Томас Гарди. Мэр Кэстербриджа
страница №7
...ысокого дома"."Я уже вселилась, - писала Люсетта, - и мне здесь удобно, но переезд
оказался очень утомительным. Вы, вероятно, знаете то, о чем я хочу
рассказать Вам, или еще не знаете? Моя добрая тетушка Темплмэн, вдова
банкира, - та самая, в чьем существовании, а тем более в чьем богатстве Вы
когда-то сомневались, - - недавно скончалась, завещав мне часть своего
состояния. Не буду вдаваться в подробности - скажу только, что я приняла ее
фамилию, дабы избавиться от своей и всего неприятного, что с нею связано.
Теперь я сама себе хозяйка и решила поселиться в Кэстербридже - сняла
"Высокий дом", чтобы Вы без особых затруднений могли видеться со мной, если
пожелаете. Я сначала не хотела было сообщать Вам о переменах в моей жизни,
пока мы случайно не встретимся на улице, но потом передумала.
Вы, вероятно, знаете о моем соглашении с Вашей дочерью и, конечно,
посмеялись, сообразив, - как бы это выразиться? - какую шутку я сыграла с
Вами (любя), когда пригласила ее жить у меня в доме. Но в первый раз я
встретилась с нею совершенно случайно. Вы знаете, Майкл, зачем я все это
устроила? Отчасти затем, чтобы у Вас был предлог приходить сюда в гости к
ней и таким образом попутно возобновить знакомство со мной. Она милая,
хорошая девушка и считает, что Вы обращались с нею чересчур сурово.
Возможно, Вы поступали так сгоряча, но, уж конечно, не умышленно, - в этом я
уверена. Впрочем, раз она в результате подружилась со мной, я не склонна Вас
укорять. Пишу наскоро.
Всегда Ваша Люсетта".
Волнение, охватившее хмурую душу Хенчарда, когда он получил это письмо,
было чрезвычайно приятным. Он долго сидел, задумавшись, за обеденным столом,
и чувства его, не находившие точки приложения со времени разрыва с Элизабет-
Джейн и Дональдом Фарфрэ, не успев иссякнуть, почти механически
переключились на Люсетту и сосредоточились на ней. "Сомнений быть не может -
она стремится выйти замуж", - думал он. Но чего же еще ожидать от бедняжки,
которая так опрометчиво отдавала ему свое время и сердце, что испортила себе
репутацию? Быть может, не только привязанность, но и укоры совести привели
ее сюда. В общем, он ее не осуждает.
"Хитрая девчонка!" - подумал он, улыбаясь, при мысли о том, как ловко и
мило Люсетта повела себя с Элизабет-Джейн.
Его желание увидеть Люсетту немедленно претворилось в действие. Он
надел шляпу и вышел. К ее подъезду он подошел между восемью и девятью
часами. Ему сказали, что сегодня вечером мисс Темплмэн занята, но будет рада
видеть его завтра.
"Ломается! - подумал он. - А как вспомнишь, что мы..." Впрочем, она,
очевидно, не ждала его, и он выслушал отказ спокойно. Тем не менее он решил
не ходить к ней на следующий день. "Чертовы бабы!.. нет в них ни капли
прямоты!" - сказал он себе.
Последуем за ходом мыслей мистера Хенчарда, как если бы это была
путеводная нить, и, заглянув в "Высокий дом", узнаем, что там происходило в
тот вечер.
Когда Элизабет-Джейн приехала, какая-то пожилая женщина равнодушным
тоном предложила проводить ее наверх и там помочь ей раздеться. Девушка
горячо запротестовала, говоря, что ни за что на свете не станет доставлять
столько беспокойства, и тут же в коридоре сняла шляпу и плащ. Затем ее
подвели к ближайшей двери на площадке и предоставили самой найти дорогу.
Комната за этой дверью была красиво обставлена и служила будуаром или
небольшой гостиной, а на диване с двумя валиками полулежала темноволосая,
большеглазая хорошенькая женщина, несомненно француженка по отцу или матери.
Она, по-видимому, была на несколько лет старше Элизабет, и в глазах у нее
поблескивали искорки. Перед диваном стоял столик, и на нем были рассыпаны
карты рубашками вниз.
Молодая женщина лежала в такой непринужденной позе, что, заслышав, как
открывается дверь, подскочила, точно пружина.
Узнав Элизабет и успокоившись, она пошла ей навстречу быстрыми, словно
порхающими шагами; если бы не ее природная грациозность, эта порывистая
походка казалась бы развинченной.
- Что так поздно? - спросила она, взяв руки Элизабет-Джейн в свои.
- Мне пришлось уложить столько мелочей...
- Вы, наверное, устали до смерти. Давайте-ка я вас развлеку любопытными
фокусами, которым научилась, чтобы убивать время. Садитесь вот тут и сидите
смирно.
Она подвинула к себе столик, собрала карты и принялась быстро
раскладывать их, предложив Элизабет запомнить несколько карт.
- Ну, запомнили? - спросила она, бросив на стол последнюю карту.
- Нет, - запинаясь, пролепетала Элизабет, которая была погружена в свои
мысли и только сейчас очнулась. - Не успела - я думала о вас... и о себе...
и о том, как странно, что я здесь.
Мисс Темплмэн с интересом посмотрела на Элизабет-Джейн и положила на
стол карты.
- Бог с ними! - сказала она. - Я прилягу, а вы садитесь около меня, и
давайте болтать.
Элизабет молча, но с видимым удовольствием села у изголовья дивана.
Заметно было, что она моложе хозяйки, но ведет себя и смотрит на жизнь более
благоразумно. Мисс Темплмэн расположилась на диване в прежней непринужденной
позе, закинув руку за голову, как женская фигура на известной картине
Тициана, и заговорила, не глядя на Элизабет-Джейн.
- Я должна сказать вам кое-что, - проговорила она. - Интересно,
приходило вам это в голову или нет. Ведь я лишь совсем недавно стала
хозяйкой большого дома и владелицей целого состояния.
- Вот как? Совсем недавно? - пробормотала Элизабет-Джейн, и ее лицо
немного вытянулось.
- Девочкой я жила с отцом в городах, где стояли воинские части, жила и
в других местах; вот почему я такая непостоянная и какая-то неприкаянная. Он
был армейским офицером. Мне не следовало бы говорить об этом, но я решила,
что лучше вам знать правду.
- Да, конечно.
Элизабет-Джейн задумчиво обвела глазами комнату - маленькое
прямоугольное фортепьяно с медными инкрустациями, портьеры на окнах, лампа,
красные и черные короли и дамы на карточном столике - и наконец устремила
взгляд на запрокинутую голову Люсетты Темплмэн; ее большие блестящие глаза
казались очень странными смотревшей на них сверху Элизабет-Джейн.
