Уильям Фолкнер. Святилище
страница №7
...то я подумало той женщине. Она снова окажется на улице, и один лишь Бог знает, что будет
с ребенком.
- Да, - сказала мисс Реба. - Я содержу четверых в Арканзасе. Только они
не мои.
Она подняла кружку, заглянула туда и осторожно встряхнула. Поставила на
место.
- Лучше бы им совсем не рождаться, - сказала она. - Никому из них.
Потом встала, тяжело ступая, подошла к Хоресу и остановилась, с трудом
переводя дыхание. Положила руку ему на голову и запрокинула лицо.
- Не лжете вы мне, а? - спросила она, взгляд ее был острым, пристальным
и печальным. - Нет, не лжете. - Она убрала руку. - Посидите минутку здесь. Я
пойду погляжу.
Мисс Реба вышла. Хорес слышал, как она говорила в коридоре с Минни,
потом, тяжело дыша, стала подниматься наверх.
Хорес сидел неподвижно, не меняя позы. В комнате находились деревянная
кровать, раскрашенная ширма, три продавленных кресла и стенной сейф.
Туалетный столик был завален коробками с розовыми атласными бантами. На
каминной полке под стеклянным колпаком стояла восковая лилия; на нем
задрапированная черным фотография мужчины кроткого вида с огромными усами.
На стенах висело несколько литографий с псевдогреческими видами и одна
картина из кружев. Хорес поднялся и подошел к двери. Минни сидела на стуле в
тускло освещенном коридоре.
- Минни, - сказал Хорес. - Мне надо выпить. Большую порцию.
Едва он покончил с виски, как Минни вошла снова.
- Мисс Реба велела вам идти наверх.
Хорес поднялся по лестнице. Мисс Реба ждала наверху. Она провела его по
коридору и распахнула дверь в темную комнату.
- Вам придется разговаривать в темноте, - сказала она. - Ей не хочется
света.
Через открытую дверь свет из коридора падал на кровать.
- Это не ее комната, - сказала мисс Реба. - Она не пожелала видеть вас
у себя. Думаю, вам следует потакать ей, пока не узнаете, что нужно.
Они вошли. Свет падал на кровать, на изогнутый неподвижный холмик
одеяла, постель была не разобрана. Она задохнется, подумал Хорес.
- Милочка, - сказала мисс Реба. Холмик не шевельнулся. - Он здесь,
милочка. Давай включим свет, пока ты укрыта. Потом можно закрыть дверь.
Мисс Реба включила свет.
- Она задохнется, - сказал Хорес.
- Через минуту высунется, - ответила мисс Реба. - Ну, давайте. Говорите
ей, что вам нужно. Я побуду здесь. Не обращайте на меня внимания. Я не
смогла бы заниматься своим делом, если бы давным-давно не приучилась быть
глухой и немой. А любопытство если у меня когда и было, то в этом доме я уж
с каких пор забыла про него. Вот вам стул.
Она повернулась, но Хорес опередил ее и придвинул два стула. Он сел
возле кровати и, обращаясь к неподвижному холмику сказал все, что хотел.
- Мне надо только узнать, что произошло на самом деле. Вы ничем себя не
свяжете. Я знаю, что это сделали не вы. Пока вы ничего не говорили, я
обещаю, что вам не придется давать на суде никаких показаний, если только
этому человеку не будет грозить повешение. Я понимаю ваши чувства и не стал
бы тревожить вас, если б речь шла не о спасении человека.
Холмик не шевельнулся.
- Его хотят повесить за то, чего он не делал, - сказала мисс Реба. - А
у нее нет никого и ничего. Ты вот с бриллиантами, а она с этим несчастным
малышом. Ты же его видела.
- Я понимаю ваши чувства, - сказал Хорес. - Вы сможете взять себе
другое имя, надеть одежду, в которой вас никто не узнает, очки.
- Лупоглазого не зацапают, милочка, - сказала мисс Реба. - Он же
ловкий. Фамилии его ты все равно не знаешь, а если тебе придется идти в суд,
я ему сообщу, он куда-нибудь уедет и пошлет за тобой. Вам с ним не
обязательно оставаться в Мемфисе. Адвокат этот не даст тебя в обиду, тебе не
придется говорить ничего такого...
Холмик шевельнулся. Темпл отбросила одеяло и села. Волосы ее были
взъерошены, лицо опухло, на щеках алели пятна румян, губы были раскрашены,
словно лук свирепого Купидона. Она глянула на Хореса с какой-то глухой
ненавистью, потом отвернулась.
- Я хочу выпить, - заявила она, натягивая на плечо ночную рубашку.
- Ложись ты, - сказала мисс Реба. - Простудишься.
- Хочу выпить, - настаивала Темпл.
- Ложись и хотя бы прикрой наготу, - сказала мисс Реба. - Ты уже три
раза пила после ужина.
Темпл снова поправила рубашку. Взглянула на Хореса.
- Тогда вы дайте мне выпить.
- Ну-ну, милочка, - сказала мисс Реба, пытаясь уложить ее. - Ложись,
укройся и расскажи ему об этом деле. Выпить я сейчас принесу.
- Оставьте меня, - сказала Темпл, вырываясь. Мисс Реба набросила ей на
плечи одеяло. - Дайте тогда сигарету. У вас не найдется? - спросила она
Хореса.
- Сейчас дам, - сказала мисс Реба. - Ты сделаешь то, о чем он просит
тебя?
- Что? - сказала Темпл. Ее черные глаза воинственно уставились на
Хореса.
- Вам не надо говорить, где ваш... он.. - сказал Хорес.
- Не подумайте, что я боюсь, - сказала Темпл. - Я расскажу это где
угодно. Не думайте, что испугаюсь. Хочу выпить.
- Расскажи ему, я дам тебе выпить, - сказала мисс Реба.
Сидя на постели с наброшенным на плечи одеялом, Темпл стала
рассказывать о той ночи, что провела в разрушенном доме, с того, как вошла в
комнату и пыталась запереть стулом дверь, и до того, как женщина подошла к
кровати и вывела ее из дома. Казалось, из всего происшедшего только это
произвело на нее какое-то впечатление: та ночь, которую она провела
сравнительно неоскверненной. Время от времени Хорес пытался свести ее
рассказ к самому преступлению, но она уклонялась и вновь вела речь о себе,
сидящей на кровати и прислушивающейся к мужским голосам на веранде, или
лежащей в темноте, пока они не вошли в комнату, подошли к кровати и встали
над ней.
- Да, вот так, - говорила Темпл. - Это просто случайность. Не знаю. Я
так долго пребывала в страхе, что, наверно, привыкла к нему. И вот я сидела
на этой хлопковой мякине, глядя на него. Сперва подумала, что крыса. Там
было две. Одна сидела в углу, глядя на меня, и другая сидела в углу. Не
знаю, как они живут там, в амбаре нет ничего, кроме голых початков и мякины.
