с ним в прекрасных отношениях.
- ...или как-нибудь не подшутил над вами, сэр. Не забудьте, что ему
пришлось перенести много горя.
- Но мы с ним очень дружны.
- Боюсь, как бы он не сделал чего-нибудь... что повредит вам... обидит
вас... огорчит.
Каждое ее слово отзывалось в ней болью, вдвое более длительной, чем
само слово. Но она видела, что Фарфрэ все еще ей не верит. Хенчард - бедняк,
служащий у него в работниках, по его мнению, был уже далеко не тем
человеком, которому он, Фарфрэ, когда-то подчинялся. А в действительности
Хенчард был все тем же человеком, больше того - темные страсти, некогда
дремавшие в нем, теперь проснулись к жизни от полученных им ударов.
Однако Фарфрэ, счастливый и далекий от всяких подозрений, только
посмеивался над ее страхами. Так они расстались, и она отправилась домой, в
то время как поденщики уже появились на улицах, возчики шли к шорникам за
упряжью, отданной в починку, лошадей вели из ферм в кузницы, и вообще весь
трудовой люд спешил по своим делам. Элизабет вошла в свою комнату
расстроенная, сознавая, что не принесла никакой пользы, а только поставила
себя в глупое положение своими неубедительными намеками.
Но Дональд Фарфрэ был одним из тех, для кого ничто не проходит
бесследно. Он обычно пересматривал свои взгляды с разных точек зрения, и
выводы, сделанные им под первым впечатлением, не всегда оставались без
поправок. В этот день он несколько раз вспоминал серьезное лицо
Элизабет-Джейн в сумраке холодного рассвета. Зная, как она рассудительна, он
не мог считать ее предостережения пустой болтовней.
Но он все-таки решил не бросать доброго дела, которое задумал на днях с
целью помочь Хенчарду, и, встретив под вечер адвоката Джойса, секретаря
городского управления, заговорил с ним на эту тему, как будто у него не было
никаких причин охладеть к своему начинанию.
- Хочу поговорить с вами насчет семенной лавочки, - сказал он, - той,
что против кладбища и теперь продается. Я не для себя хочу купить ее, а для
нашего неудачливого согражданина Хенчарда. С этого дела, пусть маленького,
он мог бы начать сызнова, и я уже говорил членам совета, что надо устроить
подписку, чтобы помочь ему приобрести эту лавку, причем я первый
подпишусь... подпишусь на пятьдесят фунтов, если все члены совета вместе
наберут еще пятьдесят.
- Да, да, я слышал, и против этого ничего не скажешь, - согласился
городской секретарь просто и искренне. - Но, Фарфрэ, другие замечают то,
чего не замечаете вы. Хенчард вас ненавидит... да, ненавидит вас, и вы
должны это знать. Насколько мне известно, он был вчера вечером в "Трех
моряках" и при всех говорил о вас так, как говорить не следует.
- Вот как... вот как? - отозвался Фарфрэ, опустив глаза. - Но почему он
так ведет себя? - с горечью продолжал молодой человек. - Чем я его обидел и
за что он пытается мне навредить?
- Один бог знает, - ответил Джойс, подняв брови. - Вы проявляете
великое долготерпение, стараясь ладить с ним и держа его у себя на службе.
- Но нельзя же уволить человека, который когда-то был мне добрым
другом! Могу ли я забыть, что это он помог мне стать на ноги? Нет, нет.
Покуда у меня есть хоть малейшая возможность давать работу людям, он будет у
меня работать, если захочет. Не мне отказывать ему в таких пустяках. Но я
подожду устраивать его в этой лавке, я еще подумаю хорошенько...
Дональду было очень неприятно отказываться от своего проекта. Но все
то, что он слышал в этот день, а также другие дошедшие до него слухи
расхолодили его, поэтому он решил не делать никаких распоряжений насчет
семенной лавки. Зайдя в лавку, Фарфрэ застал там хозяина и, считая нужным
как-то объяснить прекращение переговоров, сказал, что совет отказался от
своего намерения.
Хозяин, обманутый в своих ожиданиях, очень огорчился и, встретив затем
Хенчарда, сразу же сообщил ему, что совет хотел купить для него лавку, но
этому воспротивился Фарфрэ. Это недоразумение усилило вражду Хенчарда к
шотландцу.
Когда Фарфрэ в тот вечер вернулся домой, чайник шумел на высоком
выступе в полуовальном камине. Люсетта, легкая, как сильфида, побежала
навстречу мужу и схватила его за руки, а Фарфрэ поцеловал ее.
- Ой! - шутливо воскликнула она, обернувшись к окну. - Смотри: шторы
еще не опущены, и нас могут увидеть... какой стыд!
Когда зажгли свечи, опустили шторы и молодожены уселись за чайный стол,
Люсетта заметила, что ее муж чем-то озабочен. Не спрашивая прямо, чем
именно, она сочувственно всматривалась в его лицо.
- Кто сегодня заходил к нам? - спросил он рассеянно. - Кто-нибудь
спрашивал меня?
- Нет, - ответила Люсетта. - А что случилось, Дональд?
- Да так... ничего особенного, - ответил он уныло.