Мысль о самообразовании всегда преследовала Элизабет-Джейн с почти
болезненной навязчивостью.
- Вы, наверное, свободно говорите по-французски и по-итальянски, -
сказала она. - А я пока не пошла дальше самой элементарной латыни.
- Ну, если хотите знать, на острове, где я родилась, умение говорить
по-французски невысоко ценится, пожалуй, даже совсем не ценится.
- А как называется остров, где вы родились?
Мисс Темплмэн ответила не очень охотно:
- Джерси. Там на одной стороне улицы говорят по-французски, на другой -
по-английски, а посередине - на каком-то смешанном языке. Впрочем, я там
давно не была. Мои родители - уроженцы Бата, но предки наши на Джерси
принадлежали к самому лучшему обществу, не хуже любого в Англии. Это были Ле
Сюеры - древний род, который в свое время совершил немало славных дел. Я
вернулась на Джерси и жила там после смерти отца. Но я не дорожу прошлым, и
сама я - настоящая англичанка по своим вкусам и убеждениям.
Болтливость Люсетты на минуту взяла верх над ее сдержанностью. В
Кэстербридж она приехала, назвавшись уроженкой Бата, и, по понятным
причинам, желала, чтобы Джерси навсегда выпал из ее жизни. Но с Элизабет ей
захотелось поговорить по душам, и сознательно принятое ею решение не было
выполнено.
Впрочем, если она и проговорилась, то человеку верному. Слова Люсетты
не пошли дальше, а после этого дня она так следила за собой, что нечего было
бояться, как бы кто-нибудь не узнал в ней ту юную жительницу Джерси, которая
в трудное для нее время была любящей подругой Хенчарда. И самое забавное:
она из предосторожности твердо решила избегать французских слов, которые
нередко просились ей на язык раньше, чем английские слова того же значения.
От французских выражений она мгновенно отреклась, - совсем как малодушный
апостол, когда ему сказали: "Речь твоя обличает тебя!"
На следующее утро ожидание было явно написано на лице Люсетты. Она
принарядилась для мистера Хенчарда и, волнуясь, ждала его визита до полудня;
но он не пришел, и она напрасно прождала всю вторую половину дня. Однако она
не сказала Элизабет, что ожидает ее отчима.
Они сидели в одной из комнат большого каменного дома Люсетты у смежных
окон и занимались вязаньем, поглядывая на рынок, представлявший оживленное
зрелище. Элизабет видела внизу среди толпы тулью шляпы своего отчима, но и
не подозревала, что Люсетта следит за тем же самым предметом с гораздо более
страстным интересом. Хенчард был в самой толчее, в том конце рынка, где люди
суетились, как муравьи в муравейнике; в другом конце, там, где стояли ларьки
с овощами и фруктами, было гораздо спокойнее. Несмотря на толкотню и
опасность попасть под проезжающие экипажи, фермеры, как правило,
предпочитали заключать сделки не в отведенном для них сумрачном, закрытом
помещении, а на перекрестке, под открытым небом. Здесь они толпились раз в
неделю, образуя свои особый мирок из гетр, хлыстов и мешочков с образцами
зерна, - детины с огромными животами горой, верзилы, чьи головы качались на
ходу, как деревья в ноябрьскую бурю, - и, разговаривая, то и дело меняли
позу и приседали, широко расставив ноги и засунув руки в карманы допотопных
нижних курток. Их лица источали тропический зной, и если дома цвет кожи у
них менялся в зависимости от времени года, то на рынке щеки их круглый год
пылали, как костры.
Верхнюю одежду здесь носили, как бы подчиняясь неудобной, стеснительной
необходимости. Некоторые мужчины были хорошо одеты, но большинство одевалось
небрежно и появлялось в выгоревших на солнце костюмах, по которым можно было
воссоздать многолетнюю историю всех деянии и каждодневной борьбы их
владельцев. Однако многие из этих людей носили в карманах потрепанные
чековые книжки, и сумма их вкладов в ближнем банке достигала по меньшей мере
четырехзначного числа. Сказать правду, отличительной чертой этих неуклюжих
человеческих существ были наличные деньги - деньги, которые действительно и
всегда были налицо, - не ожидались в будущем году, как у титулованной особы,
и зачастую даже не лежали в банке, как у дельца, а были налицо сейчас,
здесь, на их широких мясистых ладонях.
В тот день над ними возвышались две-три высокие яблони, и сначала
казалось, будто они растут тут же, на месте; потом выяснилось, что их
принесли на продажу жители округов, где варят сидр, заодно притащив и почву
своего графства, налипшую на сапогах. Элизабет-Джейн, часто наблюдавшая за
ними, сказала:
- Интересно знать, неужели они каждую неделю приносят сюда одни и те же
деревья?
- Какие деревья? - спросила Люсетта, поглощенная тем, что следила за
Хенчардом.
Элизабет-Джейн ответила что-то невразумительное, так как ее внимание
отвлеклось. За одной из яблонь стоял Фарфрэ, оживленно разговаривая с
каким-то фермером о каких-то образцах зерна. Подошел Хенчард и неожиданно
оказался рядом с молодым человеком, на лице которого можно было прочесть
вопрос: "Мы будем говорить друг с другом?"
Девушка увидела, как в глазах ее отчима загорелся огонь, означавший:
"Нет!" Элизабет-Джейн вздохнула.
- Вас интересует кто-то из этих людей? - спросила Люсетта.
- Ничуть, - ответила ее компаньонка и вспыхнула. К счастью, Фарфрэ уже
скрылся за яблоней. Люсетта пристально посмотрела на девушку.
- Так ли это? - спросила она.
- Конечно, - ответила Элизабет-Джейн.
Люсетта снова выглянула в окно.
- Все это - фермеры? - спросила она.
- Нет. Вот мистер Балдж - он виноторговец; а это Бенджамин Браунлет -
барышник; а там Китсон - свиновод и Йоппер - аукционист; есть среди них и
пивовары, и мельники... и другие.
Фарфрэ теперь стоял в стороне и был отчетливо виден, но она не
упомянула о нем.
Так - бесплодно - проходил субботний день. На рынке час ознакомления с
образцами зерна перешел в тот праздный час перед разъездом по домам, когда
все просто болтают друг с другом о разных разностях. Хенчард не зашел к
Люсетте, хотя стоял совсем близко от ее дома. "Очевидно, он слишком занят, -
подумала она. - Он придет в воскресенье или понедельник".
