Лион Фейхтвангер. Гойя, или Тяжкий путь познания
страница №22
... толькопростое кольцо, его сыну Хавьеру - небольшую ренту. Зато ее домашний врач
доктор Хоакин Пераль получил полмиллиона реалов да еще усадьбу в Андалусии
и несколько редких картин. Донья Мария-Луиза злилась, что предмет ее
зависти - драгоценности герцогини Альба - достаются слугам и всякой
челяди, а не ей, ибо, вопреки обычаю, Каэтана ничего не отказала их
католическим величествам. Дон Мануэль тоже был разочарован. Он надеялся
выгодно выменять у главного наследника маркиза де Вильябранка кое-какие
картины из галереи герцогини Альба. Теперь эти картины переходили в
собственность противного доктора Пераля, славившегося своей
несговорчивостью.
И королева и первый министр с удовольствием узнали, что дон Луис Мария
маркиз де Вильябранка, ныне четырнадцатый герцог де Альба, оспаривает
завещание. Покойная донья Каэтана была доверчива и неопытна в делах.
Возникло подозрение, что некоторые особенно щедро награжденные лица -
главным образом врач, дуэнья и камеристка Фруэла - выманили у
завещательницы такие несообразно большие суммы нечестным путем.
Скоропостижная смерть герцогини тоже казалась подозрительной.
Предполагали, что алчный врач - страстный коллекционер - хитростью обошел
завещательницу, а затем, чтобы скорее получить наследство, извел ее.
Королева сообразила, что процесс против врача сразу прекратит нелепые
слухи, ставящие ее августейшую особу в связь со смертью Каэтаны. Она
поручила дону Мануэлю лично принять меры к расследованию причины смерти ее
первой статс-дамы, а также дела о завещании.
Был возбужден процесс против доктора Пераля, дуэньи и камеристки Фруэлы
по обвинению в captacion de herencia - присвоении наследства обманным
путем. Обвиняемых подвергли тюремному заключению, на наследство был
наложен арест. Вскоре дознались, что на волю завещательницы было оказано
недопустимое давление. Завещание признали недействительным. Против трех
арестованных велось следствие.
Спорное имущество отошло к основному наследнику. Новый герцог Альба
попросил дона Мануэля выбрать себе из галереи покойной герцогини несколько
картин и принять их как дань благодарности за его хлопоты по
разбирательству дела о наследстве. Правда, некоторые картины, ранее
облюбованные инфантом, исчезли загадочным образом. К донье Марии-Луизе,
соизволившей милостиво позаботиться о выяснении причин таинственной смерти
доньи Каэтаны, новый герцог Альба обратился с почтительнейшей просьбой
благосклонно принять на память о дорогой усопшей кое-какие оставшиеся
после нее драгоценности.
Вскоре многие картины
Каэтаны появились
В галереях Мануэля.
А на шее и на пальцах
Королевы засверкали
Кольца, броши, ожерелья
Из прославленных сокровищ
Герцогини Альба.
27
Друзьям хотелось, чтобы Гойя поговорил с ними о смерти Каэтаны и тем
облегчил себе душу. Но он на это не шел, и они уже стали бояться, как бы
он опять не впал в черную меланхолию. Однако судьба пощадила его.
Мрачно, молчаливо сидел и бродил он между голых стен кинты. Он пытался
представить себе Каэтану. Это ему не удавалось. В памяти сохранилось
только восковое замкнутое лицо умирающей и тяжелый запах, окружавший ее.
Даже напоследок она осталась себе верна и назло не открыла глаз. В месяцы,
предшествовавшие ее внезапной кончине, он как-то примирился с тем
загадочно-жутким, что чуял в ней. Теперь, когда ее не стало, обида и злоба
вновь нахлынули на него.
С достойным видом, надвинув на лоб боливар, опираясь на дорогую трость,
держась по-арагонски прямо, гулял он по своему обширному саду и предавался
мрачным думам. Каэтаны больше нет, совсем нет, он это знал. Он не верил ни
в небо, ни в ад, о которых толкуют попы. Его небо и ад были от мира сего.
Раз Каэтаны нет на земле - ее нет вовсе.
Ничего не осталось от нее, и в этом виноват он. Написанные им портреты
были всего лишь жалкой, ничтожной тенью и ничуть не передавали ее гордой
красоты; даже ремесленный портрет, сделанный Агустином, был ближе к ней.
Искусство его, Франсиско, оказалось бессильным. Пожалуй, вернее всего было
то, что он запечатлел в "Капричос". Но там он запечатлел лишь ее бесовскую
природу, а от ее сияющей, чарующей сущности не осталось и следа: ни в его
рисунках, ни на портретах.
"Мертвые живым глаза открывают", - гласит народная мудрость. Мертвая
Каэтана не открыла ему себя. Он не понимал ее теперь, как не понимал
никогда, как она не понимала его. Ни одной из близких ему женщин не было
так чуждо его искусство, как ей. "Безвкусно и грубо". Может быть, именно
"Капричос" побудили ее изменить решение и убить в утробе зачатого от него
ребенка.
Он старался быть к ней справедливым. Конечно же, она возненавидела его
с первой минуты, но и он возненавидел ее с той минуты, когда впервые
увидел сидящей на возвышении. Никогда он не мог понять ее, не может понять
и теперь. Даже в самые жгучие мгновения страсть сочеталась в нем с
ненавистью. Когда он притворялся спящим, Каэтана говорила ему слова любви;
он же даже мертвой не в силах сказать, что любил ее.
Он плакал над ней и над собой; из глаз его катились жалкие, недостойные
слезы, ничего не смывая: ни любви, ни ненависти.
Подло поносить мертвую, беззащитную. Он перекрестился перед деревянной
статуей пресвятой девы Аточской, той самой, которую Каэтана в их первую
ночь накрыла мантильей, чтобы пречистая не видела ее распутства.
- И оставь ей прегрешения, как мы оставляем должникам нашим, - молился
он; и молитва его тоже была подлой, потому что он-то ей ничего не прощал.
В нем самом было так же пусто, как в кинте. Раньше жизнь его была полна
через край все вновь возникающими желаниями и трудами. А тут ему впервые
стало скучно. Ничто его не соблазняло: никакие развлечения, ни женщины, ни
яства и напитки, ни честолюбие, ни успех, ни даже работа. Самый запах
красок и холста наводил на него тоску.