Может, бегают есть в дом. Но в доме не было ни одной. Там я их не слышала.
Сперва, услышав его, я решила, что это крыса, но людей можно ощущать в
темноте: вы не знали этого? Их необязательно видеть. Их ощущаешь, как в
машине, когда они начинают искать место для стоянки - понимаете:
остановиться на время.
Темпл продолжала в том же духе, то был легкий, непринужденный монолог,
какой заводят женщины, ощутив себя в центре внимания; внезапно Хорес
осознал, что она рассказывает о случившемся с неподдельной гордостью, с
каким-то наивным и бесстрастным тщеславием, словно хвастая этим, и переводит
с него на мисс Ребу быстрые, пронзительные взгляды, будто собака, пасущая
двух овец.
- И при каждом вдохе я слышала шорох этой мякины. Не представляю, как
это люди спят в таких постелях. Но, может быть, к этому привыкают. Или по
ночам люди бывают усталые. Потому что я слышала этот шорох при каждом
дыхании, даже когда просто сидела на кровати. Мне даже не верилось, что дело
просто в дыхании. Я старалась совсем не шевелиться, но шорох все равно
слышался. А все потому, что дыхание идет вниз. Кажется, что оно идет вверх,
но нет. Оно идет вглубь, и я слышала, как они пьянеют на веранде. Стала
представлять себе, что вижу на стене места, куда прислоняются их
запрокинутые головы, и говорила: "Вот один пьет из кувшина. Теперь другой."
Будто вмятины на подушке, понимаете?
И тут мне пришла странная мысль. Знаете, как это бывает, если
испугаешься. Я глядела на свои ноги и старалась сделаться как парень.
Подумала, что хорошо бы мне стать парнем, и потом старалась усилием мысли
превратиться в парня. Представляете, что это такое. Как на занятиях, выучишь
один вопрос, и, когда приступают к нему, смотришь на преподавателя и думаешь
изо всех сил: "Вызови меня. Вызови меня. Вызови меня". Я вспомнила, как
говорят детям, что если очень постараться, можно поцеловать свой локоть, и
стала стараться. Старалась, как могла. Я боялась и думала, смогу ли узнать,
когда это произойдет. То есть, еще не видя, и решила, что смогу, я
представляла, как выйду и покажу им - вы понимаете. Зажгу спичку и скажу:
Смотрите. Видели? Теперь оставьте меня в покое. И тогда смогу вернуться в
постель. Я мечтала, что смогу вернуться в постель, потому что мне хотелось
спать. Глаза у меня прямо-таки слипались.
И вот я крепко зажмурилась и стала твердить себе: Теперь я парень.
Теперь я парень. Взглянув на свои ноги, я подумала, сколько им причинила.
Сколько таскала их по танцам - с ума сойти. Потому что мне казалось, они
теперь в отместку занесли меня туда. Я подумала - надо помолиться, чтобы
превратиться в парня, и помолилась, а потом сидела не шевелясь и ждала.
Потом подумала, что, может, не смогу узнать, и приготовилась взглянуть.
Потом решила, что смотреть еще рано: что если взгляну слишком рано, то все
испорчу, и тогда уже наверняка ничего не выйдет. И принялась считать. Сперва
я стала считать до пятидесяти, потом решила, что этого будет мало, и еще раз
сосчитала до пятидесяти. Потом решила, что если не взгляну в нужное время,
то будет поздно.
Потом я решила, что нужно как-то застегнуться. Одна девушка ездила
летом за границу и рассказывала о железном поясе в музее, что этот пояс
король или кто он там, уезжая, замыкал на королеве, и я подумала, это как
раз то, что мне нужно. Вот почему я взяла плащ и надела его. Рядом с плащом
висела фляжка, я взяла ее тоже и положила в...
- Фляжку? - спросил Хорес. - Зачем?
- Не знаю. Наверно, просто боялась оставить там. Но я думала, вот если
б у меня была эта французская штука. Думала, что на ней должны быть длинные
острые шипы, и он узнает об этом слишком поздно, когда я воткну их в него. Я
воткнула бы их до отказа, и представляла, как на меня потечет его кровь и
как я скажу ему Вот тебе! Теперь уж ты оставишь меня в покое! - скажу я ему.
Я не знала, что все будет наоборот... Хочу выпить!
- Сейчас дам, - сказала мисс Реба. - Рассказывай дальше.
- Ах, да; вот что еще было странно.
Темпл рассказала, как, лежа в темноте рядом с храпящим Гоуэном,
прислушивалась к шороху матраца, слышала, что темнота наполнена движением,
чувствовала, что к ней приближается Лупоглазый. Она слышала шум крови у себя
в венах, маленькие мышцы в уголках глаз все расширялись и расширялись,
чувствовала, что ноздри ее становятся то горячими, то холодными. Потом он
стоял возле нее, и она говорила Ну, давай. Коснись меня. Коснись! Ты трус,
если не коснешься. Трус! Трус!
- Понимаете, мне хотелось спать. А он все стоял. Я подумала, что если б
он пошел дальше и все было бы уже позади, то смогла бы заснуть. И твердила
Тогда ты трус! Трус! Тут я почувствовала, что мой рот растянулся для крика,
ощутила внутри тот маленький ком, который вопит. Потом он коснулся меня, его
маленькая холодная противная рука полезла под пальто, туда, где на мне
ничего не было. Она походила на живой лед, и моя кожа стала отскакивать от
нее, как маленькие летучие рыбки от носа лодки. Кожа словно бы знала
заранее, куда двинется рука, и отдергивалась прямо перед ней, казалось, там,
куда она коснется, не окажется ничего.
Потом рука подобралась к моему желудку, я не ела с прошлого дня, и в
животе у меня забулькало, а мякина в матраце стала издавать шум, похожий на
смех. Казалось, она смеется надо мной, потому что его рука приближалась к
моим панталонам, а я еще не превратилась в парня.
Было странно, что я не дышала. Очень долго. И решила, что умерла. Потом
случилась странная вещь. Я увидела себя в гробу. Была прелестной -
понимаете: вся в белом. На мне была вуаль, как на невесте, и я плакала,
потому что умерла, или потому, что выглядела прелестно, или почему-то еще.
Нет, потому что в гроб насыпали мякины. Я плакала, потому что мякину
насыпали в гроб, где я лежала мертвой, однако все время ощущала, что мой нос
становится то горячим, то холодным, видела всех людей, сидящих вокруг гроба,
они говорили Разве она не прелестна? Разве она не прелестна?
Но я продолжала твердить Трус! Трус! Коснись меня, трус! Я разозлилась,
что он тянет так долго. Мне хотелось заговорить с ним. Сказать Думаешь, я
буду так лежать всю ночь, дожидаясь тебя? Сказать Послушай, что я сделаю. И
я лежала там, мякина смеялась надо мной, я отдергивалась от его руки и
думала, что сказать ему, что надо говорить с ним, как учительница в школе, и
тут я стала школьной учительницей, а эта штука съежилась, почернела, вроде
как негритенок, а я была учительницей. Потому что спросила Сколько мне лет?