Прошли и эти дни, но гость все не являлся, а Люсетта все так же
тщательно одевалась, как и в первый день. Она пала духом. Надо сразу
сказать, что Люсетта теперь уже не была так горячо привязана к Хенчарду, как
в начале их знакомства, ибо неудачное стечение обстоятельств сильно охладило
ее любовь. Но у нее не прошло сознательное стремление соединить с ним свою
жизнь, раз теперь этому ничто не мешало, и таким образом определить свое
положение, - уже одно это казалось ей счастьем, о котором стоило мечтать. У
нее были веские причины желать этого брака, а у Хенчарда не было причин
откладывать, раз она получила наследство.
Во вторник открылась большая сретенская ярмарка. За завтраком Люсетта
сказала Элизабет-Джейн с самым невозмутимым видом:
- Мне кажется, ваш отец сегодня зайдет повидаться с вами. Он, вероятно,
стоит тут поблизости на рыночной площади среди прочих зерноторговцев.
Элизабет-Джейн покачала головой.
- Он не придет.
- Почему?
- Он что-то имеет против меня, - проговорила девушка глухо.
- Выходит, ваш разлад серьезнее, чем я думала?
Элизабет, желая защитить того, кого она считала своим отцом, от
обвинения в противоестественной враждебности к дочери, ответила:
- Да.
- Значит, он всегда будет обходить тот дом, где живете вы?
Элизабет с грустью кивнула головой.
Люсетта посмотрела на нее в замешательстве, потом ее красивые брови и
рот судорожно дернулись, и она истерически зарыдала. Вот так удар! Ее
хитроумный план потерпел полный крах!
- Милая мисс Темплмэн... что это вы? - воскликнула ее компаньонка.
- Мне так приятно с вами! - проговорила Люсетта, как только сбрела дар
слова.
- Да, да... и мне с вами, - вторила Элизабет-Джейн, стараясь успокоить
ее.
- Но... но... - Люсетта не смогла докончить фразу, хотя ей по понятным
причинам хотелось сказать, что если Хенчард так враждебно настроен против
девушки, как это теперь выяснилось, то с Элизабет-Джейн необходимо
расстаться... неприятно, но придется.
Впрочем, временный выход из положения напрашивался сам собой.
- Мисс Хенчард... вы не могли бы пойти кое-куда по моим делам, как
только мы позавтракаем?.. Отлично, вы очень любезны. Так вот, не можете ли
вы заказать... - И она дала Элизабет несколько поручений в разные магазины,
с таким расчетом, чтобы их исполнение заняло не меньше часа, а то и двух.
- А вы когда-нибудь бывали в музее?
Нет, Элизабет-Джейн не была там ни разу.
- Так вам обязательно надо пойти туда сегодня же. Можете закончить утро
посещением музея. Это старинный дом на одной из окраинных улиц - я забыла
где, но вы сами найдете, - и там хранится множество всяких интересных вещей:
скелеты, зубы, старинная посуда, старинные сапоги и туфли, птичьи яйца... и
все это очень занимательно и поучительно. Вы не уйдете оттуда, пока не
проголодаетесь.
Элизабет торопливо оделась и ушла. "Интересно знать, почему ей так
захотелось отделаться от меня сегодня?" - с грустью подумала девушка. Как ни
трудно было угадать причину поведения Люсетты, Элизабет-Джейн при всей своей
наивности все-таки сообразила, что сейчас нуждаются не столько в ее услугах
или знаниях, сколько в ее отсутствии.
Не прошло и десяти минут после ее ухода, как одна из горничных Люсетты
уже отправилась к Хенчарду с запиской. Записка была короткая:
"Дорогой Майкл, сегодня Вы по своим делам проведете часа два-три
неподалеку от моего дома, поэтому зайдите, пожалуйста, повидаться со мной. Я
горько разочарована тем, что Вы не пришли раньше, - да и как мне не
тревожиться, если наши отношения все еще не определились... Особенно теперь,
когда состояние моей тетки выдвинуло меня в первые ряды общества! Быть
может, Вы пренебрегаете мною оттого, что здесь живет Ваша дочь, поэтому я
сегодня услала ее на все утро. Скажите, что вы пришли по делу, - я буду
совсем одна.
Люсетта".
Когда посланная вернулась, хозяйка сказала ей, что, если зайдет
джентльмен, его надо принять немедленно, а сама принялась ждать.
Сердцем она не очень жаждала видеть Хенчарда - он сам оттягивал их
брак, и это расхолодило ее, - но увидеть его было необходимо, и, со вздохом
расположившись в кресле, она приняла живописную позу - сначала одну, потом
другую, затем села так, чтобы свет падал на нее сверху. Но вдруг она
бросилась на диван, легла, изогнувшись, словно лебединая шея, - эта поза ей
очень шла, - и, закинув руку за голову, устремила глаза на дверь. Так,
решила она, пожалуй, будет лучше всего, и так она лежала, пока не услышала
мужских шагов на лестнице. Тогда Люсетта, позабыв о своей "лебединой" позе
(ибо Природа в ней пока была сильнее Искусства), вскочила, подбежала к окну
и в припадке робости спряталась за портьерой. Правда, страсть ее увяла, но
все-таки ей было из-за чего волноваться: ведь она не видела Хенчарда со дня
их временного (как она тогда думала) расставания на Джерси.
Она услышала, как горничная проводила гостя в комнату и закрыла за ним
дверь, предоставив ему самому искать хозяйку. Люсетта откинула портьеру и
взволнованно кивнула... Тот, кто стоял перед нею, был не Хенчард.
ГЛАВА XXIII
В тот миг, когда Люсетта откидывала портьеру, у нее мелькнула мысль,
что гость, быть может, вовсе не тот, кого она ожидала, но отступать было
поздно.
Незнакомец был гораздо моложе, чем мэр Кэстербриджа, - светловолосый,
стройный, юношески красивый. Он был в элегантных суконных гетрах с белыми
пуговицами и до блеска начищенных высоких башмаках на шнурках, в бриджах из
светлого рубчатого плиса, в черном вельветовом сюртуке и жилете, а в руке
держал хлыст с серебряной рукояткой. Люсетта вспыхнула и, то ли надув губки,
то ли улыбаясь, проговорила: "Ах, я ошиблась!"
Гость, напротив, и не думал улыбаться.
- Простите, пожалуйста! - проговорил он покаянным тоном. - Я пришел и
спросил мисс Хенчард, а меня провели сюда; сам я, конечно, никогда бы не
осмелился так невежливо ворваться к вам!
- Это я была невежливой. - отозвалась она.
- Может быть, я ошибся домом, сударыня? - спросил мистер Фарфрэ, мигая
от смущения и нервно похлопывая себя хлыстом по гетрам.
- О нет, сэр... садитесь. Раз уж вы здесь, подойдите ближе и присядьте,
- любезно проговорила Люсетта, стараясь избавить его от чувства неловкости.
