Лион Фейхтвангер. Гойя, или Тяжкий путь познания
страница №11
...своим присутствиеми спокойствием он действовал успокоительно.
Незадолго до того, как Мартин собрался обратно в Сарагосу, явился
посланный старой маркизы. Донья Мария-Антония спрашивала, есть ли теперь у
Гойи время написать с нее второй портрет, о котором они говорили в
Пьедраите.
Мартин уговаривал принять заказ, а Гойя делал вид, будто соглашается
через силу. Но в душе он сразу решил согласиться. Должно быть, все это
дело рук Каэтаны, а если нет, тогда, возможно, случай приведет ее в дом к
маркизе, когда он будет там работать.
Яростно и сладострастно жаждал он вновь увидеть ее. Он и сам не знал,
как поступит потом, но увидеть ее ему было необходимо. Он принял заказ.
Очень скоро он с огорчением понял, что донья Мария-Антония де
Вильябранка догадывается обо всем, что произошло между ним и Каэтаной.
Временами, когда она без стеснения смотрела ему прямо в лицо своим
приветливо-высокомерным взглядом, у него было такое чувство, словно он
стоит перед ней нагишом. Он уже раскаивался, что согласился писать ее
портрет.
Тем, не менее он затягивал работу. И не только потому, что надеялся и
боялся увидеть Каэтану, нет, теперь, чаще бывая у маркизы, он вновь чуял в
семейной жизни Каэтаны что-то смутное, затаенное, от чего отмахивался, над
чем боялся задуматься до сих пор. В приливе ярости он назвал ее
бесплодной. Так ли это? А если бы она родила от одного из своих
любовников, вряд ли герцог и маркиза дали бы имена Вильябранка и Альба
внебрачному младенцу. Чтобы не становиться перед такой проблемой, она,
возможно, пользовалась услугами доктора Пераля, или Эуфемии, или обоих.
Этим, возможно, и объяснялась ее близость с врачом. Работая над портретом
маркизы, Гойя убедился, что в доме герцогов Альба жизнь гораздо сложнее,
чем он предполагал.
Кстати, и портрет доньи Марии-Антонии что-то не ладился. Ни разу еще ни
к одной картине не делал Гойя столько набросков, и ни разу еще ему не было
так не ясно, что же, собственно, он думает сделать. Да и со слухом у него
обстояло по-прежнему плохо, а по губам он мог читать только у тех людей, с
которыми чувствовал себя уверенно, того же, что говорила маркиза, он почти
не понимал. Кроме того, он совсем потерял надежду встретиться у нее с
Каэтаной.
Мартин уехал в Сарагосу. Зато все чаще стал заглядывать дон Мигель,
возможно что он угадывал тревогу и смятение Гойи, хотя тот и не был с ним
откровенен. Мигель сделал ему предложение, которое облек в форму просьбы;
на самом деле чуткий друг хотел помочь Франсиско.
- Отношения между доном Мануэлем и послом Французской республики были
по-прежнему более чем холодные. Из соображений высшей политики следовало
бы всячески ублажать гражданина Гильмарде, а между тем Князь мира открыто
проявлял неприязнь к этому плебею, который нанес ему личное оскорбление.
Сеньор Бермудес, со своей стороны, всячески старался задобрить
влиятельного человека и пользовался малейшим поводом оказать ему услугу. А
Гильмарде, на беду, заинтересовался искусством и никак не мог успокоиться,
что величайший художник Испании написал портрет роялистского посла Авре;
он намекнул Мигелю, что был бы очень рад, если бы сеньор де Гойя написал
портрет и с него. Приняв такой заказ, Франсиско принесет пользу делу
испанских либералов, втолковывал художнику дон Мигель, да и для него
самого эта работа может оказаться благотворным отвлечением. Только за нее
надо браться немедленно. Француз - человек нетерпеливый, к тому же он
раздражен, потому что Мануэль нарочно все время испытывает его терпение.
Франсиско обрадовался предлогу прервать работу над портретом маркизы.
Она любезно отвела его извинения, сказав, что он может возобновить работу
в любое время, когда у него будет для этого досуг и охота.
Несмотря на ее снисходительность, Франсиско с тяжелым сердцем покинул
дворец Вильябранка. Он стыдился перед ней и перед самим собой, что не
осилил ее портрета. Это было с ним чуть ли не в первый раз, и впоследствии
его часто мучила мысль о незаконченной картине.
С тем большим жаром принялся он за новую работу. Гильмарде был польщен,
что Гойя так быстро откликнулся на его просьбу, и держался очень
приветливо. Он желал позировать в мундире, со всеми атрибутами своего
звания.
- Пишите не меня, уважаемый маэстро, пишите республику, - потребовал
он. - За эти годы республика претерпела немало превращений, - с широким
жестом пояснил он. - Вам, гражданин Гойя, несомненно, доводилось слышать
об аристотелевой энергии и энтелехии, о семени, о возможности, изначально
присущей всем вещам и стремящейся стать действительностью. Так и
республика, постепенно становилась по-настоящему республиканской, а с ней
и Фердинанд Пьер Гильмарде становился настоящим гражданином Гильмарде.
Франсиско плохо вникал в напыщенные французские речи. Но он мимоходом
вспомнил художника Давида и понял, что убийце короля и разрушителю храмов
Гильмарде немало пришлось в себе перебороть и перестрадать при виде того,
как республика выскользнула из рук народа и попала в лапы крупных воротил.
Он видел, как старается Гильмарде скрыть от самого себя это превращение.
Он видел его постоянную неестественность и напряженность, видел в его
взгляде граничащую с безумием гордость и понимал, что самообман, в котором
тот ищет прибежища, неминуемо доведет его до полного ослепления.
Для Гойи было благодарной задачей запечатлеть все это, и, таким
образом, хоть и не вполне поняв Гильмарде, он написал именно то, чего
француз от него требовал. Написал победоносную республику со всем, что
было в ней великого и показного, с ее ходульной пышностью и доходящей до
безумия гордыней. Глухота лишь обостряла зрение Франсиско. Так как ему был
недоступен звук голоса, он восполнял этот пробел цветом. Он запечатлел
цвета республики, как это никто не сделал до него, это был поистине разгул
сине-бело-красных тонов.
Вот он сидит, скромный сельский врач Фердинанд Гильмарде, а ныне посол
единой и неделимой республики, дважды присудивший к смерти короля Людовика
XVI и приведший испанскую монархию в вассальную зависимость от своей
страны, сидит, затянутый в темно-синий мундир; поза несколько напыщенная,
туловище повернуто боком, зато лицо обращено прямо к зрителю. На переднем
плане, ближе всего к зрителю, сверкает эфес сабли, переливается
сине-бело-красный шарф. Парадную треуголку с сине-бело-красным пером и
сине-бело-красной кокардой он бросил на стол. Одна рука обхватила спинку
стула, другая - волевым, вызывающим, картинным жестом упирается в бедро.