и сама ответила Сорок пять. У меня были очки и волосы с проседью, сама я вся
раздалась, как это бывает с женщинами. На мне был серый, шитый на заказ
костюм, а я всегда терпеть не могла серое. И я говорила этой штуке, что я
сделаю, а она как-то съеживалась, словно уже видела розгу.
Потом я сказала Так не пойдет. Надо стать мужчиной. И превратилась в
старика с длинной белой бородой, тут маленький черный человек стал все
уменьшаться, уменьшаться, а я сказала Ну вот. Теперь ты видишь. Теперь я
мужчина. Потом представила, что я мужчина, и тут это произошло. Раздался
хлопок, словно вывернули наизнанку маленькую резиновую трубку. Эта штука
была холодной, как бывает во рту, когда держишь его открытым. Я чувствовала
это и лежала неподвижно, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от мысли, как
он будет удивлен. Я ощущала, что дерганье под его рукой продолжается уже в
панталонах, и старалась не рассмеяться от мысли, как удивлен и зол он будет
через минуту. Потом я внезапно уснула. Даже не смогла дождаться, пока его
рука доберется туда. Заснула сразу. И не чувствовала, как дергаюсь под его
рукой, но все равно слышала мякину. Не просыпалась, пока не пришла та
женщина и не отвела в сарай.
Когда Хорес уходил, мисс Реба сказала:
- Хотелось бы, чтобы вы увезли ее отсюда и не пустили назад. Я сама
разыскала бы ее родных, если б знала, как взяться за дело. Но вы знаете,
как... Если у них все так и будет, она через год либо умрет, либо
помешается. Тут что-то странное, я сама еще не разобралась. Может, дело в
ней самой. Она не родилась для такой жизни. По-моему, мясником или
парикмахером нужно родиться. Никто не возьмется за эти дела только ради
денег или удовольствия.
Для нее было б лучше, если б она уже умерла, думал Хорес, идя по улице.
И для меня тоже. Он представил, что все они - Темпл, Лупоглазый, женщина,
ребенок, Гудвин - собраны в голой глубокой камере быстрой смерти: между
негодованием и неожиданностью лишь одно неуловимое мгновенье. И я среди них:
ему казалось - это единственный исход. Исчезнуть, унестись с лица этого
старого трагичного мира. И я среди них, раз нас теперь ничто не связывает;
ему подумалось о легком успокаивающем темном ветерке в длинных коридорах
сна; о лежании под низким уютным сводом под долгое выстукивание дождя: это
зло, это несправедливость, это слезы. У входа в переулок стояли, не
соприкасаясь, лицом к лицу две фигуры; мужчина низким ласковым голосом
произносил одно непечатное слово за другим, женщина стояла неподвижно,
словно в мечтательном забытьи сладострастного исступления. Возможно, именно
в последний миг мы осознаем, смиряемся с тем, что у этого зла есть своя
закономерность, что мы уходим из жизни, думал Хорес, вспоминая то выражение,
какое видел в глазах мертвого ребенка и в глазах других мертвых: остывающее
возмущение, угасание жуткого отчаяния, исходящее из двух пустых сфер, в
глубине которых таился застывший, уменьшенный мир.
В отель Хорес не пошел. Отправился прямо на станцию. В полночь можно
было сесть на поезд. Выпил кофе и тут же пожалел об этом, потому что выпитое
легло в желудке горячим комом. За три часа пути до Джефферсона ком не
разошелся. Хорес вышел в город, пересек пустынную площадь. Ему вспомнилось
другое утро, когда он проходил здесь. Казалось, времени, протекшего с тех
пор, не было: то же самое положение стрелок на освещенном циферблате, те же
самые хищные тени у домов; может, это и есть то самое утро, он только прошел
по площади, повернул назад и теперь возвращается; все это в каком-то сне,
наполненном кошмарными призраками, на создание которых ушло сорок три года,
сгустившихся теперь в его желудке горячим комом. Внезапно Хорес зашагал
быстрее, кофе трясся внутри, словно тяжелый, горячий булыжник.
Хорес неторопливо шел подъездной аллеей, ощущая доносящийся из-за
ограды запах жимолости. Дом стоял темный, тихий, словно вынесенный в
пространство отливом всех времен. Насекомые гудели низко, монотонно, везде и
нигде, казалось, этот унылый звук являет собой удушье какого-то мира,
окоченевшего и гибнущего за гранью отлива той атмосферы, в которой он жил и
дышал. Вверху стояла луна, но без света; внизу лежала земля без тьмы. Хорес
открыл дверь и ощупью стал пробираться в комнату, к выключателю. Голос ночи
- хор насекомых, еще невесть что - проник вслед за ним в дом; Хорес вдруг
понял, что это трение земли о свою ось, приближающее тот миг, когда ей
придется решать, продолжать ли вращение или замереть навсегда: недвижный шар
в ледяном пространстве, и вокруг него вьется, словно холодный дым, густой
запах жимолости.
Хорес нащупал выключатель и зажег свет. Фотография стояла на туалетном
столике. Он взял ее и стал разглядывать. Лицо Маленькой Белл, окаймленное
узким отпечатком снятой рамки, дремало в мягкой светотени. Благодаря
какому-то свойству света или, возможно, неуловимым движениям его рук, его
собственному дыханию лицо, казалось, дышит в его ладонях, в неглубокой ванне
яркого света, над которой клубилось благоухание невидимой жимолости.
Осязаемый, почти зримый аромат наполнял комнату, и маленькое, словно бы
застывшее в чувственном томлении лицо постепенно затуманивалось, таяло,
оставляя легкий расплывчатый след заманчивости, сладострастного обещания и
тайного подтверждения, ощущавшийся будто запах.
И тут Хорес понял, что означало то ощущение в его желудке. Он торопливо
положил фотографию и бросился в ванную. Распахнув с разбегу дверь, стал
нащупывать выключатель. Но у него не было времени, он ринулся вперед,
ударился о раковину, ухватился за нее и склонился, над ней, а мякина
издавала под бедрами девушки ужасный шелест. Лежа с чуть поднятой головой, с
вдавленным подбородком, словно снятая с креста, она смотрела, как что-то
черное, неистовое с ревом вылетает из ее бледного тела. Совершенно
обнаженная, она, лежа на спине, мчалась на грузовой платформе сквозь черный
туннель, тьма струилась над ней жесткими нитями, в уши бил железный грохот
колес. Платформа вынеслась из туннеля, тьму над ней теперь разрывали
параллельно уходящие вдаль ряды огней, и, взвившись, устремилась к некоему
крещендо, похожему на затаенное дыхание, на паузу, чтобы легко и лениво
закачаться в пустоте, наполненной множеством бледных огоньков. Издалека
внизу девушке слышался слабый, неистовый шелест мякины.