- Ну и не обращай внимания. Ты это преодолеешь. Шотландцам всегда
везет.
- Нет... не всегда! - хмуро возразил он, покачивая головой и не отрывая
глаз от хлебной крошки на столе. - Я знаю многих, кому не повезло! Сэнди
Макферлейн поехал в Америку искать счастья и утонул; Арчибальд Лейт был
убит! А несчастные Уилли Данблиз и Мэйтланд Макфриз... те пошли по плохой
дорожке и кончили так, как всегда кончают люди в подобных случаях!
- Но... глупенький... я же говорила вообще! Ты всегда понимаешь все
буквально. А теперь, после чая, спой-ка мне ту смешную песенку про туфельки
на высоких каблучках с серебряными висюльками на шнурках... и про сорок
одного поклонника.
- Нет, нет! Сегодня мне не до пения! Все дело в Хенчарде - он меня
ненавидит, и я при всем желании не могу быть ему другом. Я бы понял, если бы
он мне немножко завидовал, но не вижу никаких оснований для такой сильной
неприязни. Ну, а ты, Люсетта, понимаешь, в чем тут дело? Все это больше
похоже на старомодное соперничество в любви, чем на торговую конкуренцию.
Люсетта слегка побледнела.
- Я тоже не понимаю, - сказала она.
- Я даю ему работу... не могу отказать ему в этом. Но нельзя же
закрывать глаза на то, что от человека с такими страстями можно всего
ожидать!
- А что ты слышал... Дональд, милый? - спросила Люсетта в испуге. Она
чуть было не сказала: "Что-нибудь про меня?" - но удержалась. Однако она не
могла скрыть своего волнения, и глаза ее наполнились слезами.
- Нет, нет... это не так важно, как тебе кажется, - проговорил Фарфрэ,
стараясь ее успокоить, хоть и не знал, как знала она, что это действительно
важно.
- Хотелось бы мне, чтобы ты решился на то, о чем мы в свое время
говорили, - печально промолвила Люсетта. - Бросил бы ты дела, и мы бы уехали
отсюда. Денег у нас достаточно, так зачем нам здесь оставаться?
Фарфрэ, видимо, был склонен серьезно обсуждать эту тему, и они говорили
об этом, пока им не доложили, что пришел гость. Вошел их сосед, член
городского совета Ватт.
- Вы слышали: бедный доктор Чокфилд скончался! Да... сегодня, в пять
часов дня, - сказал мистер Ватт.
Чокфилд был тем членом городского совета, который вступил на пост мэра
в прошлом ноябре.
Фарфрэ выразил сожаление, а мистер Ватт продолжал:
- Ну, что поделаешь... ведь он уже несколько дней был при смерти, а его
семья хорошо обеспечена, значит, нам остается только принять это к сведению.
А зашел я к вам, чтобы задать вам один вопрос, совершенно частным образом.
Если я назову вашу кандидатуру в его преемники и не встречу сильной
оппозиции, вы согласитесь занять этот пост?
- Но другие лица ближе на очереди, нежели я; к тому же я слишком молод,
и люди могут сказать, что я карьерист! - проговорил Фарфрэ, помолчав.
- Вовсе нет. Я говорю не только от своего имени - вашу кандидатуру
называло несколько человек. Вы не откажетесь?
- Мы собирались уехать отсюда, - вмешалась в разговор Люсетта, бросив
тревожный взгляд на Фарфрэ.
- Это только так, фантазии, - негромко проговорил Фарфрэ. - Я не
откажусь, если этого хочет значительное большинство совета.
- Прекрасно, в таком случае считайте себя избранным. У нас и так уже
было слишком много мэров-стариков.
Когда он ушел, Фарфрэ промолвил задумчиво:
- Вот видишь, как нами распоряжаются высшие силы! Мы собираемся делать
одно, а делаем другое. Если меня хотят выбрать в мэры, я останусь, а Хенчард
пусть бесится, сколько его душе угодно.
С этого вечера Люсетта потеряла спокойствие духа. Не будь она такой
опрометчивой, она не поступила бы так, как поступила, случайно встретив
Хенчарда дня два-три спустя. Правда, они встретились в рыночной толчее, а в
такой обстановке вряд ли кто стал бы обращать внимание на их разговор.
- Майкл, - начала она, - я снова прошу вас, как просила несколько
месяцев назад, вернуть мне все мои письма и бумаги, которые у вас
остались... если только вы их не уничтожили! Вы должны понять, как важно
предать забвению весь тот период на Джерси в интересах всех нас.
- Вот это мне нравится! Я запаковал каждый клочок бумаги, исписанный
вами, чтобы отдать вам все у почтовой кареты... но не пришли-то вы!
Она объяснила, что смерть тетки помешала ей выехать в тот день.
- А куда вы девали пакет? - спросила она.
Этого он не может сказать... постарается припомнить. Когда она ушла, он
вспомнил, что оставил целую кучу ненужных бумаг в своем сейфе, вделанном в
стену его прежнего дома, теперь принадлежащего Фарфрэ. Возможно, что ее
письма остались там вместе с другими бумагами.