Он со всем покончил счеты: с искусством, как и с Каэтаной. То, что ему
нужно было сказать, сказано. "Капричос" лежат в своем ларе, готовые и
исчерпанные.
Нет, с Каэтаной не покончено. Ему не давала покоя несправедливость,
которую творили королева и дон Мануэль.
Когда он вспоминал, что доктор и дуэнья заточены в тюрьму, что память
Каэтаны позорят гнусными слухами, его трясло от бешенства. Он один мог
быть несправедлив к покойной, а больше никто.
И с "Капричос" тоже не покончено.
"Искусство теряет смысл, когда оно перестает быть действенным", -
сказал Кинтана. Прятать свой труд от зрителя - это все равно, что женщине
удушить дитя в утробе.
Ему доставляло удовольствие воображать, что произойдет, если он
обнародует "Капричос". Случалось, что отчаянные по своей смелости поступки
действовали на правителей ошеломляюще, парализовали их. Прежнему, молодому
Гойе показалась бы заманчивой именно дерзость этой затеи. А если он сейчас
открыто всему миру выскажет свое мнение об обидчиках Каэтаны, не искупит
ли он этим и собственную вину перед ней? Искупительная жертва на ее
могиле? Что ж, может быть, она, по крайней мере, поймет тогда, чего стоят
"безвкусные" "Капричос", и вместе с мертвой Бригадой будет тщетно ломать
над этим свой мертвый череп.
Конечно, обнародовать "Капричос" неразумно; об этом говорили ему и
другие, да и сам он убедительно доказал себе это. Но неужто же он до такой
степени состарился и кровь у него так остыла, что иначе как разумно,
поступать уже не может? Неужели он превратился в нудного Мигеля? Нет,
трусливо, точно старой бабе, прятать "Капричос" в эрмите недостойно его.
Он оторвал Агустина от работы.
- Я велел запрягать, - сказал он, - ты поедешь со мной. Мы перевезем
сюда "Капричос".
Ошеломленный Агустин посмотрел на него, увидел суровое, полное
решимости лицо и не посмел расспрашивать.
Молча доехали они до калье де Сан-Бернардино, поднялись по лестнице и с
трудом, под удивленными взглядами жильцов, снесли на улицу и в карету
доски, офорты, ларь, а под конец и тяжелый пресс. Много раз поднимались и
спускались они по узким, крутым лестницам, пока не перетащили всего в
карету. Слуга Андрее хотел подсобить, но Гойя сердито отстранил его. На
обратном пути он тоже сидел угрюмо и молча, не спуская глаз с ларя. Потом
с помощью Агустина втащил все в мастерскую в кинте. Там он поставил ларь у
стены, на самом видном месте.
Пришли посетители: герцогиня Осунская, маркиз де Сан-Адриан и другие,
имевшие основания считать себя друзьями Гойи. Франсиско всячески
раззадоривал их любопытство.
- Вам, верно, интересно, что там у меня в ларе, - посмеивался он. -
Вещи стоящие, может, я когда-нибудь вам их покажу.
Из Кадиса тоже явился гость: судовладелец Себастьян Мартинес. Бойко
написал он Гойе: "Мы с вами. Ваше превосходительство, оба понесли большую
утрату. Ее светлость была настоящая знатная дама, дама, не имевшая себе
равных, последний цветок старой Испании". При этом он соболезнующе смотрел
на Гойю.
"Какая жалость, - писал он далее, - что наследство ее светлости
распылено и рассеяно по свету. Многие картины попросту пропали. В том
числе и таинственная нагая Венера кисти Вашего превосходительства, как что
ни прискорбно, исчезла без следа. Есть предложение: нельзя ли
благоговейному почитателю и щедрому знатоку искусства получить хотя бы
копию?"
Гойя прочел, лицо его омрачилось.
- Не надо, не надо, считайте, что я ничего не говорил, - поспешил
сказать сеньор Мартинес и разорвал написанное.
С участием и любопытством оглядывал он голые стены мастерской, при этом
взгляд его то и дело возвращался к ларю. Не вытерпев, он осведомился, над
чем господин первый живописец работал все это время.
После минутного колебания Гойя улыбнулся и удостоил его ответом:
- Мне очень лестно, что такой щедрый и сведущий коллекционер
интересуется моим искусством.
Он достал из ларя несколько листов, сперва из ослиного цикла, затем
офорты из жизни мах. Увидев, с каким пониманием, интересом и волнением
сеньор Мартинес рассматривает офорты, Франсиско решился и показал ему
"Вознесение Каэтаны".
Сеньор Мартинес засопел, захихикал, залился краской.
- Это я хочу приобрести! - воскликнул он. - Все, все, что лежит в ларе,
я хочу приобрести. Продайте мне ларь со всем его содержимым. - Он
захлебывался, заикался, лихорадочно писал, терял терпение, опять
принимался говорить.
- Вы видели мог собрание, дон Франсиско, - говорил и писал он, - и вы
должны признать, что вашему великому произведению место в Каса Мартинес.
Plus ultra! - было девизом Мартинесов. Plus ultra! - девиз и вашего
искусства, дон Франсиско. Вы поднялись выше самого Мурильо! Ваше
превосходительство, продайте мне ларь! Вам не найти покупателя достойней и
почитателя горячее меня.
- Я назвал эти офорты "Капричос", - сказал Франсиско.
- Превосходное наименование, - восторженно подхватил сеньор Мартинес. -
Фантазии господина первого живописца! Великолепно! Босх, Брегель и Калло,
слитые воедино, и все на испанский лад, а значит, необузданнее,
грандиознее.
- Но что, собственно, вы собираетесь покупать? - ласково спросил Гойя.
- Вы пока что видели всего несколько листов. А в ларе их в пять-шесть раз
больше. Нет, в десять раз.
- Покупаю все, - твердил сеньор Мартинес. - Доски, листы и в придачу
самый ларь. Предложение вполне деловое. Назначьте цену, ваше
превосходительство!
Я согласен на любую.
Если речь идет о ваших
Бесподобнейших твореньях.
Я не скуп. Никто на свете
Кроме этих старых бедных
Глаз, не должен видеть это
Чудо. - И ответил Гойя:
"Ладно. Если напечатать
Я решу свои "Капричос"
То один из самых первых
Оттисков я вам отправлю".