- Мисс Хенчард придет сию минуту.
Это, конечно, было не совсем верно, но что-то в этом молодом человеке -
какая-то северная четкость и суровая прелесть, приводившие на память хорошо
настроенный музыкальный инструмент и сразу возбудившие к нему интерес
Хенчарда, Элизабет-Джейн и весельчаков в "Трех моряках", - понравились
Люсетте, и его неожиданный приход был ей приятен. Гость поколебался, бросил
взгляд на кресло, решил, что не будет большой беды, если он останется (тут
он ошибся), и сел.
Внезапное появление Фарфрэ объяснялось просто тем, что Хенчард разрешил
ему встречаться с Элизабет-Джейн, если он намерен посвататься к ней. Сначала
Дональд не обратил внимания на неожиданное письмо Хенчарда, но одна
исключительно удачная сделка настроила его благожелательно ко всем на свете,
и он решил, что теперь может позволить себе жениться, если захочет. А какая
же еще девушка была так мила, бережлива и вообще хороша во всех отношениях,
как Элизабет-Джейн? Не говоря уже о ее личных качествах, женитьба на ней,
естественно, повлекла бы за собой примирение с его бывшим другом Хенчардом.
Поэтому Фарфрэ простил мэру его резкость и сегодня утром, по дороге на
ярмарку, зашел в его дом, где узнал, что Элизабет теперь живет у мисс
Темплмэн. Слегка раздосадованный тем, что не нашел ее ожидающей и готовой
встретить его, - так уж противоречивы мужчины! - он поспешил в "Высокий
дом", где увидел не Элизабет, но ее хозяйку.
- Сегодня, кажется, большая ярмарка, - сказала Люсетта, ибо взгляд их,
естественно, привлекала к себе сутолока за окнами. - Меня очень интересуют
ваши многолюдные ярмарки и рынки. О чем только я не думаю, когда смотрю на
них отсюда!
Он, видимо, не знал, что на это ответить, но вот до них донесся гул
толпы, - голоса звучали, как шум небольших волн, взметаемых ветром на море,
причем иногда чей-нибудь голос выделялся среди других.
- Вы часто смотрите в окно? - спросил Фарфрэ.
- Да... очень часто.
- Вы ищете глазами знакомого?
Почему-то она ответила ему следующими словами: - Я просто смотрю на
это, как на картину. Но теперь, - продолжала она, повернувшись к нему с
любезной улыбкой, - теперь я, быть может, действительно буду искать в толпе
знакомого... быть может, я буду искать вас. Ведь вы постоянно бываете здесь,
правда? Ах... я шучу! Но разве не забавно искать в толпе знакомого, даже
если он тебе не нужен! Это рассеивает гнетущее чувство подавленности,
которое испытываешь, когда никого не знаешь в толпе, а потому не можешь
слиться с нею.
- Это верно!.. Вы, очевидно, очень одиноки, сударыня?
- Никто и представить себе не может, как одинока.
- Однако говорят, что вы богаты?
- Пусть так, но я не умею пользоваться своим богатством. Я переехала в
Кэстербридж, решив, что мне будет приятно жить здесь. Но я не знаю, так это
или нет.
- Откуда вы приехали, сударыня? - Из окрестностей Вата.
- А я из-под Эдинбурга, - проговорил он негромко. - Лучше жить на
родине - что правда, то правда, но приходится жить там, где можно заработать
деньги. Это очень грустно, но это всегда так! Зато я в нынешнем году много
нажил. О да, - продолжал он с непосредственным воодушевлением. - Видите вы
того человека в коричневой казимировой куртке? Этой осенью я купил у него
большую партию пшеницы, когда цены на нее стояли низкие, а потом, когда они
немного поднялись, я продал все, что у меня было! Тогда мне это принесло
лишь маленькую прибыль, но оказалось, что фермеры придерживали; свою пшеницу
в ожидании более высоких цен, да, придерживали, хотя крысы грызли скирды
напропалую. И вот, как только я распродал всю партию, цены на рынке упали, и
я купил; пшеницу тех, кто ее придерживал, купил еще дешевле, чем в первый
раз. А потом, - порывисто воскликнул Фарфрэ с сияющим лицом, - несколько
недель спустя я продал ее, когда она опять повысилась в цене! Таким образом,
я не гнался сразу за большим барышом, а наживал помаленьку и за короткое
время нажил пятьсот фунтов... Каково! - И, совершенно позабыв, где он
находится, Дональд хлопнул рукой по столу. - А те, что придерживали свой
товар, не заработали ничего!
Люсетта смотрела на него критически, но с интересом. Для нее он был
человеком совершенно нового типа. Наконец он перевел глаза на хозяйку, и их
взгляды встретились.
- Но я вам, конечно, наскучил! - воскликнул он.
- Вовсе нет, - сказала она, слегка краснея.
- Неужели нет?
- Напротив. Вы чрезвычайно интересны.
Теперь и Фарфрэ порозовел от смущения.
- Я хочу сказать, вы - шотландцы, - поспешила она поправиться. - Вы
свободны от крайностей, свойственных южанам. Все мы, обыкновенные люди, -
или страстны или бесстрастны, или пылки или холодны. А у вас две температуры
сразу - высокая и низкая.
- Что вы хотите этим сказать? Объясните, пожалуйста, сударыня.
- Вы веселы - и думаете о том, как преуспеть. Через минуту вам
взгрустнулось - и вы начинаете вспоминать о Шотландии и своих друзьях.
- Да, я иногда думаю о родном доме, - согласился он простодушно.
- И я тоже... насколько это возможно для меня. Ведь я родилась в старом
доме, а его снесли, чтобы построить новый, получше, значит, мне теперь, в
сущности, не о чем вспоминать.
Люсетта не сказала, - хотя могла бы сказать, - что этот дом стоял не в
Бате, а в Сент-Элье.
- Но горы, и туманы, и скалы, они-то остались! И разве они не все равно
что родной дом?
Она покачала головой.
- А для меня это так... для меня это так... - проговорил он негромко,
видимо уносясь мыслями на север.
Чем бы это ни объяснялось, - национальностью Фарфрэ или же
индивидуальностью, - но Люсетта была права, когда говорила, что пить его
жизни сплетена из двух волокон - начала коммерческого и начала
романтического, - и временами их легко отличить друг от друга. Как
разноцветные шерстинки в пестром шнуре, эти противоположности переплетались,
не сливаясь.
- Вам хотелось бы вернуться на родину? - спросила она.
- О нет, сударыня! - ответил Фарфрэ, быстро очнувшись.
Ярмарка за окнами была теперь в самом разгаре, многолюдная и шумная.