XXIV
Как только Темпл вышла на лестничную площадку, из тусклого света у
двери мисс Ребы выкатились глаза Минни. Она снова заперлась и прислонилась к
двери, ей было слышно, как мисс Реба тяжело поднялась по лестнице и
постучала. Темпл стояла молча, пока мисс Реба за дверью хрипло выдыхала
смесь лести и угроз. Сама она не издавала ни звука. Вскоре мисс Реба опять
сошла вниз.
Темпл отошла от двери и встала посреди комнаты, беззвучно ударяя
ладонью о ладонь, глаза ее чернели на оживленном лице. На ней были платье
для прогулок и шляпка. Сняв шляпку, она швырнула ее в угол, подошла к
постели и бросилась на нее лицом вниз. Постель была не прибрана, столик
рядом с кроватью завален сигаретными окурками, пол вокруг усеян пеплом.
Подушка сбилась на сторону и пестрела прожженными коричневыми дырками.
Часто, просыпаясь по ночам, Темпл ощущала запах табачного дыма и видела
одинокий рубиновый глазок на месте рта Лупоглазого.
Близился полдень. Тонкий луч света падал узкой полоской сквозь
задернутую штору южного окна на пол и на порог. Дом был совершенно тихим,
словно выдохшимся, как всегда в это время.
Темпл перевернулась. Ей попался на глаза лежащий на стуле один из
бесчисленных черных костюмов Лупоглазого. Она полежала, глядя на него, потом
поднялась, схватила костюм и швырнула в тот угол, где валялась шляпка. В
другом углу ситцевыми занавесями был отгорожен маленький чуланчик. Там
висели новые платья всевозможных фасонов. Темпл срывала их, яростно комкала
и швыряла вслед за костюмом. Еще один костюм Лупоглазого, который висел там,
она сбросила на пол. Под костюмом свисал с гвоздя автоматический пистолет в
кобуре из проолифленного шелка. Темпл робко сняла ее, вынула пистолет и
замерла, держа ее в руке. Помедлив, подошла к кровати и спрятала оружие под
подушку.
Туалетный столик был завален косметическими принадлежностями -
щеточками и зеркальцами, тоже новыми; пузырьками и баночками изящных
причудливых форм с французскими этикетками. Темпл перешвыряла их в угол,
оглашая комнату стуком и звоном бьющегося стекла. Там же на столике лежала
платиновая сумочка: тонкая паутина металла поверх чопорного оранжевого
проблеска банкнот. Она полетела вслед за остальными вещами, а Темпл
вернулась к постели и снова легла ничком, вокруг нее медленно сгущался
аромат дорогих духов.
В полдень Минни постучала в дверь.
- Вот ваш обед.
Темпл не шевельнулась.
- Тогда я оставлю его тут, у двери. Возьмете, когда захотите.
Шаги ее удалились и затихли. Темпл не шевельнулась.
Солнечный луч медленно передвигался по полу; западная сторона оконной
рамы-оказалась в тени. Темпл села и, повернув голову, будто прислушиваясь к
чему-то, стала с привычной легкостью перебирать волосы. Потом бесшумно
поднялась, подошла к двери и прислушалась снова. Отворила дверь. Поднос
стоял на полу. Она переступила через него, подошла к лестнице и стала
всматриваться вниз. Вскоре разглядела Минин, сидящую в коридоре на стуле.
- Минни, - позвала она. Негритянка вскинула голову; опять забелели ее
выкаченные глаза.
- Принеси мне выпить, - сказала Темпл. Вернулась к себе в комнату.
Подождала пятнадцать минут. Потом, хлопнув дверью, стремглав затопала вниз
по лестнице, и тут в коридоре появилась Минни.
- Да, мэм, - сказала она. - Мисс Реба говорит... У нас нету...
Мисс Реба открыла дверь и, даже не взглянув на Темпл, обратилась к
Минни.
- Да, мэм, хорошо, - ответила та. - Сейчас принесу.
- Так-то будет лучше, - сказала Темпл. Вернулась к себе и встала за
дверью. Чуть приоткрыла ее, услышав, как приближается Минни.
- Вы что, есть не хотите? - спросила Минни, пытаясь втиснуть колено в
узкую щель приоткрытой двери. Темпл не позволила.
- Где джин? - спросила она.
- Я сегодня не убирала у вас в комнате, - сказала Минни.
- Дай сюда, - потребовала Темпл, просунув руку в щель. Взяла с подноса
стакан.
- Хватит вам уже пить, - сказала Минни. - Мисс Реба говорит, что
больше... И зачем вы так обходитесь с ним? Он тратит на вас столько денег,
что вам должно быть стыдно. Вполне симпатичный невысокий мужчина, пусть и не
Джон Гилберт {Американский киноактер.}, притом тратит на вас деньги...
Темпл захлопнула дверь и заперлась на засов. Выпила джин, придвинула
кресло к кровати, закурила и села, положив ноги на постель. Немного погодя
передвинула кресло к окну и слегка отдернула штору, чтобы видеть улицу.
Закурила еще одну сигарету.
В пять часов Темпл увидела, что мисс Реба вышла из дома в черном
шелковом платье, в шляпке с цветами и пошла по улице. Тогда она подскочила,
отыскала шляпку среди валявшейся в углу одежды и надела ее. У двери
остановилась, вернулась назад, отыскала в углу платиновую сумочку и
спустилась по лестнице. Минни сидела в коридоре.
- Дам тебе десять долларов, - сказала Темпл. - Я вернусь через десять
минут.
- Не могу, мисс Темпл. Я рискую местом, если узнает мисс Реба, и
глоткой, если узнает мистер Лупоглазый.
- Честное слово, я вернусь через десять минут. Двадцать долларов.
Она сунула деньги Минни в руку.
- Только возвращайтесь, - сказала Минни, открывая дверь. - Если через
десять минут вас не будет, я тоже уйду.
Темпл приоткрыла решетчатую дверь и выглянула. Улица была пустынна,
если не считать такси у обочины на противоположной стороне и мужчины в
кепке, стоящего на тротуаре у дверцы. Темпл быстро зашагала по улице.
На углу такси поравнялось с ней и замедлило ход, шофер вопрошающе
поглядел на нее. Возле аптеки Темпл свернула за угол, потом вернулась к
телефонной будке. Выйдя оттуда, направилась к дому. Огибая угол, встретила
мужчину в кепке, который стоял у дверцы такси. Вошла в решетчатый вестибюль.
Минни открыла ей.
- Слава Богу, - сказала Минни. - Когда эта машина тронулась, я уж
хотела уйти. Если никому не скажете, принесу вам выпить.