"Только самый первый! Боже! -
Заклинал он. - Умоляю
Выслать также доски!" Гойя
Вытолкал не без усилий
Надоедливого гостя
Прочь из кинты.
28
В ту весну пришли тревожные вести об участи дона Гаспара Ховельяноса.
Инфант Мануэль перестал чинить препятствия инквизиции, и дона Гаспара,
пожилого человека, взяли однажды ночью в его поместье; близ Хихона, прямо
из постели. Весь долгий путь до Барселоны еретика вели пешком, связанного,
напоказ всем, затем переправили на остров Мальорку и заточили в темную
монастырскую келью. Ему не давали книг и бумаги, а также запретили общение
с внешним миром.
- Ya es hora - пробил час, - сказал Гойя Агустину. - Надо окончательно
подготовить "Капричос". Ты раздобудешь бумагу, и мы вместе отпечатаем их.
Пожалуй, трехсот оттисков для начала будет достаточно.
Все это время Агустин с тревогой наблюдал, как Франсиско старается
привлечь внимание посетителей к таинственному содержимому ларя.
- Неужто ты надумал?.. - в смятении пролепетал он.
- Тебя это удивляет? - насмешливо спросил Франсиско. А кто прибегал ко
мне в эрмиту и вопил во всю глотку: "Прокис, заплесневел, прогнил"? В ту
пору твой дон Гаспар был только сослан, теперь же он сидит в подземелье,
закованный, без воздуха и без света.
- Ты рехнулся, Франчо! Пожалей хоть нас: не доставляй такой радости
инквизиции, - взмолился Агустин.
- Мы отпечатаем триста экземпляров! - повелительно сказал Гойя. -
Кстати, среди моих друзей найдутся и такие, которые скажут, что это
правильно, что иначе нельзя поступить. Некий Кинтана, например...
- Так я и знал, - простонал Агустин. - Тебе ударил в голову фимиам,
которым Кинтана обкурил тебя в этой дурацкой оде о твоем бессмертии.
- Чихать я хотел на бессмертие! - спокойно возразил Гойя.
- Врешь, подло врешь! - вскипел Агустин.
- Перестань браниться, - с той же небывалой сдержанностью продолжал
Гойя. - Сперва ты по малейшему поводу требуешь, чтобы я своим искусством
служил политике. А теперь велишь мне молчать, когда дона Гаспара того и
гляди замучают до смерти. Все вы, политики и проектисты, одним миром
мазаны. "Ученые умствуют, храбрые действуют".
- Выпустить сейчас "Капричос" из ларя - чистое безумие, - не унимался
Агустин. - Время военное, у инквизиции развязаны руки. Образумься,
Франсиско! Отцеубийца скорее избежит тюрьмы, чем человек, который
опубликует в наше время такие рисунки. Это все равно что покончить с
собой.
- Не смей так говорить! - закричал Гойя. - Я испанец, а испанцы не
кончают с собой.
- И все-таки это самоубийство, - настаивал Агустин. - Ты это сам
понимаешь. И собираешься это сделать не из соображений порядочности и
политики. С тех пор как той женщины не стало, все для тебя потускнело вот
ты и хочешь положить краски погуще, выкинув такую отчаянную штуку. Все
дело в этом. Она одна всему причиной. Даже после смерти она накличет на
тебя беду!
Не на шутку рассердился
Гойя. "Цыц! Заткнись, собака! -
Закричал он. - Коль боишься
Помогать мне, то другого
Я найду". - "Найди, попробуй!
Кто к тебе пойдет? - воскликнул
Агустин. - Лишь я, безумец,
Дурь твою терплю!" И быстро
Вышел. И хотя Франсиско
Услыхать не мог, со всею
Силой хлопнул дверью.
29
Поборов робость, Агустин кинулся к Лусии; ей одной удалось в свое время
отговорить Франсиско от безумной затеи обнародовать "Капричос".
Агустин пожаловался ей, что сеньор де Гойя, должно быть под влиянием
последнего огорчения, все-таки решил отпечатать и опубликовать офорты.
- Ради бога, сеньора, не допустите его до гибели, - умолял Агустин. -
Ведь он гордость Испании!
Пока Агустин изливался так бессвязно и растерянно, Лусия пытливо
вглядывалась в его лицо. Она понимала, что в нем происходит. Он любил ее и
все-таки винил в душе за то, что она погубила его друзей - аббата, Мигеля
и в первую очередь Ховельяноса. Надо полагать, нелегко ему было просить
именно ее.
- Вы верный друг, дон Агустин, и я сделаю все, что в моих силах, -
сказала она.
Лусия догадывалась, почему Франсиско все-таки решил обнародовать
"Капричос". Чтобы встряхнуться и заполнить пустоту, которую оставила его
утрата, ему нужен был азарт крупной и рискованной игры. С другой стороны,
как истый арагонский крестьянин, привыкший сочетать смелость с
осторожностью, он, отправляясь на опасное приключение, не откажется от
протянутого ему надежного оружия.
Она видела возможность оградить его от инквизиции. Но замысел ее
требовал подготовки. Значит, прежде всего нужно удержать Франсиско от
чрезвычайной торопливости.
Лусия отправилась к нему.
- Вы, разумеется, понимаете, как опасно ваше намерение, - сказала она.
- Понимаю, - ответил Гойя.
- Есть способ уменьшить опасность, - заявила она.
- Я не мальчик и сам предпочитаю мешать жар щипцами, а не голыми
руками, - ответил он. - Только нужно иметь под рукой щипцы.
- Ход мирных переговоров в Амьене не вполне отвечает личным интересам
дона Мануэля, - пояснила Лусия, - ему нужно послать туда надежного
человека. Если бы дон Мигель согласился снова работать с доном Мануэлем,
он мог бы принести большую пользу делу прогресса и человеку, который очень
ему дорог.
Гойя внимательно следил за движением ее губ.
- В ближайшее время я устраиваю вечер для самых близких друзей. На нем
будут и дон Мануэль, и Пепа, и, надеюсь, дон Мигель. Могу я рассчитывать
видеть вас и дона Агустина?
- Я обязательно приду, - сказал Гойя и продолжал растроганным тоном: -
Вы всячески стараетесь уберечь меня от последствий моего глупого шага и
даже готовы ради этого вставить несколько новых условий в мирный договор.