Но свет весь сосредоточен на лице. Коротко остриженные черные кудри
начесаны на широкий, красиво очерченный лоб, губы изогнуты, дерзко
выдается нос. Лицо удлиненное, благообразное, смышленое, исполненное
достоинства. Весь реквизит - стул, стол, скатерть с бахромой - мерцает
блеклыми золотисто-желтыми и голубоватыми тонами. И все резкие контрасты
красок искусно сочетаются в кажущемся беспорядке.
Сперва Гойя в приливе человеконенавистничества придал было лицу и позе
Гильмарде еще больше высокомерия и напыщенности, еще сильнее выставил
напоказ манию величия, присущую и послу и республике. Но Мигель и Агустин
попытались мягко втолковать ему, как много у Гильмарде целеустремленной
энергии, как много истинно великого свершила республика. И Гойя смягчил
то, что могло вызвать насмешку, и подчеркнул то, в чем была сила
Гильмарде.
Как живой, смотрел с портрета
Гильмарде на гражданина
Гильмарде. Они друг в друга
Вглядывались... И посланник
В радостном порыве, гордый
За себя и за величье
Франции, воскликнул: "Это
Ты, республика!"
Франсиско
Слов не разобрал, но видел,
Как восторженно блеснули
У того глаза, как губы
Шевелились.
И в себе услышал
Марсельезу.
22
Поветрие, унесшее столько детей в Мадриде, почти совсем утихло, когда
заболел младший сын Марии-Луизы инфант Франсиско де Паула. Восьмерых
родила Мария-Луиза и из шести оставшихся в живых она больше всех любила
этого малыша. Рыжеволосый мальчуган, без сомнений, был сыночком дона
Мануэля. И вот теперь ее любимец беспомощно метался в постели, борясь с
удушьем, борясь со смертью.
Старый лейб-медик Висенте Пикер прописал ледяное питье и холодные
укутывания. Мария-Луиза нахмурилась и пригласила доктора Хоакина Пераля,
врача, которого больше всех в Мадриде прославляли и проклинали. Пераль
внимательно и учтиво выслушал своего престарелого собрата, а потом
прописал такие средства, что лейб-медик так и застыл, разинув рот от
негодующего изумления.
Ребенок стал поправляться и выздоровел.
Донья Мария-Луиза спросила Пераля, не согласится ли он и впредь
наблюдать за здоровьем маленького инфанта, ее собственным и всей ее семьи.
Предложение королевы было очень соблазнительно. Оно означало, что он,
Пераль, может оказывать влияние всюду, где ему заблагорассудится - и в
политических и в личных делах, оно означало, что художественные сокровища
испанских королей станут его достоянием. Но если он согласится, у него
останется мало времени для его науки, для его картин и ему придется
сказать "прости" радостно-горькой близости с Каэтаной де Альба. Он
почтительнейше попросил дать ему время на размышление.
Этот обычно уверенный в себе, уравновешенный человек растерялся.
Отказавшись, он не только упустит неповторимо счастливый случай, но и
наживет себе врага в лице королевы. Однако он не хотел терять свою
дукеситу.
Никто, вплоть до нее самой, не знал Каэтану лучше, чем он. Сотни раз
она с бесстыдной деловитостью отдавала ему на обследование свое тело,
поверяла немощи этого тела, не сомневаясь, что он поможет ей. Но доктор
Пераль, как человек образованный, знал: именно так вели себя древние
римские матроны с учеными греческими рабами, которых покупали в качестве
помощников и советчиков в вопросах здоровья; они предоставляли этим рабам
холить свое прекрасное тело, и руки заботливых целителей были для них то
же, что щетки и губки для умащивания. И хотя дукесита обращалась с ним как
с другом, советчиком, близким человеком, дон Хоакин часто сомневался,
больше ли он для нее значит, чем такой греческий раб-врачеватель.
Доктор Пераль считал себя вольнодумцем чистейшей воды, учеником
Ламетри, Гольбаха, Гельвеция. Он был глубоко убежден в том, что чувства и
мысли - такие же продукты тела, как моча и пот. Анатомия человека всегда
одинакова, сладострастные ощущения всегда одинаковы: между ощущениями
быка, покрывающего корову, и чувствами Данте к Беатриче разница только в
степени, и считать любовь принципиально отличной от вожделения - значит
суеверно идеализировать ее. Доктор Пераль выдавал себя за гедониста
материалистического толка, он утверждал, что единственный смысл жизни в
наслаждении; по примеру Горация, он любил называть себя "свинкой из
Эпикурова стада".
Однако перед Каэтаной Альба его философия терпела поражение. Он считал,
что при известном старании мог бы "иметь" свою дукеситу. Но, странным
образом, наперекор его убеждениям, ему этого было мало. От нее он хотел
большего. Он видел, что, выбирая себе любовников, она руководствовалась
только своим чувством. Чувство могло длиться час или и того меньше, но
чувство было необходимо. Ей нужен был не любой мужчина, а только один,
определенный. К сожалению, он, Пераль, ни разу не был этим одним.
А если так, то он совершил бы безумие, отклонив предложение
Марии-Луизы. Нет такой дружеской услуги, которая привлекла бы к нему
капризное чувство Каэтаны, и он только упустит счастливейший случай в
жизни, если откажется от предложенной должности. И, тем не менее, он знал,
что откажется. Жизнь его-потеряет всякий смысл, если он не будет дышать
одним воздухом с Каэтаной, если не будет вблизи наблюдать непостижимые
прихоти ее гибкого тела.
Он рассказал Каэтане о предложении Марии-Луизы, рассказал вскользь, как
о чем-то неважном.
- Только из учтивости попросил я дать мне время на размышление, -
закончил он. - Я, разумеется, откажусь.
Последние недели были нелегки для Каэтаны. Ей мучительно недоставало
Франсиско; потерять вдобавок и Пераля было бы просто невыносимо. Ее
недруг, итальянка, удачно выбрала время для удара. Но Каэтана взяла себя в
руки. Таким же, как он, безразличным тоном она сказала:
- Вы сами знаете, что я буду рада сохранить вас при себе. Но, надеюсь,
вы отказываетесь не ради меня, - ее отливающие металлом глаза смотрели на
него прямо спокойным, холодно-приветливым взглядом из-под высоких бровей.