Раз в год на ней нанимали рабочих, и сегодня толпа резко отличалась от той,
что была здесь несколько дней назад. Издали она казалась светло-коричневой,
испещренной белыми пятнами, - основную ее массу составляли батраки в светлых
блузах, пришедшие искать работу. С холщовыми блузами возчиков перемежались
высокие чепцы женщин, напоминавшие верх крытой повозки, их ситцевые платья и
клетчатые шали, - здесь нанимали также и женщин. В толпе, на углу тротуара,
стоял старый пастух, обративший на себя внимание Люсетты и Фарфрэ своей
неподвижностью. Это был человек, явно сломленный жизнью. Она далась ему
нелегко прежде всего потому, что телосложение у него было слабое. Он так
сгорбился от тяжелой работы и старости, что человеку, подошедшему к нему
сзади, почти не видно было его головы. Пастух воткнул свой посох в канаву и
оперся на его крюк, отполированный долголетним трением о ладони владельца и
блестевший, как серебро. Старик позабыл, где он находится и зачем пришел
сюда, и глаза его не отрывались от земли. Неподалеку от него велись
переговоры, имевшие к нему непосредственное отношение, но он ничего не
слышал, и казалось, будто в голове его мелькают приятные воспоминания об
удачах, выпадавших на его долю в молодости, когда он был мастером своего
дела и легко находил работу на любой ферме.
Переговоры велись между фермером из отдаленной местности и сыном
старика. И переговоры эти зашли в тупик. Фермер не хотел брать корки без
мякиша, иными словами, - старика без молодого, а у сына на той ферме, где он
теперь работал, была возлюбленная, которая стояла тут же, ожидая результатов
с побелевшими губами.
- Тяжко мне с тобой разлучаться, Нелли, - проговорил молодой человек,
волнуясь. - Но сама видишь: не могу же я уморить с голоду отца, а он получит
расчет на благовещение... Ведь всего только семьдесят миль.
У девушки задрожали губы.
- Семьдесят миль! - пробормотала она. - Не близко! Никогда больше я
тебя не увижу!
И правда, семьдесят миль - непреодолимое расстояние для купидонова
магнита: ведь в Кэстербридже, как и в прочих местах, юноши вели себя так,
как ведут себя юноши всегда и всюду.
- Ах, нет, нет... не увижу, - повторила она, когда он сжал ее руку в
своих, и повернулась лицом к дому Люсетты, чтобы скрыть слезы.
Фермер сказал, что даст молодому человеку полчаса на размышления, и,
расставшись с удрученной парочкой, ушел.
Люсетта взглянула на Фарфрэ полными слез глазами. К ее удивлению, его
глаза тоже увлажнились.
- Как это жестоко! - проговорила она с чувством. - Нельзя так разлучать
влюбленных! Если бы это зависело от меня, я бы всем людям позволила жить и
любить, как им хочется!
- Быть может, мне удастся устроить так, чтобы они не разлучались, -
сказал Фарфрэ. - Мне нужен молодой возчик; и я, пожалуй, найму и старика в
придачу... да, найму - он запросит немного и на что-нибудь да пригодится.
- О, какой вы добрый! - воскликнула она в восторге. - Пойдите
поговорите с ними и дайте мне знать, если все устроится!
Фарфрэ вышел, и она видела, как он заговорил с влюбленными и стариком.
У всех троих засияли глаза, и вскоре сделка была заключена. Фарфрэ вернулся
к Люсетте, как только переговоры успешно закончились.
- Вы поступили великодушно, - сказала Люсетта. - Что касается меня, я
позволю всем моим слугам иметь возлюбленных, если им захочется! И вы
последуйте моему примеру!
Фарфрэ сразу стал серьезным и слегка покачал головой.
- Я вынужден быть построже, - сказал он.
- Почему?
- Вы... вы богаты; а я - торговец зерном и сеном, пока еще только
пробивающий себе дорогу.
- Но я очень честолюбивая женщина.
- Видите ли, я не могу хорошенько объяснить все это. Я не умею говорить
с дамами, все равно, честолюбивы они или нет; совсем не умею, - проговорил
Дональд серьезным тоном, словно сожалея, что не умеет. - Я стараюсь быть
вежливым... и только!
- Я вижу, вы такой, каким себя рисуете, - заметила она, явно беря над
ним верх в этом обмене излияниями.
Смущенный ее проницательностью, Фарфрэ снова повернулся к окну и
устремил глаза на кишевшую народом ярмарку.
Два фермера, встретившись, пожали друг другу руки и остановились под
самым окном; слова их были слышны так же отчетливо, как слова влюбленных.
- Вы не видели мистера Фарфрэ нынче утром? - спросил один фермер. - Он
обещал встретиться со мной здесь ровно в двенадцать, и я уже несколько раз
прошелся по ярмарке, но его нигде не видно, хотя обычно он - хозяин своего
слова.
- А я и позабыл об этом свидании, - пробормотал Фарфрэ.
- Значит, вам придется уйти? - спросила Люсетта.
- Да, - ответил Дональд. Но не двинулся с места.
- Идите, идите, - посоветовала она. - А не то потеряете клиента.
- Слушайте, мисс Темплмэн, вы заставите меня рассердиться, - воскликнул
Фарфрэ.
- Ну так не ходите, посидите еще немного.
Фарфрэ, волнуясь, наблюдал за искавшим его фермером, тот уже направился
в ту сторону, где стоял Хенчард, а это не сулило ничего хорошего; он
повернулся и посмотрел на Люсетту.
- Мне хочется остаться, но, к сожалению, надо идти! - проговорил он. -
Нельзя же бросать дела, ведь правда?
- Ни на минуту.
- Это верно. Я зайду в другой раз... вы разрешите, сударыня?
- Конечно, - сказала она. - Как все это странно - то, что сегодня у нас
получилось.
- Будет о чем подумать, когда мы останемся одни, не правда ли?
- Ну, не знаю! В сущности, в этом не было ничего особенного.
- Нет, я бы так не сказал. О нет!
- Так или иначе, теперь это уже позади, а рынок зовет вас и требует,
чтобы вы ушли.
- Да, да. Рынок... дела! Желал бы я, чтобы на свете не было никаких
дел!
Люсетта чуть не рассмеялась, да она и рассмеялась бы, если бы не
испытывала легкого волнения.
- Как вы изменчивы! - сказала она. - Нехорошо так быстро меняться.
- Раньше у меня подобных желаний и в мыслях не было, - глядя на нее,
проговорил шотландец: казалось, он, простодушно стыдясь своей слабости,
извиняется за нее. - Это только с тех пор, как я пришел сюда и увидел вас!
- Если так, не смотрите на меня больше никогда. О господи, я чувствую,
что я вас совсем сбила с пути истинного!