Как только Минни принесла джин, Темпл тут же стала пить. Рука ее
дрожала, она снова встала у двери и прислушалась, держа стакан в руке. Он
пригодится мне потом, сказала она. И еще будет мало. Прикрыла стакан блюдцем
и тщательно спрятала. Потом стала рыться в груде валявшейся в углу одежды,
отыскала бальное платье, отряхнула его и повесила опять в чулан. Поглядела
на прочие вещи, потом вернулась к постели и снова легла. Тут же поднялась,
придвинула кресло и села, положив ноги на неприбранную постель. В комнате
постепенно темнело, а Темпл, не вставая, курила сигарету за сигаретой и
прислушивалась к каждому шуму на лестнице.
В половине седьмого Минни принесла ей ужин. На подносе стоял еще один
стакан джина.
- Мисс Реба прислала, - сказала она. - Спрашивает, как вы себя
чувствуете.
- Передай, что хорошо, - ответила Темпл. - Я приму ванну и лягу спать,
так ей и скажи.
Когда Минни ушла, Темпл слила обе порции джина в одну и торжествующе
поглядела на дрожащий в руке стакан. Осторожно отставила его, накрыла и,
поставив тарелку на кровать, стала есть. Покончив с ужином, закурила. Она
расхаживала по комнате и торопливо затягивалась, движения ее были
порывистыми. На минуту остановилась у окна, приподняла штору, потом опустила
и снова прошлась по комнате, поглядывая на свое отражение в зеркале.
Повертелась перед ним, придирчиво разглядывая себя и затягиваясь сигаретой.
Отшвырнув щелчком окурок, Темпл подошла к зеркалу и причесалась. Потом,
отдернув занавесь, взяла бальное платье, положила на кровать, затем
выдвинула ящик шкафа и достала другое. Постояла, держа его в руках, потом
положила на место, задвинула ящик, торопливо схватила бальное платье и снова
повесила в чулан. Через минуту заметила, что расхаживает по комнате, в руке
дымится сигарета, она не помнила, как зажгла ее. Отшвырнув сигарету, подошла
к столу, взглянула на часики, прислонила их к сигаретной пачке, чтобы видеть
с постели, и улеглась. Едва успев лечь, ощутила под подушкой пистолет.
Достала его, поглядела, потом сунула под бок и замерла, вытянув ноги и
заложив руки под голову, при каждом шуме на лестнице глаза ее превращались в
черные булавочные головки.
В девять Темпл поднялась. Снова вынула пистолет; тут же сунула его под
матрац, разделась и вышла из комнаты в псевдокитайском халате, разрисованном
золотыми драконами, алыми и зелеными цветами.
Когда она вернулась, вьющиеся у ее лица волосы были влажными. Подойдя к
умывальнику, взяла стакан, подержала в руке, но поставила снова на место.
Достав из угла флаконы и баночки; привела себя в порядок. Движения ее перед
зеркалом были порывистыми, но тщательными. Вернувшись к умывальнику, она
снова взяла стакан, помедлила, пошла в угол, надела пальто, положила в
карман платиновую сумочку и опять подошла к зеркалу. Потом отошла, взяла
стакан, выпила джин и быстрым шагом вышла из комнаты.
В коридоре горела единственная лампочка. Он был безлюден. Из комнаты
мисс Ребы слышались голоса, но внизу никого не было. Темпл быстро, бесшумно
спустилась и подошла к двери. Ей казалось, что за дверью ее остановят, и она
с острым сожалением вспомнила о пистолете, чуть было даже не вернулась за
ним, сознавая, что пустила бы его в ход безо всякого сожаления и, более
того, с удовольствием. Подскочив к двери и глядя через плечо назад, она
нащупала засов.
Дверь отворилась. Темпл выскочила, бросилась в решетчатую дверь,
подбежала к воротам и выбежала на улицу. Тут рядом с ней остановилась
машина, медленно едущая вдоль обочины. За рулем сидел Лупоглазый. Дверца
распахнулась будто сама собой. Лупоглазый не шевельнулся, не произнес ни
слова. Его соломенная шляпа была сдвинута чуть набекрень.
- Не хочу! - сказала Темпл. - Не хочу!
Он не шелохнулся, ни издал ни звука. Она подошла к машине.
- Говорю тебе, не хочу! - И неистово закричала: - Ты боишься его!
Боишься!
- Я даю ему шанс, - сказал Лупоглазый мягким холодным тоном. -
Вернешься обратно или сядешь в машину?
- Боишься!
- Я даю ему шанс, - сказал он. - Ну. Решай.
Темпл подалась вперед и положила ладонь ему на руку.
- Лупоглазый, - сказала она, - папочка.
Рука его казалась хилой, как у ребенка, мертвой, тонкой и легкой,
словно палка.
- Мне все равно, смотри сама, - сказал он. - Но давай - туда или сюда.
Ну.
Она наклонилась к нему, не убирая руки. Потом села в машину.
- Ты не сделаешь этого. Побоишься. Он настоящий мужчина.
Лупоглазый протянул руку и захлопнул дверцу.
- Куда? В Грот?
- Он настоящий мужчина! - резко сказала Темпл. - А ты вообще не
мужчина! Он это знает. Кому это знать, как не ему!
Машина тронулась. Темпл стала пронзительно кричать:
- Тоже мне мужчина, смелый бандит, ты ведь даже не можешь... Вынужден
приводить настоящего мужчину, чтоб... А сам свесишься над кроватью, стонешь
и пускаешь слюни, как... Ты не мог даже разжечь меня, скажешь нет?
Неудивительно, что так шла кровь и...
Рука Лупоглазого с силой захлопнула ей рот, ногти впились в тело.
Другой рукой он вел машину на бешеной скорости. В свете уличных фонарей
Темпл видела, что он смотрит, как она бьется, ухватив его за руку и мотая
головой из стороны в сторону.
Она перестала биться, но продолжала вертеть головой, отдирая его руку.
Один палец с толстым перстнем разжимал ей губы, кончики пальцев впивались в
щеку. Другой рукой Лупоглазый швырял машину из стороны в сторону, едва не
налетая на другие, так что те с визгом тормозов сворачивали к обочине, и
лихо мчась через перекрестки. Один раз их окликнул полицейский, но
Лупоглазый даже не оглянулся.
Темпл начала хныкать, стонать сквозь его ладонь, слюнявя ему пальцы.
Перстень, словно инструмент дантиста, мешал сжать губы, чтобы удержать
слюну. Когда Лупоглазый отнял руку, на челюсти ощущались холодные вмятины от
его пальцев. Темпл приложила к ним ладонь.
- Рот больно, - прохныкала она.
Они приближались к окраине города, стрелка спидометра показывала
пятьдесят миль. Над острым, кривым профилем Лупоглазого косо сидела шляпа.
Дома уступили место темным кварталам, над которыми резко и призрачно, с
какой-то жалкой бесцеремонностью светились объявления торговцев
недвижимостью. Между ними в холодной сырой тьме, наполненной светлячками,
висели далекие низкие огни. Темпл начала тихо плакать, ощущая внутри две
холодящие порции джина.
- Рот больно, - произнесла она тихим, слабым от жалости к себе голосом.