- Он широко улыбнулся.
- Сейчас в вас больше лисьего, чем львиного, - тоже улыбаясь, заметила
Лусия.
В политических делах Лусия чувствовала себя как дома, да и
обстоятельства складывались благоприятно. На амьенской конференции, где
Англия, Франция и Испания вели переговоры о мире в Европе, должен был
также решиться-ряд вопросов, которые, как понимала Лусия, затрагивали
самого дона Мануэля. В чаянии высокой награды он всячески отстаивал
интересы папы. Кроме того, ему необходимо было доказать королеве, что он
незаменим, и потому он старался исхлопотать выгодные условия для тех
итальянских государств, где правили ее родственники. Важнее же всего ему
было расширить владения Неаполитанского королевства и вывести оттуда этих
габачо - войска генерала Бонапарта. В случае успеха отпадало препятствие к
браку между неаполитанским престолонаследником и младшей дочерью доньи
Марии-Луизы; а дон Мануэль не делал секрета ни от Пепы, ни от самой Лусии,
что эта инфанта - его дитя, и, конечно, ему очень хотелось надеть
королевский венец на голову родной дочери. Таким образом, собственные
интересы дона Мануэля не всегда совпадали с интересами Испании, а так как
посол Асара, представлявший католического монарха на амьенской
конференции, отнюдь не был другом дона Мануэля, то этому последнему не
мешало иметь там своего человека, который принимал бы близко к сердцу
личные выгоды инфанта. Лусия не сомневалась, что за-согласие поехать в
Амьен представителем дона Мануэля Мигель может потребовать любую плату.
Донья Лусия пригласила Мануэля к себе на вечер и с удовлетворением
заметила, как он просиял, когда она сказала, что ожидает и дона Мигеля.
Сам Мигель немножко поломался, но тоже был рад случаю встретиться с
инфантом.
У доньи Лусии собрался такой же тесный круг друзей, что и в тот вечер,
когда она впервые устроила встречу своей подруги Пепы с доном Мануэлем;
правда, отсутствовал аббат.
Стены гостиной были еще плотнее, чем тогда, сверху донизу увешаны
картинами из собрания Мигеля; среди них находился и портрет доньи Лусии,
написанный Гойей. Лишь в последнее время Мигель до конца с болью осознал
вещую правдивость этого портрета. С проницательностью колдуна Франсиско
угадал не только истинную сущность Лусии, но и ее дальнейшую судьбу, и
теперь живая Лусия полностью слилась с женщиной, изображенной на полотне.
Лицо Мигеля сохраняло обычную ясность и невозмутимость и в этот вечер,
когда ему предстояло при таких благоприятных условиях вновь встретиться с
доном Мануэлем; но на душе у него было смутно. Он твердил себе, что
положительно может почитать себя счастливцем. Благодаря вынужденному
безделью последних месяцев ему удалось изрядно продвинуть, даже почти что
завершить труд всей своей жизни - Словарь художников. Сейчас тут, посреди
дорогих ему сокровищ искусства, сидела его жена, которая по-прежнему была
ему дорога; недоразумения между ними кончились. И если у него отняли
приятную обязанность, оставаясь в тени, руководить судьбами Испании, то
теперь его обидчик, по-видимому, вынужден вновь навязать ему эту
обязанность. И, тем не менее, к радостному ожиданию примешивалось
беспокойство. Почва у него под ногами была поколеблена, и невозмутимая
уверенность докинула его. Правда, он по-прежнему непререкаемым тоном
говорил себе и другим: "Это - хорошо, а то - плохо", - но убежденность
была только в его голосе.
Зато непривычную уверенность и удовлетворение испытывал в этот вечер
Агустин Эстеве. Он не знал замысла Лусии во всех подробностях, но ему было
ясно, что она устроила вечер с намерением помочь Гойе. Большое значение
имело уже то, что Мигель и Мануэль встретятся по-дружески на глазах у
Франсиско. Агустин радовался, что преодолел робость перед доньей Лусией и
в большой мере помог уберечь Франсиско от последствий его глупого шага.
Теперь, когда это удалось, собственное будущее тоже стало казаться ему
светлее. Может, и он еще станет первоклассным художником. Правда, человек
он неповоротливый и тугодум, но именно такие нередко достигают самых
высот. Если же ему и не суждено добраться до вершины, все равно он не
будет сетовать. Он сочтет, что выполнил свое назначение, раз ему
посчастливилось быть по-настоящему полезным Гойе.
Лусия тоже была довольна своим вечером. С тех пор как эти же гости
впервые собрались у нее, с ними произошло немало перемен, и она сама
способствовала этим переменам, а сейчас собиралась еще решительнее
вмешаться в судьбу Испании и в судьбы окружающих ее людей. Жаль, что дон
Дьего не может быть здесь. Он бы вдоволь позабавился, глядя, как Мануэль
сам помогает навеки сберечь для мира образ собственной подлости,
запечатленный в "Капричос".
Мануэль явился с твердым намерением вернуть к себе Мигеля. Князь мира
собирался вновь вытащить на свет божий свой принцип: "Скромный мир лучше
пышных побед". Из Америки опять начнут беспрепятственно приплывать
караваны судов, груженных золотом и серебром. В Испании воцарятся
довольство и ликование, и всю заслугу припишут ему, инфанту Мануэлю. При
таких обстоятельствах он готов был доказать себя великодушным и простить
Мигеля; вдобавок, если Мигель как следует тряхнет амьенское дерево, с него
посыплются еще более роскошные плоды.
Итак, едва поцеловав руку донье Лусии, он бурно устремился к Мигелю,
который стоял в официальной позе, хлопнул его по плечу и даже сделал
попытку его обнять.
- Как я рад, что вижу тебя! - воскликнул он. - Помнится, при нашем
последнем свидании ты наговорил мне всяких неприятных истин, попросту
говоря, грубостей, да и я, помнится, выражался не слишком деликатно. Но я
забыл эту бессмысленную размолвку. Забудь и ты, Мигелито!
Мигель твердо решил держать себя в руках и с этой целью долго читал
своего любимого Макиавелли.
Тем не менее он внутренне ощетинился и сказал натянутым тоном:
- Среди бессмысленных слов, сказанных тогда, была и крупица смысла.