- Но смотрю я или не смотрю, все равно я буду вас видеть мысленно.
Итак, я ухожу... благодарю вас за приятную беседу.
- А я благодарю вас за то, что вы посидели со мной.
- Может быть, там, на улице, ко мне через несколько минут вернется
деловое настроение, - пробормотал он. - Но не знаю... не знаю!
Когда он уже был у двери, Люсетта горячо проговорила:
- Со временем вы, вероятно, услышите, как обо мне будут говорить в
Кэстербридже. Если вам скажут, что я кокетка, а это могут сказать,
придравшись к некоторым событиям из моего прошлого, не верьте, потому что
это неправда.
- Клянусь, что не поверю! - пылко уверил он ее.
Вот как обстояло дело с этими двумя. Она так очаровала молодого
человека, что сердце его переполнилось восторгом, а он пробудил в Люсетте
глубокую симпатию, потому что дал ей возможность по-новому заполнить ее
праздность. Почему так случилось? Сами они не могли бы этого объяснить.
В юности Люсетта и смотреть бы не стала на купца. Но ее взлеты и
падения, а в особенности ее неосторожное поведение на Джерси, когда она
познакомилась с Хенчардом, так на нее повлияли, что она перестала обращать
внимание на общественное положение людей. Когда она была бедна, ее
оттолкнуло то общество, к которому она принадлежала по рождению, и теперь ей
уже не хотелось сближаться с ним. Она тосковала по какому-то пристанищу, где
могла бы укрыться и обрести покой. Ей было все равно, мягкое там будет ложе
или жесткое, лишь бы было тепло.
Фарфрэ вышел и не вспомнив о том, что пришел сюда увидеться с Элизабет.
Люсетта, сидя у окна, следила за ним глазами, пока он пробивался сквозь
толпу фермеров и батраков. Она угадала по его походке, что он чувствует на
себе ее взгляд, и сердце ее, тронутое его скромностью, потянулось к нему и
склонило на свою сторону разум, твердивший, что не надо позволять этому
юноше приходить к ней снова. Фарфрэ вошел в торговые ряды, и Люсетта его
больше не видела.
Три минуты спустя, когда она ужо отошла от окна, раздалось несколько
редких, но сильных ударов в парадную дверь, прогремевших по всему дому, и в
комнату вошла горничная.
- Пришел мэр, - доложила она.
Люсетта, полулежа, мечтательно разглядывала свои пальцы. Она ответила
не сразу, и горничная повторила свои слова, добавив:
- И он говорит, что времени у него мало.
- Вот как! Ну, так скажите ему, что у меня болит голова и лучше мне не
задерживать его сегодня.
Горничная ушла передать гостю ее слова, и Люсетта услышала, как
захлопнулась дверь.
Люсетта приехала в Кэстербридж, чтобы подогреть чувства, которые питал
к ней Хенчард. И подогрела их, но уже не радовалась своему успеху.
Теперь она не думала, как утром, что Элизабет-Джейн ей мешает, и не
чувствовала острой необходимости отделаться от девушки, чтобы привлечь к
себе ее отчима. Когда Элизабет-Джейн вернулась, не ведая в простоте души о
том, что события приняли иной оборот, Люсетта подошла к ней и проговорила
совершенно искренне:
- Как я рада, что вы вернулись. Вы будете жить у меня долго, ведь
правда?
Элизабет в роли сторожевой собаки, которая должна отпугивать
собственного отца, - вот так новость! И Люсетте это было даже приятно. Все
эти дни Хенчард пренебрегал ею, несмотря на то, что тяжко скомпрометировал
ее когда-то. Самое меньшее, что он должен был сделать, когда стал свободным,
а она разбогатела, это горячо и быстро откликнуться на ее приглашение.
Волна ее чувств вздымалась, падала, дробилась на мелкие волны, и все
это было так неожиданно, что ее обуяли пугающие предчувствия. Вот как прошел
для Люсетты этот день.
ГЛАВА XXIV
Бедная Элизабет-Джейн, она и не подозревала о том, что ее несчастливая
звезда уже заморозила еще не расцветшее влечение к ней Дональда Фарфрэ, и
обрадовалась предложению Люсетты остаться у нее надолго.
Ведь в доме Люсетты она не только нашла приют: отсюда она могла
смотреть на рыночную площадь, которая интересовала ее не меньше, чем
Люсетту. "Перекресток" - так здесь называли это место - напоминал
традиционные "улицы" и "площади" на сцене, где все, что происходит на них,
неизменно влияет на жизнь людей, обитающих по соседству. Фермеры, купцы,
торговцы молочными продуктами, знахари, разносчики сходились сюда
еженедельно по субботам, а к вечеру расходились. Здесь была точка
пересечения всех орбит.
Обе приятельницы жили теперь не от одного дня до другого, а от субботы
до субботы. Если же говорить о жизни чувств, то в промежутках между
субботами они не жили вовсе. Куда бы они ни ходили в другие дни недели, в
базарный день они обязательно сидели дома. Обе смотрели в окно, украдкой
бросая взгляды на плечи и голову Фарфрэ. Лицо его они видели редко, так как
он избегал смотреть в их сторону - то ли от застенчивости, то ли из боязни
отвлечься от дел.
Так они жили, пока однажды утром базарный день не принес новой
сенсации. Элизабет и ее хозяйка сидели за первым завтраком, когда на имя
Люсетты пришла посылка из Лондона с двумя платьями. Люсетта вызвала
Элизабет-Джейн из-за стола, и девушка, войдя в спальню подруги, увидела оба
платья, разостланные на постели, - одно темно-вишневое, другое - более
светлое; на обшлагах рукавов лежало по перчатке, у воротников - по шляпе,
поперек перчаток были положены зонтики, а Люсетта стояла возле этого подобия
женских фигур в созерцательной позе.
- Не стоит так долго раздумывать, - сказала Элизабет, заметив, как
сосредоточилась Люсетта, стараясь ответить себе на вопрос, которое из двух
платьев будет ей больше к лицу.
- Но выбирать новые наряды так трудно, - сказала Люсетта. - Или ты
будешь этой особой, - и она показала пальцем на одно платье, - или ты будешь
той, - и она показала на другое, - ничуть не похожей на первую; и это - в
течение всей будущей весны, причем одна из этих особ - какая неизвестно -
может оказаться очень непривлекательной.
В конце концов было решено, что мисс Темплмэн сделается темно-вишневой
особой, а там будь что будет. Платье было признано во всех отношениях
превосходным, и, надев его, Люсетта перешла в комнату с окнами на улицу, а
Элизабет последовала за ней.