Осторожно погладила пальцами челюсть, нажимая все сильней и сильней, пока не
ощутила боль.
- Ты об этом пожалеешь, - сказала она приглушенным голосом. - Когда я
расскажу Рыжему. Хотелось бы тебе стать таким, как Рыжий? Чтобы ты мог то,
что может он? Хотелось бы, чтобы это он глядел на нас, а не ты?
Они свернули к Гроту, проехали вдоль плотно завешенной стеклянной
стены, из-за которой неслись страстные звуки музыки. Пока Лупоглазый запирал
машину, Темпл выскочила и взбежала по ступеням наверх.
- Я дала тебе шанс, - сказала она. - Ты привез меня сюда. Я тебя не
просила.
И пошла в туалет. Внимательно осмотрела в зеркале свое лицо.
- Ерунда, - сказала она, оттягивая кожу в разные стороны, - даже следа
не осталось. - Вглядываясь в свое отражение, бросила: - Недоросток. -
Бесстыдно, как попугай, добавила непристойную фразу. Снова подкрасила губы.
Вошла еще одна женщина. Они оглядели одежду друг друга быстрыми, скрытными,
холодными, пристальными взглядами.
Лупоглазый стоял у входа в танцевальный зал, держа между пальцев
сигарету.
- Я дала тебе шанс, - сказала Темпл. - Мог бы и не приезжать.
- Шансов не принимаю, - ответил Лупоглазый.
- Один принял, - сказала Темпл. - Жалеешь? А?
- Иди туда, - сказал он, положив ей руку на спину.
Уже перешагивая через порог, Темпл обернулась и взглянула на него,
глаза их находились почти на одном уровне; потом ее рука порхнула к его
подмышке. Лупоглазый перехватил ее запястье; к нему рванулась другая ее
рука. Мягкой, ледяной ладонью он ухватил и эту. Они глядели в глаза друг
другу, рот ее был приоткрыт, на лице медленно проступали багровые пятна.
- Я дал тебе шанс еще в городе, - сказал Лупоглазый. - Ты приняла.
За спиной ее звучала музыка, страстная, зовущая; наполненная движением
ног, сладострастной истерией мускулов, горячащий запах плоти, крови.
- О Господи; о Господи, - сказала Темпл, едва шевеля губами. - Я уйду.
Вернусь обратно.
- Ты приняла шанс, - сказал Лупоглазый. - Иди туда.
Ее стиснутые им руки совершали робкие хватательные движения у его
пиджака, чуть не задевая его кончиками пальцев. Он медленно повернул ее к
двери, но она обернулась к нему.
- Только посмей! - крикнула она. - Только...
Его рука стиснула ей затылок, пальцы были твердыми, как сталь, однако
холодными и легкими, как алюминий. Темпл услышала негромкий хруст своих
позвонков и его голос, холодный, спокойный:
- Идешь?
Она кивнула. Потом они танцевали. Темпл все еще ощущала на затылке его
хватку. Оглядываясь через плечо, она торопливо осматривала зал, порхая
взглядом по лицам танцующих. В соседней комнате за низкой аркой вокруг
игорного стола стояла кучка людей. Темпл наклонялась то туда, то сюда,
пытаясь разглядеть их лица.
Потом они увидели четырех мужчин, сидящих за столиком возле двери. Один
из них жевал резинку; казалось, вся нижняя часть его лица усеяна зубами
неимоверной величины и белизны. Заметив их, Темпл развернула Лупоглазого к
ним спиной, заставив двигаться к двери. Взгляд ее снова начал торопливо
рыскать по лицам в толпе.
Когда Темпл взглянула в сторону арки, двое из тех мужчин поднялись. Они
приближались. Держа Лупоглазого к ним спиной, она развернула его так, что он
преградил им дорогу. Мужчины остановились и попытались их обойти; она снова
развернула Лупоглазого, не давая им проходить. Попыталась что-то сказать
ему, но губы ее застыли. Это походило на попытку поднять иголку окоченевшими
пальцами.
Внезапно Темпл ощутила, что поднимается и движется в сторону, маленькие
руки Лупоглазого были твердыми и легкими, как алюминий. Спина ее прижалась к
стене, и она увидела, что мужчины идут дальше.
- Я вернусь, - сказала Темпл. - Вернусь.
И пронзительно захохотала.
- Заткнись, - оборвал Лупоглазый. - Заткнешься или нет?
- Дай мне выпить, - попросила она.
Темпл ощутила его руку; ноги ее тоже застыли, словно принадлежали не
ей. Они сидели за столиком. Через два столика от них тот человек все еще
жевал резинку, положив локти на стол. Четвертый, развалясь на стуле, курил,
пиджак его был застегнут наглухо.
Темпл смотрела на руки: одна коричневая в белом рукаве, одна
грязно-белая под засаленной манжетой, ставили бутылки на стол. В руке у нее
был стакан. Она пила большими глотками; сидя со стаканом в руке, увидела
стоящего в дверях Рыжего, на нем был серый костюм и галстук-бабочка в
горошек. Похожий на студента, он оглядывал зал, пока не увидел Темпл.
Поглядел на затылок Лупоглазого, потом на нее, сидящую со стаканом в руке.
Оба мужчины за тем столиком не шевельнулись. Ей были видны легкие, мерные
движения уха жующего резинку.
Темпл держала Лупоглазого спиной к Рыжему. Рыжий все еще глядел на нее,
возвышаясь над остальными почти на голову.
- Пошли, - сказала она на ухо Лупоглазому. - Раз хочешь танцевать,
давай потанцуем.
Темпл выпила еще. Они снова танцевали. Рыжего не было видно. Когда
музыка прекратилась, Темпл выпила еще. Лучше от этого не стало. Выпитое
легло в груди твердым, горячим комом.
- Пойдем, - сказала она. - Продолжим.
Но Лупоглазый не поднялся. Темпл стояла возле него, мышцы ее дрожали от
изнеможения и страха. Она стала насмехаться над ним:
- Тоже мне мужчина, смелый бандит, и позволяешь девчонке затанцевать
себя до упаду.
Потом лицо ее сжалось, стало маленьким, изможденным и искренним; она
заговорила как ребенок, с трезвым отчаянием:
- Лупоглазый.
Он сидел, положив руки на стол, и вертел в тонких пальцах сигарету,
второй стакан с тающим льдом стоял перед ним. Темпл положила руку ему на
плечо.
- Папочка.
Передвинувшись так, чтобы заслонить от него зал, она украдкой сунула
руку ему подмышку, коснулась рукояти плоского пистолета. Пистолет лежал
словно в легких мертвых тисках между рукой и боком.
- Дай его мне, - прошептала Темпл. - Папочка. Папочка.
Прижавшись бедром к плечу Лупоглазого, она стала гладиться о его руку.
- Дай его мне, папочка, - шептала она.