- Ты же сам знаешь, в каком я был трудном положении. С тех пор все
изменилось. Пусть только будет заключен мир, и ты увидишь, как мы по
ставим на место долгополую поповскую братию. Что ты строишь кислую рожу!
Мне нужно послать тебя в Амьен! Ты не смеешь отказать в такой услуге мне и
Испании.
- Я не сомневаюсь, что в настоящее время вы, дон Мануэль, полны
решимости проводить либеральную политику, - ответил Мигель. - Но каков бы
ни был мир, боюсь, что, в конечном счете, он окажется на руку только папе.
Великому инквизитору и двум-трем разбойникам грандам.
Дон Мануэль подавил досаду на строптивость и недоверчивость Мигеля и
заговорил о задуманных им грандиозных преобразованиях. Он упорядочит
течение рек, что предполагалось уже давно; заведет образцовые
земледельческие хозяйства и опытные лаборатории. Подумывает он и об
учреждении еще трех университетов. Нечего и говорить, что он ограничит
цензуру, а то и вовсе упразднит ее.
- Только привези мне выгодный мир, и увидишь, как Испания расцветет под
солнцем просвещения! - восклицал он своим бархатным тенором. Все стали
прислушиваться.
- Превосходные замыслы, - сухо, деловито, с едва уловимой усмешкой
заговорил Мигель. - Боюсь только, что вы, дон Мануэль, не представляете
себе, какое сопротивление вам придется преодолеть. Должно быть, вы
недостаточно осведомлены о том, насколько за последние месяцы обнаглела
святейшая инквизиция. Сейчас уже даже такой человек, как Франсиско Гойя,
не решается обнародовать свои последние замечательные рисунки.
Изумленный Мануэль повернулся к Гойе.
- Это верно, Франсиско? - спросил он.
- А что это за рисунки? - подхватила Пепа.
- Почему же ты скрытничал и не пришел прямо ко мне? - дружески пожурил
Мануэль, обнял Гойю за плечи и подвел к одному из столов. - Ну-ка,
расскажи мне подробно об этих рисунках, - сказал он.
Пепа не преминула подсесть к ним.
Гойя оценил, как ловко Мигель расставил Мануэлю силки, и порадовался,
что опасная затея оборачивается грандиозным фарсом.
Однако радость его была недолговечна. Игриво ткнув его в бок и
подмигивая Пепе, Мануэль заявил:
- Ну-ка, признавайся, любезный: опять написал голую Венеру? - и
осклабился во весь рот.
Гойя припомнил намеки сеньора Мартинеса относительно участи тех двух
картин, которые он в свое время написал в Санлукаре. Теперь ему все стало
ясно. По легкой усмешечке на равнодушном лице Пепы и похотливому выражению
Мануэля нетрудно было догадаться, куда делись обе картины.
Должно быть, их нашли при описи оставшегося после Каэтаны имущества, за
одетой Каэтаной обнаружили нагую, и теперь картина, по всей вероятности,
попала к Мануэлю, который истолковал слова Мигеля в том смысле, что он,
Франсиско, опять нарисовал нечто подобное и потому боится инквизиции.
Он представил себе, как эта парочка, Мануэль с Пепой, стояли перед
картиной и грязным, циничным взглядом ощупывали тело Каэтаны, этим
созерцанием разжигая собственную похоть. Гнев охватил его. Он с трудом
удержался, чтобы не закричать.
Пепа испуганно и злорадно заметила, как омрачилось его лицо. Но Мануэль
по-своему понял его недовольство.
- Да-с, дон Франсиско, мы открыли ваши плутни, - с тяжеловесной
игривостью принялся он подтрунивать над Гойей. - Ох, и ловкач же вы! Сто
очков дадите вперед любому французу. Но не пугайтесь. Картины попали в
руки знатока, и притом достаточно могущественного, чтобы защитить вас от
инквизиции. Обе дамы, та, что "до", и та, что "после", висят в моей
галерее точно так, как они висели в Каса де Аро.
Франсиско с огромным усилием овладел собой и даже чуть не усмехнулся,
подумав о том, что этому скотоподобному болвану придется взять под свою
защиту "Капричос" и самому сколотить помост, на котором будет выставлена
на осмеяние его гнусность. Он, Франсиско, сохранит спокойствие и не
испортит себе сладость затаенной мести.
Пепа восседала во всей своей белоснежной невозмутимой красе, как истая
графиня Кастильофьель. До сих пор она молчала. Но теперь злобное торжество
от того, что Франсиско должен домогаться ее милостей, прорвалось наружу.
- Что это за новые рисунки, дон Франсиско? - благосклонно осведомилась
она. - Я не сомневаюсь, что инфант оградит вас от неприятностей, если вы
их обнародуете.
- Они в том же роде, что и ваша Венера? - загоревшись подхватил дон
Мануэль.
- Нет, - ваша светлость, среди них очень немного эротических рисунков,
- сухо ответил Франсиско.
- Чего же вы тогда опасаетесь? - спросил искренне удивленный и заметно
разочарованный Мануэль.
- Друзья не советуют мне обнародовать офорты потому, что на некоторых
из них изображены привидения в рясах и сутанах, - пояснил Франсиско, - но
в целом, по-моему, цикл очень веселый, я назвал его Капричос.
- И всегда-то вы придумаете что-нибудь необыкновенное, - ввернула Пепа.
- Великому инквизитору не нравится мое искусство, - продолжал Гойя,
пропустив ее замечание мимо ушей.
- Я тоже не нравлюсь господину Рейносо, - громогласно заявил Мануэль. -
Мне пришлось даже отставить из-за него некоторые свои проекты. Но скоро с
этим миндальничаньем будет покончено.
Он встал, оперся руками о стол и с жаром заявил:
- Нашему другу Гойе не долго осталось ждать, скоро ему будет позволено
показать миру свои привидения в рясах. Для этого надо, чтобы ты, Мигель,
привез мне Амьенский договор. Ты меня понял, Франсиско? - оглушительно
рявкнул он глухому.
Франсиско все время пристально следил за его губами.
- Понял, что пробил час - ya es hora, - ответил он.
- Si, senor, - раскатисто смеясь, повторил Мануэль. - Ya es hora!
- Ya es hora, - во весь голос крикнул обрадованный Агустин.
- Нам тоже хочется взглянуть на эти страшные привидения, дон Франсиско,
- заявила Пепа.