Он отлично понимал, что происходит в ней: она ждала, что в награду он
пожелает стать ее любовником. Возможно и даже вероятно, она согласится на
это, но он не взволнует ее кровь и навеки потеряет ее.
И она сказала: "Доктор,
Вы, конечно, убедились
В том, как я неблагодарна".
"Да, - ответил хладнокровно
Хоакин. - И знайте, если
Предложенья королевы
Не приму я, то уж вовсе
Не затем, чтоб угодить вам".
"Вот и хорошо, дон Хоакин", -
И Каэтана, на носки
Привстав, как девочка,
Поцеловала в лоб
Склонившегося низко
Доктора.
23
Она жила прежней жизнью. Вокруг нее был непрерывный водоворот: она
принимала бессчетные приглашения, появлялась в театре, на бое быков,
давала и посещала балы и превосходно ладила с доном Хосе и старой
маркизой.
Но в повседневном общении этих трех людей сквозь благовоспитанность
проскальзывала теперь раздраженная нотка.
Обручая своего последнего сына Хосе с последней и единственной
носительницей громкого и мрачного имени Альба, когда оба они были еще
подростками, маркиза не только стремилась объединить титулы и богатство
обоих родов: ее привлекала сильная, своевольная и обаятельная натура
Каэтаны, ей казалось, что переливающаяся через край жизненная энергия
девушки вдохнет новую жизнь в хилого, болезненного Хосе. Конечно, Каэтана
с самой юности была "chatoyante", несколько эксцентрична в своих
поступках, недаром дед воспитывал ее в духе Руссо; но донья Мария-Антония
рассчитывала, что та, в ком течет кровь герцогов Альба, при любом
воспитании никогда не забудет о традициях и приличиях.
И в самом деле, при всех своих причудах и порывах, донья Каэтана всегда
оставалась истинной аристократкой. Несмотря на многочисленные любовные
связи, она ни разу не поставила маркизу и дона Хосе перед щекотливой
проблемой, следует ли им признать внебрачного младенца наследником одного
из знатнейших родов Испании.
Нет, не докучая маркизе тягостными вопросами, де спрашивая у нее
советов, она тактично сама находила средства избежать такого положения.
А тут вдруг Каэтане изменила выдержка. Сколько раз она, не возбуждая
толков, без труда выходила из сложных ситуаций. Никто не видел ничего
дурного в том, что знатная дама завела себе любовника. Никто не видел
ничего дурного в том, что герцогиня Альба выбрала себе в любовники
придворного живописца Франсиско де Гойю. Но в последнее время она
неподобающим образом выставляла свое увлечение напоказ. А теперь и вовсе
перешла всякие границы, резко оборвав эту связь, вместо того, чтобы
постепенно, потихоньку прекратить ее. Теперь весь Мадрид увидел, что здесь
речь идет отнюдь не о пустой забаве, и, посмеиваясь, жалел герцога. Теперь
маркизе, против собственной воли, пришлось открыть глаза и убедиться в
глубине этой страсти.
То же самое чувствовал и герцог. Каэтана никогда не разыгрывала перед
ним комедию любви, зато была ему чутким другом и товарищем, и потому он
сквозь пальцы смотрел на ее прихоти. И вдруг ее очередное увлечение
превратилось в бурную страсть, оскорблявшую в нем чувство меры и
собственного достоинства. Это выводило его из равновесия и делало
раздражительным, при всем умении владеть собой.
Следствием такой раздражительности было неожиданное и чреватое
последствиями решение. Дон Хосе всю жизнь больше всего любил музыку и
страдал от тех громогласных пошлостей, какие высказывал на этот счет
король, и от его неуклюжих острот. Теперь это стало невмоготу герцогу.
Однажды, после того как ему пришлось прослушать квартет, в котором дон
Карлос подвизался в качестве первой скрипки, герцог заявил матери, что
скотоподобная тупость короля удушила в Испании настоящую музыку. Ему
нестерпимо при дворе и в Мадриде. Он поедет в Италию и в Германию омыть от
скверны слух и сердце.
Он боялся, что мать отсоветует ему ехать. Донью Марию-Антонию и в самом
деле беспокоила мысль, как бы такая поездка не оказалась утомительной для
ее сына. Но вместе с тем она надеялась, что его оживят музыка и смена
впечатлений; а главное, думала она про себя, путешествие разрешит сложный
вопрос с Каэтаной - итальянские и немецкие кавалеры, без сомнения,
отвлекут ее от мадридского живописца. Поэтому маркиза решительно
поддержала намерение дона Хосе.
Они собирались ехать в самом ближайшем будущем.
- По-моему, лучше всего будет, если мы поедем только своей семьей: вы,
мама, Каэтана и я - и возьмем с собой очень немного слуг, - сказал дон
Хосе.
- И доктора Пераля, разумеется, - вставила маркиза.
- Нет, доктора Пераля не стоит, - сказал дон Хосе.
Маркиза подняла на него глаза.
- По-моему, доктора Пераля брать не стоит, - мягко, но с непривычной
решимостью повторил дон Хосе. - Пераль слишком хорошо разбирается в
музыке, - с улыбкой пояснил он, - а я хочу сам находить то, что мне
нравится.
Тут улыбнулась и маркиза. Она поняла: Хосе говорит ей не всю правду.
Конечно, ему хочется иметь свою любимую музыку только для себя, но прежде
всего ему хочется иметь для себя Каэтану без поверенного стольких ее тайн.
- Хорошо, - сказала маркиза, - дона Хоакина мы оставим здесь.
"Когда дон Хосе сообщил о своем намерении Каэтане, она была неприятно
поражена. Его хрупкому здоровью вряд ли пойдет на пользу такое долгое и
утомительное путешествие, и, пожалуй, разумнее будет провести лето в
Пьедраите или в одном из приморских поместий, осторожно сказала она. Но ей
отвечал совершенно новый Хосе, полный энергии и решимости, с ласковой
твердостью отклонивший ее возражения.
Все в ней возмутилось против этого плана. Для нее не было жизни вне
Испании; даже те два раза, что ее возили во Францию, она рвалась домой и
торопила с возвращением; самые названия немецких городов и имена немецких
музыкантов, о которых говорил дон Хосе, казались ей дикими. А вдобавок ко
всему, Франсиско истолкует их путешествие по-своему, подумает, что она
уезжает из Мадрида, чтобы наказать его, он не даст ей возможности
объясниться, и она навеки потеряет его. Но отказавшись сопровождать такого
болезненного мужа, она восстановит против себя и двор и всю страну. Она не
видела возможности уклониться от совместного путешествия с доном Хосе.