Внезапно ее рука незаметно и быстро скользнула вдоль его тела; потом
она резко отдернула ее.
- Я забыла, - прошептала она. - Я не хотела. Я не...
- Нет! - прошипел сквозь зубы один из сидящих за тем столиком.
- Сядь, - велел Лупоглазый.
Темпл повиновалась. Наполнила стакан, наблюдая за действиями своих рук.
Потом перед ее глазами оказался серый пиджак. У него треснула пуговица, тупо
подумала она. Лупоглазый был невозмутим.
- Потанцуем? - сказал Рыжий.
Он склонил голову, но смотрел не на Темпл. Чуть обернувшись,
разглядывал двух мужчин за другим столиком. Лупоглазый был все так же
невозмутим. Он аккуратно разорвал кончик сигареты и выщипал оттуда табак.
Потом сунул сигарету в рот.
- Я не танцую, - произнесла Темпл застывшими губами.
- Нет? - сказал Рыжий. И хладнокровно спросил: - А как чувствует себя
этот парень?
- Прекрасно, - ответил Лупоглазый.
Темпл смотрела, как он чиркает спичкой, увидела пламя, искаженное
стеклом стакана.
- Хватит с тебя, - сказал Лупоглазый.
Его рука отняла стакан от ее губ. Темпл видела, как он выплеснул
содержимое в вазу со льдом. Снова заиграла музыка. Темпл сидела, спокойно
оглядывая зал. Какой-то голос негромко загудел у нее в ушах, потом
Лупоглазый схватил ее за руку, встряхнул, тут она обнаружила, что ее рот
открыт и она, должно быть, издавала какой-то звук.
- Заткнись, ну, - сказал Лупоглазый. - Можешь выпить еще.
Он наполнил ее стакан.
- Я сама не замечала, - сказала Темпл.
Лупоглазый подал ей стакан. Она выпила. Ставя стакан на стол, поняла,
что пьяна. Ей казалось, опьянела она уже давно. Подумала, что какое-то время
находилась в беспамятстве, и это уже произошло. Услышала собственный голос
Надеюсь, что да. Надеюсь, что да. Потом поверила в это, и ее охватило
чувство утраты и физического желания. Больше мне никогда не придется, думала
она в плывучем забытьи мучительной скорби и эротического вожделения,
вспоминая о теле Рыжего и глядя на свою руку, держащую над стаканом пустую
бутылку.
- Все выпила, - сказал Лупоглазый. - А ну, поднимайся. Потанцуем -
отойдешь.
Они снова танцевали. Темпл ступала вяло, безвольно, глаза ее были
открыты, но ничего не видели, тело двигалось в такт музыке, хотя временами
она ее не слышала. Потом поняла, что оркестр играет ту самую мелодию, под
которую Рыжий приглашал ее танцевать. Если так, случиться этого еще не
могло. Темпл почувствовала неистовое облегчение. Еще не поздно; Рыжий еще
жив; она ощущала, как ее охватывают долгие трепетные волны желания, сушащие
помаду на губах, закатывающие глаза под лоб в трепетном забытьи.
Они оказались у игорного стола. Темпл услышала свой голос, требующий
кости для броска. Бросила, выиграла; количество фишек перед ней росло.
Лупоглазый подгребал их, поучал ее, давая советы мягким ворчливым голосом.
Он стоял рядом с ней, ниже ее ростом.
Лупоглазый взял чашечку сам. Темпл коварно стояла рядом, чувствуя, как
ее, одна за другой, охватывают волны желания, усиленного музыкой и запахом
собственного тела. Она притихла. И незаметно, дюйм за дюймом, отодвигалась в
сторону, пока кто-то не втиснулся на ее место. Тогда она быстро и
осмотрительно зашагала к двери, танцующие пары, музыка медленно кружились
вокруг нее яркими бесчисленными волнами. Столик, за которым сидели те
мужчины, был пуст, но Темпл даже не взглянула на него. Вышла в коридор. Ее
встретил официант.
- Комнату, - потребовала она. - Скорее.
В комнате стояли стол и четыре стула. Официант, включив свет, застыл в
дверях. Темпл махнула ему рукой; он вышел. Сцепив руки, Темпл оперлась ими о
стол и не сводила глаз с двери, пока не вошел Рыжий.
Он сразу направился к ней. Темпл не двигалась. Ее пустые, невидящие,
застывшие, как у статуи, глаза закатывались под лоб, все больше и больше
темнея над полумесяцем белков. Слабеющим голосом она протянула А-а-а, тело
ее медленно выгибалось назад, словно при виде изощренной пытки. Едва Рыжий
коснулся ее, она выпрямилась резко, как лук, и, бросившись к нему, стала
тереться о него бедрами, рот ее был уродливо распахнут, как у задыхающейся
рыбы.
Рыжий с трудом высвободил лицо из ее рук. Прижавшись к нему бедрами,
побледнев, Темпл заговорила, напряженно раскрывая рот:
- Давай поспешим. Куда угодно. Я его бросила. Так ему и сказала. Это не
моя вина. Разве я виновата? Ты обойдешься без шляпы, я тоже. Он приехал сюда
убить тебя, но я сказала, что дала ему шанс. Это не моя вина. И теперь мы
будем только вдвоем. Без его присмотра. Скорей. Чего ты ждешь?
Пригнув его голову, она с ноющим стоном потянулась к нему губами. Рыжий
отвел лицо в сторону.
- Я говорила ему. Я сказала, только отвези меня сюда. Сказала, даю тебе
шанс. А он притащил их, чтобы убили тебя. Но ты не боишься. Правда?
- Ты знала об этом, когда звонила мне? - спросил Рыжий.
- Что? Он сказал, что я больше тебя не увижу. Что убьет тебя. Но он
следил за мной, когда я звонила. Я его видела. Он даже не мужчина, а ты -да.
Ты мужчина. Мужчина.
Темпл стала тереться о Рыжего, притягивая к себе его голову, бормоча,
как попугай, непристойные комплименты, по ее бескровным губам бледной
струйкой текла слюна.
- Ты боишься?
- Этого дохлого ублюдка?
Приподняв ее, Рыжий повернулся лицом к двери и высвободил правую руку.
Темпл, казалось, даже не заметила его движения.
- Прошу тебя. Прошу. Прошу. Прошу. Не заставляй меня ждать. Я вся в
огне.
- Ладно. Возвращайся назад. Жди, пока я не подам тебе знак. Пойдешь или
нет?
- Я не могу ждать. Ты должен. Говорю тебе, я вся в огне.
Темпл крепко вцепилась в Рыжего. Оба они, ничего не видя, двигались к
двери, он не давал ей приближаться к своему правому боку; она в
сладострастном забытьи, не замечая, что они двигаются, прижималась к нему
так, словно хотела коснуться его всей поверхностью тела сразу. Рыжий
вырвался и подтолкнул ее в коридор.
- Иди, - сказал он. - Через минуту я буду там.