- Да, да, меня разбирает любопытство, - подхватил Мануэль" Ударив
Франсиско по плечу, он громогласно объявил: - Запомни, твои привидения и
"Капричос" будут обнародованы, хотя бы они даже малость потрепали красную
мантию самого Великого инквизитора. Я грудью встану на твою защиту, и
тогда посмотрим, кто посмеет к тебе подступиться. Только повремени
немножко, всего месяца два, а то и меньше, пока не будет заключен мир. Вот
кто, при желании, может ускорить его заключение, - добавил он, указывая на
Мигеля.
И к Мигелю потащил он
Гойю. Их обоих обнял.
"Замечательный, сегодня
Вечер! Так давайте выпьем
За успех! Мигель, ты должен
Быть в Амьене. Ты, Франсиско,
Обнародуешь "Капричос",
Всем попам и привиденьям
Вопреки и к вящей славе
Нашего искусства. Я же
Над тобою простираю
Руку друга".
30
В первую минуту, когда Пепа узнала о загадочных обстоятельствах смерти
Каэтаны Альба, она ощутила горькое торжество и собралась было нанести Гойе
сочувственный визит. Однако Лусия несколько раз побывала в эрмите, ее же,
Пепу, Франсиско ни разу не попросил прийти, а графине Кастильофьель не
подобало навязываться.
Позднее Мануэль показал ей те две бесстыдные картины: герцогиню в
вызывающем наряде тореро и скрытую позади нагую герцогиню. Распущенность
Альба и безбожника Франчо привела ее в негодование, тем не менее ее все
время тянуло к этой второй картине, и она часто подолгу опытным глазом
разглядывала тело соперницы. Нет, ей нечего бояться сравнения; никто не
поймет, почему Франчо предпочел ей эту сластолюбивую, бесстыжую ломаку.
На вечере у Лусии Пепе, к великому ее сожалению, не удалось откровенно
побеседовать с Франчо. Но теперь он сам обратился к ней и к Мануэлю с
просьбой помочь в опубликовании его офортов, и, так как заботы об
амьенских переговорах не оставляли Мануэлю свободной минуты, она вызвалась
вместо него посмотреть эти опасные "Капричос".
Пепа отправилась в кинту без предупреждения, сгорая от любопытства и
все-таки чувствуя себя несколько неловко. Когда она сообщила Франсиско о
цели своего визита, он вежливо выслушал ее.
По счастью, дон Агустин отсутствовал. Они снова очутились вдвоем с
Франчо, как в доброе старое время, и он, по всей видимости, был доволен,
что Пепа приехала одна, без Мануэля; на этом основании она сочла уместным
высказать ему по дружбе несколько полезных истин.
- Мне не нравится твой вид, Франчо, - начала она. - Эта несчастная
история дурно отразилась на тебе. Я была очень огорчена, когда узнала. Но
я ведь с самого начала предсказывала, что от твоей герцогини ничего
хорошего для тебя не будет.
Он молчал. Портрет Каэтаны, единственная картина на голых стенах
комнаты, выводил Пепу из себя.
- Портреты ее тебе тоже не удавались, - продолжала она. - Смотри, поза
совсем неестественная. И как она смешно показывает пальцем куда-то вниз.
Так всегда бывало: если между тобой и твоей натурой что-то не ладилось,
портрет тоже получался неудачный.
Гойя выпятил нижнюю губу. Ему опять представилось, как эта глупая и
наглая индюшка вместе со своим болваном покровителем стоят перед нагой
Каэтаной. У него чесались руки схватить ее и спустить с лестницы.
- Насколько я понял, графиня, вы приехали по поручению инфанта
посмотреть мои офорты, - сказал он очень учтиво. Графиня Кастильофьель
почувствовала, что ее одернули.
Франсиско принес "Капричос". Пепа стала смотреть, и он сразу увидел,
что она понимает. Она принялась за цикл ослов-аристократов, и лицо ее
стало надменным. Гойя почуял опасность. Она имела большую власть над
Мануэлем; ей ничего не стоило настроить Мануэля против него, погубить его
и навсегда похоронить "Капричос" в ларе. Однако она сказала только:
- В сущности, ты ужасно дерзок, Франсиско. - Надменное выражение
исчезло с ее красивого лица, она медленно покачивала головой, еле
сдерживая улыбку.
Значит, у него был правильный нюх в свое время, когда он завел с нею
связь.
Большое удовольствие доставил ей рисунок Hasta la muerte - до самой
смерти", на котором изображена старуха, наряжающаяся перед зеркалом.
По-видимому, Пепа узнала в ней королеву. Когда же она узнавала себя в той
или другой жалкой в своем спесивом самодовольстве махе и щеголихе,
то-делала вид, будто не замечает сходства. Зато не преминула показать, что
узнает Альбу.
- К тому же ты и жесток, Франсиско, - заметила она. - Это я тоже знала.
Твои рисунки очень жестоки. Женщинам нелегко с тобой. Должно быть, и ей
было с тобой нелегко. - Она посмотрела на него в упор бесстыдным взглядом
своих зеленых томных глаз, и он ясно понял; хотя женщинам с ним и нелегко,
она не прочь возобновить былое.
В сущности, ему приятно смотреть на нее, как она сидит тут во всем
великолепии своей пышной плоти, и с ее стороны даже благородно быть с ним
заодно против Мануэля.
В нем смутно ожило лениво-безмятежное сладострастие их былых ни к чему
не обязывающих любовных отношений. Неплохо было бы разок подержать в
объятиях эту белотелую, мягкую, пышную, рассудительную и романтичную Пепу.
Но он не верил во вкус разогретых кушаний.
- Это дело прошлое, - неопределенно заметил он; при желании она могла
это отнести к своим словам о его жестокости в отношении Каэтаны.
- Что же ты думаешь делать, Франчо? Пойдешь в монастырь? - спросила она
без всякой видимой связи, участливо, но с явным раздражением.
- Если позволишь, я скоро приду к тебе посмотреть на твоего мальчугана,
- ответил он.
Она снова обратилась к "Капричос", задумчиво разглядывала
многочисленных девушек и женщин. Вот это - Альба, а вот - она сама, а тут
- Лусия и еще многие другие, которых Франчо, очевидно, близко знал или
думал, что знает. И всех их он любил и ненавидел и в них самих и вокруг
них усматривал чертовщину.