Тогда она обратилась к донье Марии-Антонии. Та всегда понимала ее,
должна и теперь понять, что ей нельзя уехать из Испании. Она старалась
убедить маркизу, как пагубны будут для дона Хосе трудности пути, умоляла
ее отговорить сына.
Но на сей раз донья Мария-Антония не пожелала понять. Наоборот, Каэтана
уловила в выражении ее проницательного и почти добродушного лица чуть
заметную враждебность, а улыбка ее большого рта была вовсе не ласковой.
Да, маркиза немножко злорадствовала. Она пожила в свое время и знала, что
такое любовь, она видела, как сильна страсть Каэтаны. Чувствовала, сколько
горячности в ее просьбе. Но Хосе - ее сын, единственное, что у нее есть на
свете, она любит его, а он долго не протянет; так неужели у этой женщины
не хватит такта, чтобы скрасить ему последние годы жизни или хотя бы
попытаться сделать вид, будто он дорог ей.
- Я не разделяю ваших опасений, донья Каэтана, - сказала она
невозмутимо и приветливо. - И многого жду от этого путешествия для дона
Хосе.
В это же самое время герцог сообщил доктору Пералю, что намерен надолго
уехать за границу. Пераль был ошеломлен. Может быть, Каэтана отсылает
герцога? Может быть, она хочет остаться одна? Он осторожно спросил, не
пугают ли его светлость тяготы пути. Дон Хосе беспечно ответил, что вид
новых людей, впечатления от новой музыки, без сомнения, подействует на
него благотворно. Все еще нерешительно, не зная, едет ли дукесита, Пераль
спросил, желательно ли герцогу, чтобы он, Пераль, сопутствовал ему. С той
же непривычной, почти игривой беспечностью дон Хосе ответил, что он очень
благодарен дону Хоакину, но не хочет баловать себя и попытается обойтись
без его помощи.
Доктор Пераль тотчас же направился к герцогине. Она не знала, что его
не берут с собой, и безуспешно попыталась скрыть, какая это для нее
неприятная неожиданность. Оба стояли в растерянности. Пераль спросил,
окончательно ли она решила сопровождать герцога. Каэтана не ответила,
только покорно, почти с отчаянием махнула рукой, и он впервые увидел в ее
глазах скорбь и мольбу о помощи. Ни разу, даже в тех случаях, когда она
еще больше нуждалась в его помощи, не видел он эту женщину, самую
независимую и гордую из испанских грандесс, в таком состоянии. Для него
было слабым и горьким удовлетворением, что Каэтана де Альба ему одному
поведала свою печаль.
Всего лишь короткий миг лицо ее выражало мольбу о помощи. Но за этот
миг они, казалось ему, глубже, чем когда-либо, поняли друг друга.
Начались приготовления к путешествию. Когда представители таких знатных
родов, как Альба и Вильябранка, собираются в путь даже с малой свитой,
хлопот бывает много.
Заметались тут курьеры,
Скороходы, интенданты,
Камеристки и портные.
Вдоволь оказалось дела
У посланников Модены,
Австрии, Тосканы, Пармы
И Баварии. Писались
Донесенья и депеши.
Герцог с непривычным жаром
Торопил начать скорее
Путешествие.
24
Путешествие не состоялось. Во время приготовлений герцог стал
жаловаться на необычайный упадок сил. Сначала путешествие отложили, а
потом отменили вовсе.
Дон Хосе всегда прихварывал. Но теперь он до того обессилел, что едва
мог передвигаться. Укрепляющие микстуры не помогали. Врачи не знали, чем
объяснить эту постоянную глубокую усталость.
Большую часть времени дон Хосе проводил в кресле с закрытыми от
мучительной слабости глазами, кутая свое худое тело в просторный шлафрок.
Когда он открывал глаза, они казались огромными на осунувшемся лице. Черты
его становились все жестче, приобретали суровое, страдальческое выражение.
Всякому было видно, как тают его силы.
К донье Каэтане он проявлял молчаливую, вежливую, высокомерную
неприязнь. Такую же вежливую, неприступную отчужденность проявляла к ней и
маркиза. Горе сделало ровную, жизнерадостную донью Марию-Антонию похожей
на сына. Она ни разу не дала понять, что усматривает какую-то связь между
угасанием сына и последними событиями. Но Каэтана видела, что донья
Мария-Антония никогда больше не будет ей другом.
Когда стало ясно, что близок конец, дон Хосе пожелал, чтобы его
перевезли во дворец Вильябранка. До сих пор он не позволял уложить себя в
постель, но теперь перестал противиться. Он лежал, утомленный своим
величием и саном, а над ним неусыпно бодрствовала мать, брат Луис и
невестка Мария-Томаса; и Каэтана чувствовала, что она здесь чужая.
В вестибюлях дворца Лирия и дворца Вильябранка лежали листы-бумаги, на
которых расписывались посетители, осведомлявшиеся о состоянии сиятельного
больного. Народ толпился, перешептываясь, на прилегающих улицах. Дон Хосе
был один из трех первых грандов королевства и супруг герцогини Альба -
Мадрид интересовался им. Поговаривали, что здоров он никогда не был и вряд
ли мог дожить до преклонных лет, однако такого внезапного конца никто не
ожидал. Поговаривали, что в его непонятном изнеможении и изнурении дело не
обошлось без тех, кому нужно было довести его до такого состояния: по всей
вероятности, ему дали медленно действующую отраву. Толки такого рода
быстро распространялись по Мадриду, и им охотно верили. Знаменитый
фельдмаршал, слава рода Альба, и его король, благочестивый и грозный Филип
II, считали делом государственным и богоугодным без шума и без промаха
избавляться от некоторых противников, и с тех пор немало вельмож на
Пиренейском полуострове окончило свои дни при весьма подозрительных
обстоятельствах. Поговаривали также, что дон Хосе стал помехой для
герцогини Альба: недаром о ее многочисленных любовных похождениях
толковала вся страна.
Конец наступил в ясный полдень. Священник прочитал положенные латинские
молитвы, молитвы скорби и прощения, и протянул умирающему распятие. Дон
Хосе слыл не очень набожным, и в самом деле казалось, будто он поглощен
чем-то другим, быть может ему слышалась музыка. Однако он, как должно,
приложился к кресту с учтивым благочестием, хотя это явно стоило ему
усилий. Затем священник достал из золотого сосуда смоченный елеем комок
ваты и помазал умирающему глаза, нос, губы, ладони и ступни.