Лицо Хенчарда исказилось кривой усмешкой. Интересно, открывали уже этот
сейф или нет?
В тот самый вечер в Кэстербридже громко зазвонили в колокола, и город
наполнился звуками волынок и медных, деревянных и струнных ансамблей, причем
ударные инструменты гремели с отчаянной щедростью. Фарфрэ стал мэром -
двести которым-то по счету в длинной веренице мэров, составляющих выборную
династию, что восходит к временам Карла I, и за прекрасной Люсеттой ухаживал
весь город... Да вот только этот червь в бутоне - этот Хенчард... что он мог
бы сказать?
А Хенчарду, уже разъяренному ложными слухами о том, что Фарфрэ
противился приобретению для него семенной лавочки, теперь преподнесли
новость о результатах муниципальных выборов, результатов беспрецедентных
(ибо Фарфрэ был человек еще молодой и к тому же шотландец), а потому
возбуждавших исключительный интерес. Колокольный звон и музыка, громкая, как
труба Тамерлана, невыразимо уязвляли поверженного Хенчарда, и ему казалось,
что теперь он вытеснен окончательно.
На следующее утро он, как всегда, отправился на зерновой склад, а около
одиннадцати часов Дональд вошел во двор через зеленую калитку, ничем не
напоминая человека, отмеченного почетным избранием. Выборы подчеркнули, что
он и Хенчард переменились местами теперь уже во всех отношениях, и скромный
молодой человек, видимо, чувствовал себя немного неловко; но Хенчард сделал
вид, будто все это ничуть его не задело, и Фарфрэ сразу же оцепил по
достоинству его поведение.
- Позвольте спросить вас, - начал Хенчард, - насчет одного пакета,
который я, должно быть, оставил в бывшем своем сейфе в столовой.
Он подробно описал пакет.
- Если оставили, значит, он и теперь там, - сказал Фарфрэ. - Я еще ни
разу не открывал сейфа, потому что сам храню свои бумаги в банке - так
спокойнее спится.
- Пакет не особенно нужен... мне, - продолжал Хенчард, - но я все-таки
зайду за ним сегодня вечером, если вы ничего не имеете против.
Было уже очень поздно, когда он отправился к Дональду. Он подкрепился
грогом - что теперь вошло у него в привычку - и, подходя к дому,
сардонически усмехнулся, словно предвкушая некое жестокое удовольствие. Что
бы он ни чувствовал, но чувства его еще больше обострились, когда он вошел в
этот дом, где еще ни разу не был с тех нор, как перестал владеть им.
Дребезжание дверного колокольчика показалось ему голосом знакомого слуги,
которого подкупили, чтобы он не впускал в дом бывшего хозяина, а движение
открывавшихся дверей возрождало к жизни умершие дни.
Фарфрэ пригласил его в столовую и там сейчас же открыл в стене железный
сейф - его, Хенчарда, сейф, сделанный искусным слесарем по его указанию.
Вынув из сейфа пакет и еще какие-то бумаги, Фарфрэ извинился, что не отдал
их владельцу раньше.
- Не важно, - сухо отозвался Хенчард. - Тут главным образом письма...
Да, - продолжал он, усаживаясь и развертывая пачку страстных писем Люсетты,
- это они. Вот уж не ожидал, что снова их увижу! Надеюсь, миссис Фарфрэ
чувствует себя хорошо после утомительного вчерашнего дня?
- Она немного устала и рано легла спать.
Хенчард снова занялся письмами и с видимым интересом начал их
сортировать, а Фарфрэ сел против него, в конце обеденного стола.
- Вы, наверное, не забыли, - продолжал Хенчард, - ту любопытную главу
из моей жизни, которую я вам рассказал; вы еще тогда, помните, немного
помогли мне? Дело в том, что эти письма связаны с той прискорбной историей.
Впрочем, теперь все это, слава богу, в прошлом.
- А что сталось с той бедной женщиной? - спросил Фарфрэ.
- К счастью, она вышла замуж за другого и - удачно, - ответил Хенчард.
- Так что упреки, которыми она мне досаждала, теперь уже не терзают моей
совести, как могли бы терзать, будь все иначе... Вот послушайте, как пишет
разгневанная женщина!
Фарфрэ, желая сделать удовольствие Хенчарду, вежливо приготовился
слушать, хотя не испытывал ни малейшего интереса к письмам и с трудом
удерживал зевоту.
- "Для меня, - начал читать Хенчард, - в сущности, уже нет будущего.
Женщина, которая предалась Вам наперекор всем общепринятым условностям и
которая не мыслит себя женой другого, но которая тем не менее Вам не ближе,
чем первая встречная, - вот кто я. Я не обвиняю Вас в сознательном намерении
причинить мне горе, но Вы - та дверь, через которую горе вошло ко мне.
Утешительно думать, что в случае смерти Вашей жены Вы поставите меня на ее
место, но... когда это будет? Итак, я осталась ни при чем, отвергнутая
своими немногими знакомыми и отвергнутая вами!.."
- Вот как она взялась за меня, - заключил Хенчард. - Исписала целые
акры подобными словами, а разве я мог поправить дело?
...