Он был великий художник, но в жизни и в людях, а особенно в женщинах,
не смыслил ничего. Удивительно, как он многого не видел и как много видел
такого, чего и не было вовсе. Бедный сумасброд Франчо, надо быть
поласковее к нему, приободрить его.
- Us sont tres interessants, vos Caprices [ваши "Капричос" очень
интересны (фр.)], - похвалила она. - Они займут почетное место среди твоих
шедевров. Скажу больше, они необыкновенны, remarquanles [замечательны
(фр.)]. У меня одно только возражение - в них все преувеличено, они
слишком печальны и пессимистичны. Я тоже пережила немало тяжелого, но,
право же, мир не так уж мрачен, поверь мне, Франчо. Ты сам раньше видел
его не в таком мрачном свете. А ведь тогда ты даже не был первым
живописцем.
"Преувеличено, пессимистично, грубо, безвкусно, - думал он. - Нелегко
мне угодить моими рисунками и живым и мертвым!"
А она думала: "Счастлив он был только со мной. По картинам видно,
каково ему приходилось с другими".
- Она была очень романтична, это надо признать, - сказала Пепа вслух, -
но можно быть романтичной и не сеять кругом несчастья. - И" так как он
молчал, пояснила: - Ведь она буквально на всех навлекла несчастье. Даже
деньги, которые она отказала своему врачу, принесли ему несчастье. И она
не понимала, кто ей враг, а кто друг. Иначе бы она ему ничего не оставила.
Гойя слушал, не все разбирая, и настроен был по-прежнему примирительно.
Со своей точки зрения, Пепа права. Она нередко раздражала его глупой
болтовней, но несчастья она ему не приносила и, когда могла, старалась
помочь.
- Все, что толкуют про доктора Пераля, неверно, - сказал он, -
действительность часто бывает иной, чем измышления твоей красивой
романтической головки.
Пепе было немножко досадно, что он все еще обращается с ней, как с
маленькой дурочкой. Однако ей польстило, что он заговорил о делах, которые
его близко затрагивали. Значит, что-то еще осталось от их прежней дружбы.
- Ну, так что ты скажешь про врача? Убил он ее или нет? - спросила она.
- Пераль виноват столько же, сколько и я, - ответил он горячо и
убежденно. - И ты сделаешь доброе дело, если внушишь это кому следует.
Она была счастлива и горда, что Франсиско впервые в жизни прямо
попросил ее об одолжении.
- А тебе это очень важно, Франсиско? - осведомилась она, глядя ему в
глаза.
- Я думаю, тебе и самой важно спасти невинного, - сухо ответил он.
Она вздохнула.
- Почему ты не хочешь признаться, что я тебе не безразлична? -
пожаловалась она.
- Ты мне не безразлична, - согласился он с легкой насмешкой, но с
оттенком нежности в голосе.
Пепа, уходя, сказала:
"А верхом меня ни разу
Так и не нарисовал ты".
"Хорошо. Я нарисую, -
Он ответил. - Если хочешь.
Но, по-моему, не стоит".
"Что ты! Даже королева
Выглядит верхом неплохо".
"Королева - это верно".
Пепа - жалостливым тоном:
"Ты, как прежде, откровенен,
Франчо". - "Ну так что ж? Ведь это -
Лучшее из доказательств
Нашей дружбы".
31
Сеньор Бермудес пришел к Франсиско проститься.
- Личные выгоды дона Мануэля и королевы мне, пожалуй, удастся соблюсти,
- сказал он другу, - но почетного мира я из Амьена не привезу. Хорошо еще,
если договор будет составлен в дружественном тоне, чтобы хоть престиж наш
не потерпел урона. Мне очень не хочется участвовать в таком невеселом
деле; я иду на это, только чтобы упрочить свое положение при инфанте
Мануэле. Надо же загнать мракобесов назад в их темные норы и постараться,
- тут лицо его просветлело, - чтобы Амьенский мир принес пользу хоть
одному человеку: Франсиско Гойе.
- Твои взгляды на искусство мне не всегда" по душе, - сказал Франсиско.
- Но ты хороший друг. - Он надел на голову шляпу и снял ее перед Мигелем.
Как ты думаешь, сколько времени продлится конференция? - спросил он
немного погодя.
- Никак не больше двух месяцев, - ответил Мигель.
- До тех пор я все закончу не спеша, - прикинул Гойя. - Дня через три
после заключения мира я объявлю об издании "Капричос", а еще через неделю
каждый мадридец получит возможность увидеть их и купить, если у него на
это хватит денег, - весело заключил он.
- Мне бы захотелось посмотреть "Капричос" в окончательном виде, прежде
чем ты их обнародуешь, - осторожно сказал Мигель. - Подожди, пока я
вернусь из Амьена.
- Нет, - коротко ответил Гойя.
- Хотя бы еще раз внимательно пересмотри те, которые изображают Мануэля
и королеву, - попросил Мигель.
- Я пересматривал их тысячу раз, - ответил Гойя. - Когда я писал "Семью
Карлоса", один наш общий знакомый тоже пророчил разные ужасы. На всякий
случай, - лукаво продолжал он, - я напишу во вступительном объяснении, что
"Капричос" не касаются отдельных событий, равно как и определенных лиц.
- Не включай хотя бы ослиного цикла, - настаивал Мигель. Но Франсиско
отверг и эту просьбу.
- Кто смотрит на "Капричос" без всякой задней мысли, тот принимает их
такими, как они есть, - задорно ответил он. - А недобросовестный человек
даже в самом невинном рисунке заподозрит недоброе.
- Не хорохорься, Франсиско! Не натягивай струны! - еще раз попросил
Мигель.
- Спасибо, Мигель, не бойся за меня! - беспечно ответил Гойя. - Не
думай ни о чем, кроме французов. Старайся получше справиться со своим
делом. А я уж как-нибудь справлюсь с моим.
В последующие дни Гойя езде раз продумал, какие Капричос ему исключить,
какие оставить. Он не заботился о том, что может обидеть Мануэля или
Марию-Луизу, не беспокоился о дворе и политике, а только спрашивал себя:
справедлив ли я к Каэтане? И он оставил богохульно-благодатное
"Вознесение", но исключил "Сон о лжи и непостоянстве".
Все сильнее ощущал он "Капричос" как нечто глубоко личное, как дневник
собственной жизни.