Не успел дон Хосе испустить дух, как приступили к осуществлению строго
установленного траурного церемониала. Покойника нарумянили, францисканские
монахи обрядили его в одежды своего ордена. Комнату, где он скончался,
затянули черным штофом, поставили в ней три алтаря с древними драгоценными
распятиями из сокровищницы дома Альба и Вильябранка, по бокам кровати и на
алтарях зажгли высокие свечи в золотых шандалах. Так торжественно и строго
покоился мертвый дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и
Альба, одиннадцатый маркиз Вильябранка.
Прибыл патриарх обеих Индий, король прислал для заупокойной службы
музыкантов придворной капеллы. На отпевании присутствовали семья усопшего,
а также представители короля и королевы, знатнейшие гранды и близкие
друзья. Певцы и музыканты не щадили сил, ведь покойный был их собратом по
искусству. Высокие гости стояли с застывшими, невозмутимыми лицами, как
того требовал обычай. Лицо коленопреклоненной доньи Марии-Антонии,
казалось, окаменело. Но две женщины громко рыдали, наперекор приличиям.
Одна из них была донья Мария-Томаса, она очень дружила с деверем;
музицируя вместе с ним, она бывала свидетельницей того, как душа его
прорывалась сквозь оболочку сдержанности и гордого достоинства. Второй
плачущей была тщедушная Женевьева де Авре. Через несколько недель ей
предстояло уехать из этой мрачной страны после пережитого здесь кошмара.
Покоряясь отцовской воле, она во имя французских лилий отдала себя в
жертву скотскому вожделению дона Мануэля. У нее мало было радостных дней
на этом полуострове, и к ним она причисляла те дни, когда ей доводилось
музицировать с приветливым и благовоспитанным вельможей, который лежал тут
в гробу.
Позднее во дворец впустили толпу, чтобы она простилась с покойником, и
всю ночь напролет перед тремя алтарями служили заупокойные мессы.
Затем умершего положили в гроб, обитый черным бархатом и отделанный
золотыми гвоздями и золотым позументом. Этот гроб, в свою очередь,
заключили в другой, бронзовый гроб тонкой работы. Так покойника повезли в
Толедо, чтобы, по обычаю, похоронить его в родовой усыпальнице герцогов
Альба.
В древнем кафедральном соборе его ожидали гранды первого ранга почти в
полном составе, многие другие гранды, а также опять по представителю от
короля и королевы и, наконец, архиепископ кардинал Толедский вместе со
всем соборным капитулом.
Посреди храма был воздвигнут гигантский катафалк, справа и слева от
него в двенадцати огромных серебряных канделябрах горели бесчисленные
свечи. Гроб поставили на катафалк. И тут отслужили пышную торжественную
панихиду со всем чином, какой полагается только для грандов первого ранга.
Звонили колокола, старинный храм сиял своим одиннадцативековым
великолепием. Затем раскрыли склеп под собором, и дона Хосе де
Альба-и-Вильябранка положили рядом с прежними герцогами Альба.
И отныне этот титул
Оставался у одной лишь
Каэтаны... Ну, а древний
Щит с гербом де Вильябранка
Был торжественнейше отдан
Брату дона Хосе. Тем самым
Дон Луис Мария зваться
Стал двенадцатым маркизом
Вильябранка, ожидая,
Что, когда умрет невестка
Каэтана, как наследник
Величать себя он станет
"Герцог Альба".
25
Во дворце Вильябранка ближайшие родственники принимали друзей и
знакомых, явившихся выразить свое соболезнование. Пришел и Гойя. Не прийти
- значило бы нанести величайшую обиду.
Он слышал, что герцогская семья собиралась за границу. И был уверен,
что это придумала Каэтана, желая показать свое полное к нему равнодушие.
Потом он узнал, что тяжело занемог герцог Альба и что ходят слухи, будто
дело тут нечисто. Разумеется, все это пустая болтовня, не заслуживающая
внимания. Но Франсиско ничего не мог поделать с собой: непрекращавшиеся
слухи вызывали в нем страх и возмущение, но в то же время и тайную
радость. После той бессмысленной ссоры он больше не виделся с Каэтаной. В
сильном возбуждении, какого он, пожалуй, никогда еще не испытывал, пришел
Гойя во дворец маркизов Вильябранка.
Зеркала и картины в большом зале были завешаны. На низких стульях
сидели близкие в глубоком трауре; их было четверо: маркиза, донья Каэтана,
брат покойного дон Луис Мария и его жена.
Гойя, как того требовал обычай, молча сел. Он сидел безмолвный,
серьезный, но душа его разрывалась от тяжелых мыслей и мятущихся чувств.
Совершенно ясно, что Каэтана не повинна в смерти мужа, это нелепые слухи.
Нет, не нелепые. Всегда есть доля правды в том, что говорит народ, и
недаром шепчутся о Каэтане в связи с внезапной, загадочной, роковой
болезнью герцога. Если дон Хосе умер из-за него, из-за Франсиско, какой
это ужас! И какое счастье! "Кровавую руку и умную голову наследуют от
дедов", - вспомнилась ему старая поговорка; и тут, в сумрачном зале, его
охватило странное смешанное чувство - он ощущал и страх, и притягательную
силу самого имени Альба.
Гойя встал, подошел к старой маркизе, склонил голову, негромко произнес
обычные, ничего не говорящие слова сочувствия. Донья Мария-Антония слушала
с сосредоточенным видом, но за маской спокойствия его острый взгляд
художника прозревал что-то застывшее и безумное, чего никогда раньше не
было в этом лице. И вдруг ему стало ясно еще одно - и это было очень
страшно: расстояние между стульями скорбящих близких было невелико, так,
какой-нибудь метр, но это небольшое расстояние между стульями маркизы и
Каэтаны было огромно, как мир. Такая безмерная, немая, благовоспитанная
вражда чувствовалась между обеими женщинами.
Теперь он подошел к Каэтане, поклонился ей с изысканной вежливостью.
Она повернула к нему лицо, он видел его сверху; очень маленькое,
набеленное, выделялось оно на фоне черных покровов, черная вуаль была
опущена на лоб по самые брови, шея была закрыта по самый подбородок.
Уста его произносили положенные слова соболезнования. А в душе Он
думал: "У... у... у... ведьма, злодейка, погубительница, аристократка,
всем ты приносишь несчастье. Ты извела мою девочку, что она тебе сделала?
Ты извела собственного мужа, что он тебе сделал? Горе мне, зачем я познал
тебя? Но теперь я вижу тебя насквозь, и я уйду навсегда. Никогда больше я
не увижу тебя, никогда больше не вернусь к тебе. Я не хочу, я дал зарок -
и сдержу свое слово".