Утро было исключительно ясное для конца зимы. Солнце так ярко освещало
мостовую и дома на той стороне улицы, что отраженный ими свет заливал
комнаты Люсетты. Внезапно раздался стук колес; на потолке, озаренном этим
ровным светом, заплясали фантастические вереницы вращающихся светлых кругов,
и обе приятельницы повернулись к окну. Какой-то диковинный экипаж
остановился прямо против дома, словно его здесь выставили для обозрения.
То было недавно изобретенное сельскохозяйственное орудие - конная
рядовая сеялка, которая в этом своем усовершенствованном виде была пока
неизвестна на юге Англии, где все еще, как во времена Гептархии, сеяли при
помощи древнего лукошка. Ее появление на хлебном рынке произвело такую же
сенсацию, какую мог бы произвести летательный аппарат на Чаринг-Кроссе.
Фермеры столпились вокруг сеялки, женщины норовили подойти к ней поближе,
дети залезали под нее и в нее. Машина была окрашена в яркие - зеленые,
желтые и красные - тона и казалась каким-то гигантским гибридом шершня,
кузнечика и креветки. Можно было бы также сравнить ее с фортепьяно, лишенным
передней стенки. Люсетте пришло в голову именно это сравнение.
- Что-то вроде сельскохозяйственного фортепьяно, - сказала она.
- Эта машина что-то делает с пшеницей, - проговорила Элизабет.
- Интересно, кому это вздумалось привезти ее сюда? Обе подумали, что
этот новатор, наверное, не кто иной, как
Дональд Фарфрэ: хоть он и не фермер, а все-таки тесно связан с сельским
хозяйством. Как бы откликаясь на их мысли, он в эту минуту сам появился на
сцене, бросил взгляд на машину и принялся ее осматривать с таким видом,
словно ее устройство было ему хорошо знакомо. При виде его наши
наблюдательницы вздрогнули, а Элизабет отошла от окна в глубь комнаты и
стала там, словно поглощенная созерцанием стенной обшивки. Она едва ли
сознавала, что делает, пока Люсетта, возбужденная стечением двух
обстоятельств - своим новым нарядом и появлением Фарфрэ, не проговорила:
- Пойдемте посмотрим на эту машину, чем бы она там ни была.
Элизабет-Джейн вмиг надела шляпу и шаль и вместе с Люсеттой вышла из
дому. Среди столпившихся земледельцев одна лишь Люсетта казалась настоящей
владелицей новой сеялки, потому что она одна соперничала с нею в яркости
красок.
Приятельницы с любопытством осматривали сеялку - ряды вложенных одна в
другую трубок с широкими раструбами и небольшие совки, похожие на
вращающиеся ложечки для соли; совки эти бросают зерно в раструбы, и, ссыпав-
шись по трубкам, оно падает на землю. Но вот кто-то проговорил:
- Доброе утро, Элизабет-Джейн. Девушка подняла глаза и увидела отчима.
Он поздоровался с нею довольно сухим и резким тоном, и она так
смутилась, что, утратив свое обычное спокойствие, нерешительно пролепетала
первые пришедшие ей в голову слова:
- Это та дама, у которой я живу, отец... мисс Темплмэн. Хенчард снял и
широким жестом опустил шляпу, коснувшись ею своих колен. Мисс Темплмэн
поклонилась.
- Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Хенчард. - сказала
она. - Диковинная машина.
- Да, - отозвался Хенчард и принялся объяснять устройство машины, очень
язвительно высмеивая его.
- А кто привез ее сюда? - спросила Люсетта.
- И не спрашивайте, сударыня! - ответил Хенчард. - Эта штука... да что
там - нечего и думать, что она будет работать. Ее привез сюда один наш
механик по совету некоего выскочки и наглеца, который воображает...
Но тут взгляд его упал на умоляющее лицо Элизабет-Джейн, и он умолк,
вероятно предположив, что ухаживание Дональда имеет успех.
Хенчард повернулся, собираясь уходить. И тут произошло событие, которое
побудило его падчерицу заподозрить, что у нее галлюцинация. Она услышала
шепот, как будто исходивший из уст Хенчарда, и в этом шепоте различила
слова: "Вы не пожелали принять меня!" - произнесенные укоризненным тоном и
обращенные к Люсетте. Элизабет-Джейн не могла поверить, что они сказаны ее
отчимом, - разве только он произнес их, обращаясь к одному из стоявших
поблизости фермеров в желтых гетрах. Люсетта молчала, а Элизабет вскоре
забыла об этих словах, так как услышала чью-то негромкую песню, казалось
исходившую из самой машины. Хенчард уже скрылся в торговых рядах, а
приятельницы устремили взгляд на сеялку. За нею они увидели согнутую спину
человека, который засунул голову в машину, стараясь раскрыть несложные тайны
ее механизма. Он тихонько напевал:
То было ясным летним днем,
Светило солнце за холмом,
Шла Китти в платье голубом
Тропою горной в Гаури.
Элизабет мгновенно узнала певца, и лицо у нее стало виноватым, хоть она
и не чувствовала за собой вины. Потом певца узнала Люсетта и, лучше владея
собой, лукаво проговорила:
- Сеялка поет "Девушку из Гаури"... вот так чудеса! Закончив наконец
осмотр, молодой человек выпрямился и увидел приятельниц.
- Мы пришли посмотреть на удивительную новую сеялку. - сказала мисс
Темплмэн. - Но с практической точки зрения эта машина бесполезна... ведь
правда? - спросила она под влиянием объяснений Хенчарда.
- Бесполезна? Ну нет! - серьезно ответил Фарфрэ. - Здесь она произведет
целую революцию! Сеятели уже не будут разбрасывать семена как попало, так
что "иное падает при дороге, а иное в терние". Каждое зернышко попадет как
раз туда, куда нужно, и только туда!
- Значит, романтика сева кончилась навсегда, - заметила Элизабет-Джейн,
радуясь, что у нее с Фарфрэ есть хоть что-то общее: привычка к чтению
Библии. - "Кто наблюдает ветер, тому не сеять", - сказал Екклезиаст, но
теперь его слова ужо потеряют значение. Как все меняется в жизни!
- Да, да... Так оно и должно быть! - согласился Дональд, устремив глаза
куда-то вдаль. - Но такие машины уже появились на востоке и севере Англии, -
добавил он, как бы оправдываясь.
Люсетта не принимала участия в их разговоре, ибо ее знакомство со
Священным писанием было довольно ограниченно.
- Это ваша машина? - спросила она Фарфрэ.
- О нет, сударыня, - ответил он, смущаясь и благоговея при одном лишь
звуке ее голоса, в то время как в присутствии Элизабет-Джейн он чувствовал
себя совершенно свободно. - Нет, нет... я только дал совет приобрести ее.