- Ты недолго? Я вся в огне. Говорю тебе, я умираю.
- Нет. Недолго. Иди же.
Играла музыка. Темпл шла по коридору, слегка пошатываясь. Ей
показалось, что она прислонилась к стене, и тут она обнаружила, что танцует;
потом заметила, что не танцует, а движется к выходу между мужчиной, жевавшим
резинку, и другим, в застегнутом наглухо пиджаке. Попыталась остановиться,
но ее держали под руки. Бросив последний отчаянный взгляд на кружащуюся
комнату, Темпл открыла рот, собираясь закричать.
- Крикни только, - сказал застегнутый наглухо. - Попробуй.
Рыжий стоял у игорного стола. Темпл заметила, как его голова
повернулась к ней, в поднятой руке у него была чашечка с костями. Он весело
помахал ею. Проследил, как она вышла в дверь вместе с обоими мужчинами.
Потом быстро оглядел комнату. Лицо его было уверенно, спокойно, но у ноздрей
пролегли две белые черты, лоб увлажнился. Встряхнув чашечку, он неторопливо
бросил кости.
- Одиннадцать, - сказал крупье.
- Черт с ним, - ответил Рыжий. - Сегодня я потеряю в миллион раз
больше.
Темпл усадили в машину. Наглухо застегнутый сел за руль. Там, где
подъездная аллея соединялась с дорогой, ведущей к шоссе, стоял длинный
туристский автомобиль. Когда они поравнялись с ним, Темпл увидела
заслоненный ладонью огонек спички, сдвинутую набок шляпу и тонкий
крючковатый профиль Лупоглазого, зажигающего сигарету. Спичка вылетела
наружу, словно крошечный метеор, и, промелькнув, исчезла в темноте вместе с
профилем.
XXV
Столы сдвинули в один конец танцевальной площадки. На каждом лежала
черная скатерть. Шторы были еще задернуты; сквозь них проникал тусклый
красноватый свет. Прямо под оркестровой площадкой стоял гроб. Черный, с
дорогими серебряными украшениями, подмостки были скрыты грудой цветов.
Сплетенные в кресты, венки и прочие символы погребального обряда, они волной
вздымались над гробом, захлестывая площадку и пианино, их запах быстро
становился удушливым.
Владелец заведения расхаживал меж столов, разговаривая с входящими и
занимающими места вновь прибывшими. Негры-официанты в черных рубашках под
накрахмаленными куртками разносили стаканы и бутылки с имбирным элем.
Двигались они с важной, чинной сдержанностью; вся сцена была уже оживлена
приглушенной, жуткой атмосферой какой-то лихорадочности.
Арка, ведущая в игорную комнату, была задрапирована черным. На столе
лежал черный покров, груда цветочных символов поверх него непрерывно росла.
Люди шли один за другим, мужчины - одни в подобающих случаю темных костюмах,
другие - в одежде ярких, весенних расцветок, подчеркивающих атмосферу
жуткого парадокса. Женщины помоложе были тоже в ярких платьях, шляпках и
шарфиках; те, что постарше, - в скромных платьях цвета морской волны, серых
и черных, со сверкающими бриллиантами; почтенные особы напоминали домохозяек
на воскресной прогулке.
Комната загудела резкими, приглушенными голосами. Официанты носились
туда-сюда, высоко поднимая ненадежные подносы, белые куртки и черные рубашки
придавали им сходство с фотографическими негативами. Владелец, лысый, с
огромным бриллиантом в черном галстуке, ходил от стола к столу в
сопровождении вышибалы - грузного, мускулистого человека с круглой головой,
казалось, готового вырваться из смокинга, будто из кокона.
В отдельном кабинете на покрытом черным крепом столе стояла большая
чаша пунша, там плавали лед и нарезанные фрукты. Возле нее сидел толстый
человек в измятом зеленом костюме, на руки с черными ногтями свисали из
рукавов грязные манжеты. Затертый воротничок морщился на шее, стянутой
засаленным черным галстуком, закрепленным булавкой с фальшивым бриллиантом.
Лицо его блестело от пота, он хриплым голосом уговаривал толпу, стоящую
возле чаши:
- Давайте, давайте. Юджин угощает. Платить ничего не надо. Подходите и
пейте. Лучшего парня, чем он, на свете не было.
Люди пили, отходили, их место занимали другие с протянутыми чашками.
Время от времени появлялся официант с фруктами и льдом и опускал их в чашу;
Юджин доставал из чемодана под столом новые бутылки и выливал туда же;
затем, отирая рукавом пот, возобновлял хозяйским тоном свой хриплый монолог.
- Давайте, давайте. Юджин угощает всех. Я просто-напросто бутлегер, но
лучшего друга, чем я, у него не было. Подходите, пейте. Этого добра еще
хватит.
Из танцевального зала послышались звуки настраиваемых инструментов.
Люди потянулись туда и стали рассаживаться. На эстраде находился оркестр из
отеля в центре города, музыканты были в смокингах. Владелец и еще один
человек совещались с руководителем.
- Пусть исполнят что-нибудь джазовое, - предложил тот, что был с
владельцем. - Никто так не любил танцевать, как Рыжий.
- Нет-нет, - возразил владелец. - Юджин накачал всех дармовой выпивкой,
они бросятся танцевать. Это будет неприлично.
- А что, если "Голубой Дунай"? - спросил руководитель.
- Нет-нет, никаких блюзов, - сказал владелец. - В этом гробу лежат
останки.
- Это не блюз, - сказал руководитель.
- А что же? - спросил другой.
- Вальс. Штрауса.
- Иностранца? - сказал второй. - Черта с два. Рыжий был американцем.
Насчет вас не знаю, но он был. Неужели не знаете ничего американского?
Играйте "Я не могу дать тебе ничего, кроме любви". Ему нравилась эта вещь.
- А они все кинутся танцевать? - сказал владелец. Взглянул в сторону
столов, где уже раздавались пронзительные женские голоса. - Начните лучше с
"Ближе, мой Бог, к Тебе", - сказал он, - и отрезвите их чуть-чуть. Я говорил
Юджину, что рискованно так рано подавать пунш. У меня было предложение
повременить, пока не тронемся в путь. Но можно было догадаться, что кому-то
потребуется превратить похороны в карнавал. Начните торжественно и
продолжайте в том же духе, пока я не подам знак.
- Рыжему это не понравилось бы, - сказал второй. - И ты это знаешь.
- Тогда пусть отправлялся бы в другое место, - сказал владелец. - Я
просто оказываю услугу. У меня не похоронная контора.
Оркестр заиграл "Ближе, мой Бог, к Тебе". Публика утихла. В дверь
вошла, пошатываясь, женщина в красном платье.
- Ого, - сказала она. - Прощание с Рыжим. Он будет в аду раньше, чем я
доберусь до Литтл-Рока.
- Ш-шш, - пронеслось по залу. Женщина плюхнулась на стул. К двери
подошел ...