Он думал так и в то же время знал, что до конца дней своих связан с
нею. И вместе с ненавистью и отчаянием в нем вставала безумная, подлая,
торжествующая радость, радость, что он знает ее не только такой, какой она
сидела сейчас перед ним. Он вызывал в памяти ее миниатюрное нагое тело,
вздрагивавшее под его поцелуями. Он представлял себе, как снова изломает в
своих объятиях эту гордую, недосягаемую благородную даму, как он искусает
ей рот, и тогда растает это надменное лицо, затуманятся и сомкнутся
подлые, насмешливые глаза. Не будет он ее ласкать, не будет говорить
нежные, восторженные слова, он возьмет ее, как последнюю девку.
Вот что он думал и чувствовал, произнося учтивые слова соболезнования и
утешения. Но глаза его властно проникали в ее глаза. Столько человеческих
характеров уловили, вобрали в себя, сохранили его глаза, что люди,
застигнутые врасплох его взглядом, невольно выдавали ему,
всматривающемуся, выпытывающему, свою сущность. Сейчас он хотел увидеть,
хотел выведать, что затаилось в этой жестокой, изящной, гордой,
своевольной головке.
Она смотрела на него в упор вежливо, равнодушно, как, вероятно,
казалось окружающим. На самом же деле и ее набеленное личико таило
безумные мысли, еще не вполне осознанные ею самой, но близкие, к тем, что
были у него.
До сих пор, когда Эуфемия передавала ей, какие слухи ходят в народе о
смерти Хосе, она слушала краем уха. Только теперь, когда она посмотрела в
деланно спокойное лицо Гойи, в его пытливые глаза, ей вдруг стало ясно,
что не только чернь верит этим слухам. В эту минуту она презирала
Франсиско и радовалась, что он считает ее способной на убийство.
Торжествовала, что, несмотря на ужас и отвращение, он все же не в силах
уйти. Вот какие чувства владели ею, а она в банальных словах благодарила
его за соболезнование.
Он ушел, полный бессильной ярости. Он думал, что она способна на все
дурное, убеждал себя, что это чистейшее безумие, знал, что всегда будет
так думать и против собственной воли выскажет ей это.
Несколько дней спустя в мастерской Франсиско появилась донья Эуфемия и
сказала, что вечером к нему придет донья Каэтана, пусть позаботится, чтоб
никто не встретился ей на пути.
От волнения он едва мог ответить. Он твердо решил не говорить с ней ни
о том, что произошло между ними, ни о смерти дона Хосе.
Она пришла под густой вуалью. Оба молчали, даже не поздоровались. Она
сняла вуаль. Смуглое, ненарумяненное лицо светилось теплой матовой
бледностью. Он привлек ее к себе, увлек на ложе.
И потом они долго молчали. Он забыл, что говорил ей в последнее
свидание, и только смутно припоминал то, что думал в траурном зале дворца
маркизов Вильябранка. Но одно он знал: все случилось совсем не так, как он
себе представлял, и, в сущности - это поражение. Но какое блаженное
поражение, он чувствовал себя усталым и счастливым.
И вот она - Франсиско не ведал, минуты ли, часы ли прошли, -
заговорила:
- Я наперед знала, что неприятности будут. Той же ночью, когда мы были
в театре на "Обманутом обманщике", мне опять явилась Бригида, помнишь, та
покойная камеристка, и сказала, что меня ждут неприятности. Она не сказала
ничего определенного, напустила туману. Бригада, когда захочет, говорит
очень ясно, но иногда, чтоб меня подразнить, она возьмет и напустит
туману. Так или иначе, когда начались неприятности, я не удивилась.
Она говорила своим звонким голоском, говорила очень деловито.
"Неприятности"! Ужасная ссора между ними, обстоятельства, при которых
скончался дон Хосе, - для нее это "неприятности". Себя она ни в чем не
винила, во всем винила судьбу. "Неприятности"! Вдруг на него снова
нахлынули злые мысли - те же, паутину которых он плел вокруг нее тогда, в
траурном зале дворца маркизов Вильябранка. Он снова видел, как неприступно
далеко сидела от Каэтаны старая маркиза, словно отстраняясь от едва
уловимого запаха крови. И, еще думая так, он уже убеждал себя, что все это
вздор и не вяжется с рассудком. Но народная молва, молва, шедшая из
кабачка доньи Росалии, оказалась сильнее голоса рассудка. "Чем хуже о
людях судишь, тем правее будешь".
Она опять заговорила:
- И неприятности еще не миновали. Нам нельзя видеться часто, мне надо
быть очень осторожной. Людей не поймешь. То они, неизвестно почему,
встречают тебя восторженными кликами, то, неизвестно почему, ненавидят и
клянут.
"Кровь просится на божий свет, - подумал он. - Каэтана не может
молчать, хочет она того или нет. Но что бы она ни говорила, я ей не верю.
Если скажет, что не виновата, не поверю, если скажет, что виновата, не
поверю. Потому что во всем мире нет женщины, которая умела бы так лгать.
Она даже сама не уверена, где правда, а где ложь".
- Ты ведь тоже знаешь и часто мне говорил, что злые духи подстерегают
нас всегда и повсюду, - продолжала она спокойно и решительно. - Пусть
одному из них посчастливится, и все набросятся на тебя. Не будь я из дома
герцогов Альба, может быть, святая инквизиция осудила бы меня как ведьму.
Ведь ты же сам предостерегал меня от инквизиции, Франчо!
"Не отвечать, - приказал он себе. - Не вступать в споры. Я дал зарок".
И тут же посоветовал:
- Разумнее всего расстаться с твоим Пералем. Отпусти доктора, и все
слухи прекратятся сами собой.
Она отодвинулась, приподнялась на локте. Так, полулежа, опершись на
подушку, нагая, в черном потоке волос, смотрела она на него. Они только
что лежали тут рядом, тело к телу, а о том, что творится в ней, он ничего
не знает. Конечно, он ждет, чтоб она признала свою вину. Но она - не
чувствует за собой ни малейшей вины. Если Пераль, лечивший дона Хосе,
действительно что-то сделал, стремясь воспрепятствовать их путешествию, то
сделал это не из желания ей угодить, а только из опасения, что дон Хосе,
придумавший это нелепое путешествие, надолго разлучит его с ней, Каэтаной.
Сам дон Хоакин в свое время, когда отказался от места лейб-медика, ясно
сказал ей, что сделал это не ради нее, а ради себя. Насколько лучше, чем
Франсиско, понимает ее дон Хоакин, насколько в нем больше гордости. Она
никому не хочет быть обязанной, она не терпит зависимости, он это
понимает, и он не позволит себе ни малейшего намека на то, что эти глупые
слухи еще крепче связали их друг с другом. Он равнодушен к наглому шепоту
окружающих, к грязному любопытству.