Наступило молчание, во время которого Фарфрэ, казалось, не видел
никого, кроме Люсетты; очевидно, он уже позабыл об Элизабет, привлеченный
иной сферой, более яркой, чем та, в которой обитала она. Люсетта, чутьем
угадывая, что его обуревают разноречивые чувства и что сейчас тяга к делам
столкнулась в нем с тягой к романтике, проговорила весело:
- Ну, не пренебрегайте своей машиной из-за нас, - и пошла домой вместе
со своей компаньонкой.
Элизабет-Джейн чувствовала, что все это время была лишней, но не
понимала почему. Люсетта разъяснила ее недоумение, сказав, когда они обе
снова уселись в гостиной:
- Я на днях случайно разговорилась с мистером Фарфрэ и потому
поздоровалась с ним сегодня.
В этот день Люсетта была очень ласкова с Элизабет-Джейн. Обе они
наблюдали, как толпа на рынке сначала густела, а потом мало-помалу стала
редеть, по мере того как солнце медленно склонялось к западной окраине
города и его косые лучи падали вдоль длинной улицы, освещая ее из конца в
конец. Двуколки и повозки отъезжали одна за другой, и наконец на улице не
осталось ни одного экипажа. Мир на колесах исчез, его сменил мир пешеходов.
Батраки с женами и детьми хлынули из деревень в город за покупками, и вместо
стука колес и топота копыт, ранее заглушавших остальные шумы, теперь
слышалось только шарканье множества ног. Сошли со сцены все
сельскохозяйственные орудия, все фермеры, весь имущий класс. Торговля в
городе из оптовой превратилась в розничную, и теперь из рук в руки
переходили уже не фунты, как днем, а пенсы.
Люсетта и Элизабет видели все это, потому что не закрывали ставней,
хотя уже наступила ночь и на улицах зажгли фонари. При слабом свете камина
они разговаривали более непринужденно, чем при дневном.
- Ваш отец, вероятно, никогда не был вам близок, - проговорила Люсетта.
- Да. - И, позабыв о кратком миге, когда она услышала загадочные слова
Хенчарда, видимо обращенные к Люсетте, девушка продолжала: - Это объясняется
тем, что он считает меня невоспитанной. Я старалась улучшить свои манеры, -
вы представить себе не можете, как старалась! - но все напрасно! Разрыв
между родителями тяжело отразился на мне. Вы не знаете, каково это, когда на
твою жизнь падают такие тени.
Люсетта как-то съежилась.
- Да... то есть я не знаю таких теней, - сказала она, - но можно
испытывать чувство стыда... позора... от других причин.
- Разве вы когда-нибудь испытывали эти чувства? - простодушно спросила
младшая собеседница.
- О нет! - быстро ответила Люсетта. - Но я думала о... о том, что
женщинам иногда случается попасть в двусмысленное, с точки зрения общества,
положение, хоть и не по своей вине,
- Вероятно, они чувствуют себя очень несчастными.
- Они теряют покой - ведь другие женщины их презирают, правда?
- Не то чтобы презирают. Но они не очень их уважают и любят.
Люсетта опять съежилась. Даже здесь, в Кэстербридже, ей приходилось
опасаться, как бы люди не узнали о ее прошлом. А главное - Хенчард не вернул
ей толстой пачки писем, которые она писала и посылала ему в первую пору
смятения чувств. Возможно, они были уничтожены; и все-таки лучше бы она их
не писала.
Встреча с Фарфрэ и его обращение с Люсеттой побудили вдумчивую Элизабет
присмотреться поближе к своей блестящей и ласковой приятельнице. Несколько
дней спустя, когда Люсетта собиралась выйти из дому, Элизабет по ее глазам
почему-то сразу поняла, что мисс Темплмэн надеется на встречу с красивым
шотландцем. Это было отчетливо написано на лице и в глазах Люсетты и не
могло ускользнуть от внимания каждого, кто научился читать в ее мыслях, как
теперь начинала учиться Элизабет-Джейн. Люсетта прошла мимо нее и закрыла за
собой дверь подъезда.
Дух ясновидения вселился в Элизабет, побудил ее сесть у огня и на
основе личного опыта воссоздать в своем воображении происходящие события с
такой точностью, как если бы она была их очевидцем. Девушка мысленно
следовала за Люсеттой... видела, как та встретилась где-то с Дональдом -
будто случайно; видела, как лицо его приняло то особенное выражение, которое
появлялось на нем, когда он встречался с женщинами, - только теперь оно было
еще заметнее, ибо этой женщиной была Люсетта. Элизабет чутьем угадывала, как
увлеченно он говорит с Люсеттой; чувствовала, как оба они колеблются между
нежеланием расстаться и опасением, что их увидят вместе; видела, как они
пожимают друг другу руки, как прощаются, спокойно, с бесстрастными лицами, и
только в мельчайших их движениях вспыхивает искра страсти, не замечаемая
никем, кроме них самих. Элизабет, наша проницательная, безмолвная
ясновидица, долго думала обо всем этом, но вдруг Люсетта подошла к ней
сзади, и девушка вздрогнула.
Все было так, как она себе представляла, - в этом она могла бы
поклясться. Ярче обычного блестели глаза и пылали щеки Люсетты.
- Вы видели мистера Фарфрэ, - проговорила Элизабет-Джейн сдержанно.
- Да, - призналась Люсетта. - Как вы догадались?
Она опустилась на колени перед камином и в волнении сжала руки
Элизабет. Но она так и не сказала, где и как она видела Фарфрэ и что он
говорил ей.
В тот вечер Люсетта не находила себе места; на другой день ее с утра
лихорадило, а за завтраком она призналась своей компаньонке, что кое-чем
озабочена... кое-чем, имеющим отношение к одному лицу, в котором она
принимает большое участие. Элизабет охотно приготовилась слушать и
сочувствовать.
- Это лицо... эта женщина... однажды очень сильно увлеклась одним
человеком... очень, - начала Люсетта, нащупывая почву.
- Да? - отозвалась Элизабет-Джейн.
- Они были в близких отношениях... довольно близких... Он был не так
глубоко привязан к ней, как она к нему. Но однажды, под влиянием минуты,
исключительно из чувства долга, он предложил ей выйти за него замуж. Она
согласилась. Тут возникло неожиданное препятствие; а она была так
скомпрометирована этим человеком, что совесть никогда бы не позволила ей
принадлежать другому, даже если бы она захотела. После этого они расстались,
долго ничего не знали друг о друге, и она чувствовала, что жизнь для нее
кончена.
- Бедная девушка! - Она очень страдала из-за него, хотя, надо отдать
ему должное, его нельзя было целиком обвинить в том, что произошло. Наконец
разлучившее их препятствие было волею пр...