Нечуткость Гойи ее оттолкнула, отпугнула. Он - художник, значит, должен
бы принадлежать к ним, к грандам, и обычно он чувствует себя недосягаемо
выше пошлой толпы. А потом вдруг опять скатится вниз, измельчает духом,
станет груб, совсем как простой погонщик мулов. Какие дела он приписывает
ей! Если Хоакин это действительно сделал, так неужели же она покинет его в
беде. Она чувствовала себя бесконечно далекой от Франсиско. Но минуту
спустя уже сама над собой смеялась. Ведь он же махо, именно таким и любит
она его: махо должен быть ревнив, махо становится грубым, когда ревнует.
- Жаль, Франчо, - сказала она, - что ты ненавидишь дона Хоакина. Он,
мне кажется, не питает к тебе ненависти, к тому же он умнее всех, кого я
знаю. Вот инквизиция и распространяет слухи, будто он из евреев, будто он
днем и ночью только и думает, кого бы заколоть или отравить. Он
действительно очень умен. И смел. Жаль, что ты его ненавидишь.
Гойя злился на себя. Опять он все испортил. Каэтана не терпит советов,
кажется, пора бы ему это знать. Она поступает как хочет, говорит и спит с
кем хочет. Ничего глупее он не мог придумать, как настраивать ее против
Пераля.
Во всяком случае, Гойя понял, что спорить с ней бесполезно, и они
расстались друзьями. В ближайшие недели они виделись часто. Ни о своей
крупной ссоре, ни о смерти дона Хосе они не говорили. Недосказанное делало
их любовь еще мрачнее, еще безрассуднее, еще опаснее.
Он много работал это время. Агустин ворчал, что в работе принимают
участие только его рука и глаза, не душа. Агустин снова помрачнел, стал
придирчивей, а Франсиско не оставался в долгу и отвечал ему озлобленной
бранью.
В душе он соглашался, что Агустин прав, не раз его мучила мысль о
незаконченном портрете старой маркизы. Ему очень хотелось довести начатую
работу до конца.
Он осведомился, не соблаговолит ли донья Мария-Антония уделить ему
немного времени, ему нужны еще два-три сеанса, чтобы закончить портрет.
Маркиза ответила через своего управляющего, что в ближайшие годы у нее не
будет свободного времени. К письму был приложен чек на сумму, которая была
обусловлена при заказе.
Письмо он ощутил, как пощечину. Никогда бы маркиза его так не
оскорбила, если бы не была убеждена в виновности Каэтаны и в его
совиновности.
И Каэтана, обычно владевшая собой, тоже побледнела, когда он ей об этом
рассказал.
Несколько дней спустя были оглашены те пожертвования и подарки, которые
в память покойного мужа герцогиня Альба сделала общинам и отдельным лицам.
Доктор Хоакин Пераль получил "Святое семейство" Рафаэля из галереи дворца
Лирия.
Среди мастеров разных времен и народов испанцы выше всех ставили именно
Рафаэля Санти, а этой картиной, изображающей святое семейство, Иберийский
полуостров гордился как непревзойденным шедевром. Один из герцогов Альба,
в бытность свою вице-королем Неаполя, вывез эту драгоценную картину из
Ночеры, и с тех пор герцоги Альба считали ее жемчужиной своего собрания.
Мадонна Рафаэля слыла покровительницей женщин из рода герцогов Альба. Если
донья Каэтана делала такой поистине царский подарок, да еще как бы в
память умершего мужа врачу, навлекшему на себя подозрения, это,
несомненно, значило, что она брала его под свою защиту. Если был виновен
он, значит была виновна и она.
"Спокойствие, спокойствие", - приказывал себе Гойя, когда Мигель и
Агустин сообщили ему о новой невероятной выходке Каэтаны. Он чувствовал,
что надвигается огромная красно-черная волна, которой он так боялся, что
сейчас он лишится слуха. Он напряг всю свою силу воли. Волна разбилась, не
докатившись до него: он слышал, что говорят. Он взглянул на пречистую деву
Аточскую и перекрестился.
Подарив свою святую покровительницу другому, эта женщина бросила
дерзкий вызов небу. Она бросила вызов маркизе, королеве, инквизиции, всей
стране. Из всех ее выходок эта была самая легкомысленная, самая гордая,
самая глупая, самая изумительная.
На душу Гойи лег тяжелый страх за нее и за себя. Он не был трусом, его
считали храбрым, но он знал, что такое страх. Он вспомнил, как часто
тайком наблюдал в кабачке за тореадором Педро Ромеро и как часто
убеждался, сколько страха в этом смельчаке, в его глазах, в складках
вокруг рта, в каждом его суставе. И как часто ему самому приходилось
подавлять страх. Опасность подстерегала на каждом шагу, за каждым углом.
Кошка, когда ест, все время озирается - не подкрадывается ли враг? Надо
брать пример с кошки. Ты погиб, если не будешь осмотрителен. Страх
необходим, если не хочешь погибнуть, если хочешь удержаться на
поверхности.
Это так. Но Каэтана
Родилась на тех вершинах,
Где бездумно и прекрасно
Люди освобождены от
Страха, что гнетет и мучит
Всех других, не сопричастных
К избранному кругу.
Гойя
Зависти был полон, видя,
Как бездумна и бесстрашна
Альба.
Собственное сердце
Показалось ему жалким
И убогим по сравненью
С необузданным и вольным
Сердцем Каэтаны...
Глубже,
Злее он возненавидел
Ненавистного Пераля.
И он понял, что вовеки
Он избавиться не сможет
От необъяснимой этой
Женщины.
26
Раньше мадридский народ смотрел на герцогиню Альба как на милого,
избалованного ребенка, и где бы она ни появлялась - на улице, в театре, в
цирке, во время боя быков, - всюду ее встречали с почетом, ибо она -
знатная дама - держала себя, как маха, и не сторонилась народа. Но теперь,
когда она подарила убийце своего мужа Мадонну Рафаэля, это редчайшее
полотно, эту святыню, отношение резко изменилось. Теперь ее приравнивали к
чужеземке, к итальянке, теперь она превратилась в аристократку, которая,
потому что она знатного рода, позволяет себе всякие бесстыдные выходки,
теперь никто уже не сомневался, что ее доктор Пераль извел молодого
герцога черной магией, и все ожидали, что огонь инквизиции прольет свет на
это дело.
- Кто мог бы подумать, что донья Каэтана способна на такие дела,
cherie! - сказал дон Мануэль, игравший в карты с Пепой. - Так
компрометировать себя с нашим другом Франсиско, это уж слишком! Ce n'est
pas une bagatelle, ca [это не пустяки (фр.)].
Пепа в душе восхищалась Каэтаной Альба. Ей импонировало, что эта
женщина упорно не желает скрывать свою любовь. Пепа поглядела в карты,
обдумала ход, пошла.
- Но истинного величия она достигнет лишь в том случае, если сумеет
достойно нести и последствия; ведь вы, я полагаю, возбудите дело против
герцогини Альба и ее врача.
Но возбуждать дело не входило в намерения дона Мануэля. Это было бы
неумно, ибо, по всей вероятности, другие гранды встанут на защиту
герцогини Альба. Пусть донья Мария-Луиза сама решает, принимать ей меры
против соперницы или нет. Он не хотел вмешиваться. Он пошел последней
картой, умышленно проиграл, ничего не ответил.
Но мысль о герцогине Альба не покидала его. Дерзкая выходка с картиной
Рафаэля - новое доказательство их, герцогов Альба, невероятной гордыни. А
ведь как раз сейчас у них не очень-то много оснований важничать. Судьба
нанесла им жестокий удар. Герцог, не пожелавший перейти на "ты" с ним, с
Мануэлем, покоится в земле, да и у доньи Каэтаны положение тоже не из
завидных. Нелегко дышится в атмосфере крови, которая ее сейчас окружает.
Его тянуло лично убедиться, все такая же ли она надменная, колючая и
заносчивая.
Коллекционирование картин, покровительство главным образом
изобразительным искусствам считалось обязанностью и привилегией грандов, и
знатные господа и дамы очень любили заниматься вымениванием произведений
искусства. Особенно увлекались этим в дни траура, чтобы как-нибудь
разогнать торжественную скуку.
Мануэль явился к донье Каэтане. Еще раз выразил свое соболезнование по
поводу постигшего ее несчастья. Затем перешел к цели своего посещения. Его
личная коллекция бедна итальянскими мастерами: советчики его - дон Мигель
и в данное время, к сожалению, отсутствующий аббат дон Дьего - разделяют
это его мнение. Зато он богат первоклассными испанцами. Может быть, донья
Каэтана найдет возможным обменять ему того или другого из своих итальянцев
хотя бы на Эль Греко или Веласкеса. Он сидел, закинув ногу на ногу, и с
выражением удовольствия на красивом, упитанном лице ощупывал ее наглым,
победоносным взглядом своих маленьких глазок.
"Выменивать" картины ей претит, ответила герцогиня Альба, хотя она,
вероятно, не прогадала бы, у нее есть друзья - большие знатоки искусства,
например, ее домашний врач Пераль и придворный живописец дон Франсиско
Гойя. Но, в сущности, она не коллекционерка, просто картины радуют ее
взор, и она даже не представляет себе, как это можно слушаться "советов",
от кого бы они ни исходили.
- Однако я почту за удовольствие, - любезно заключила она, - послать
вам того или другого из моих итальянцев и, если мне когда-либо потребуется
от вас услуга, разрешу вам отблагодарить меня.
Он почувствовал себя униженным. Каэтана дала ему понять, что он, плебей
по происхождению, смешон в роли покровителя искусств и ведет себя не как
гранд. Она держалась с ним высокомерно, хотя имела все основания
добиваться его благоволения. Может быть, все же намекнуть инквизиции, что
правительство не видит препятствий к возбуждению процесса против лекаря
Пераля?
Он еще не успел прийти к какому-нибудь решению, как все устроилось само
собой.
Донья Мария-Луиза после смерти дона Хосе, вызвавшей столько толков,
обдумывала, как бы наказать герцогиню Альба, а вместе с ней и лекаря, так
дерзко отклонившего в свое время ее лестное предложение. Ее удерживали
политические расчеты. Война с Англией шла плохо, приходилось требовать с
недовольных грандов все больше и больше денег на военные нужды; при таких
обстоятельствах знать сочла бы вызовом со стороны королевы, если бы та
открыто выказала свое недовольство даме такого ранга, как Каэтана Альба.
Но теперь, когда и гранды были возмущены подарком, она могла не боясь
протестов, поставить на место спесивицу. Донья Мария-Луиза пригласила
вдовствующую герцогиню в Аранхуэс, где в то время находился двор.
Королева приняла Каэтану в своем рабочем кабинете, веселой, светлой
комнате. Стены ее были обтянуты белым атласом, стулья обиты той же
материей. Письменный стол - подарок Людовика XVI, умершего такой страшной
смертью; знаменитый Плювине изготовил его из ценнейшего красного дерева,
Дюпон украсил тончайшей резьбой, покойный король сам смастерил замок
искусной работы. За этим самым столом сидела королева в роскошном летнем
наряде, а напротив нее - Каэтана в глубоком трауре; обе дамы пили лимонад
со льдом.
- Я уже раз вынуждена была просить вас, моя милая, - сказала
Мария-Луиза, - позаботиться о том, чтобы ваше поведение не вызывало
нежелательных разговоров. К сожалению, мой добрый совет был брошен на
ветер, вы не отдали себе отчета, какие нелепые толки вызовет необдуманная
щедрость, с которой вы одарили вашего врача.
Каэтана с наивным удивлением глядела ей прямо в лицо.
- Проще всего было бы, - продолжала Мария-Луиза, - тщательно
расследовать поведение доктора Пераля. Если я упросила короля отказаться
от этой меры, то только ради вас, донья Каэтана. Вернее - я буду
откровенна - не ради вас, а ради тех, кто после вас будет носить имя
герцогов Альба.
- Я ничего не понимаю, Madame, - ответила Каэтана, - понимаю только,
что навлекла на себя немилость вашего величества.
Королева продолжала так, словно Каэтана не сказала ни слова:
- Вы, моя милая, очевидно, не хотите или не умеете беречь честь
благородной фамилии так, как того требует от вас долг. Я вам помогу.
- Я не прошу о помощи, ваше величество, - сказала герцогиня Альба, - и
не желаю ее.
- У вас всегда готов ответ, донья Каэтана, - возразила королева, - но,
видите ли, последнее слово принадлежит мне. - Она отставила бокал с
лимонадом и играла пером, которому дана была власть превратить ее слова в
повеление, не терпящее прекословии. - Итак, - заявила она, - угодно вам
или нет, я постараюсь оградить вас от новых слухов. Я предлагаю вам на
некоторое время покинуть Мадрид, - закончила она и пояснила: - На время
вашего траура.
На время траура! С той самой минуты, как ее призвали в Аранхуэс,
Каэтана ждала, что подвергнется изгнанию. Но что изгнание будет
продолжаться три года - такой срок трау...