Теперь ему не нравилось, что первым поставлен офорт с Гойей, упавшим
головой на стол и окруженным призраками. Этому листу место где-нибудь
подальше, может быть перед второй частью, перед циклом "Привидения"; но
открывать им весь труд в целом никак не годится, на этом офорте сам Гойя
изображен идеализированным, не в меру стройным и молодым. А главное,
негоже и в высшей степени неприлично для Гойи прятать свое лицо на первом
вводном листе офортов. Создатель такого спорного произведения, как
"Капричос", обязан _показать_ свое лицо. Обязан стоять впереди своего
творения, у всех на виду. На первом листе Капричос должен быть с полной
ясностью изображен настоящий Франсиско Гойя. Гойя теперешний, тот, который
утратил Хосефу. Мартина, Каэтану, тот, который погрузился в глубокую,
страшную пучину и вновь выплыл наружу. Тот Гойя, который принудил свою
фантазию подчиниться разуму и рождать не кошмары, а искусство.
У него было много нарисованных и написанных автопортретов. На одном
юный Гойя, стоя в тени, скромно, но уверенно смотрит на могущественного
мецената; на другом изображен Гойя постарше - бойкий, дерзкий, в костюме
тореро, знающий, что ему принадлежит мир; на третьем Гойя - придворный
щеголь и кавалер увивается вокруг Каэтаны; затем еще один Гойя, снова стоя
в тени, но на сей раз с чувством собственного превосходства поглядывает на
королевскую семью; и, наконец, он нарисовал бородатого, впавшего в
отчаяние, одержимого всеми бесами Гойю.
Теперь надо было изобразить сегодняшнего Гоню, того, что прошел тяжкий
путь познания и научился жить в мире с миром, но не покоряться ему.
Он тщательно начесал волосы на уши и долго обдумывал, как ему одеться.
Именно во главе "Капричос" должен стоять представительный, почтенный Гойя,
не фигляр и не шутник, а первый королевский живописец. Он повязал высокий,
доходящий до подбородка галстук, облачился в просторный серый редингот, а
на круглую львиную голову водрузил величественный цилиндр - широкополый
боливар.
В таком виде он принялся рисовать себя в профиль, любопытствуя, что из
этого получится.
Завершив работу, с крайним
Удивленьем посмотрел еж
На рисунок. Разве этот
Старый господин с угрюмой
Миной - он, Франсиско Гоня?
Неужели он так злобна
Наблюдает острым глазом
За людьми?.. Отвисла хмуро
Нижняя губа. Морщины,
Как изломанные стрелы,
Обрамляя рот, застыли.
И надменно под широким
Боливаром поднималась
Львиная его большая
Голова...
Со странный чувством
Он рассматривал рисунок.
Неужели так брюзгливо
Выглядит он? Или это
Подлая, немая старость
Перед ним? И с озлоблением
Долго он смотрел. И все же
Имя подписал: "Франсиско
Гойя-и-Лусьентес, живописец".
А под этим - комментарий:
"Гляньте - важная персона!
На снимите с него шляпу
И откройте этот череп,
И тогда вы с удивленьем
Обнаружите, какие
Там таятся штуки!"
32
В Мадриде звонили все колокола. Уполномоченные католического короля и
его великобританского величества подписали Амьенское соглашение -
воцарился мир. Воцарялось ликование. С нуждой покончено. Снова будут
приплывать корабли из заморских стран. Сокровища обеих Индий плодоносным
дождем прольются на оскудевшую почву Испании. Жизнь станет сплошным
роскошеством.
Гойя не ожидал такого скорого завершения переговоров. Но у него все
было готово. "Капричос" отпечатаны в трехстах экземплярах, вступительное
объяснение написано.
Через неделю после того, как был объявлен мир, в "Diario de Madrid"
["Мадридская газета" (исп.)] появилось извещение о "Капричос". Сеньор
Франсиско де Гойя, гласило извещение, изготовил серию офортов на
фантастические сюжеты: "Asuntos Caprichosas". Из всех странностей и
несуразностей, присущих нашему обществу, из многочисленных предрассудков и
заблуждений, освященных привычкой, невежеством и корыстью, автор отобрал
те, что показались ему наиболее подходящими для фантастических и вместе с
тем поучительных картин. Сеньор де Гойя далек от намерения с насмешкой или
осуждением касаться определенных лиц и событий, его цель - заклеймить
черты типические, пороки и извращения, присущие многим. Означенные
"Капричос" будут выставлены для ознакомления и продажи в лавке сеньора
Фрагола, калье де Десенганьо, 37. Папка содержит 76 офортов. Цена: 1 унция
золота, или 288 реалов.
Калье де Десенганьо была тихая аристократическая улица. Небольшая
уютная лавка сеньора Фрагола была обставлена богато и со вкусом. Там
продавались дорогие духи, тонкие французские ликеры времен Людовика
Пятнадцатого, а то и Четырнадцатого, валансьенские кружева, табакерки,
антикварные книги, статуэтки, китайские безделушки, всякого рода
редкостные, старинные вещицы, а также изящные реликвии, косточки из святых
мощей и тому подобные предметы. Агустин и Кинтана не советовали выставлять
гравюры в этом храме изысканной роскоши. Но Гойя настоял на том, чтобы
"Капричос" были показаны именно здесь как ценная вещь среди других ценных
вещей; пусть в них поначалу видят лишь произведение искусства, а не
средство политической пропаганды. Кроме того, он столько раз бывал в лавке
на калье де Десенганьо с Каэтаной, когда ей хотелось взглянуть на
причудливые и редкостные вещицы, которые пронырливый сеньор Фрагола всегда
умел где-то откопать. Но больше всего Гойю привлекало многозначительное
название улицы. Ибо слово "Desengano" имеет двоякий смысл: оно означает
разочарование, освобождение от чар, отрезвление, а также предостережение,
урок, познание. Калье де Десенганьо - дорога познания - ведь это очень
созвучно "Капричос". Сам Франсиско прошел этот путь из конца в конец,
пусть и другие пройдут его.
Но другие, те, что приходили посмотреть на "Капричос", не извлекали из
них урока, не черпали познания, а если и бывали разочарованы, так лишь
самими офортами. Они недоуменно перелистывали содержимое папки. В газетных
отзывах тоже не было настоящего воодушевления и понимания. И только критик
Антонио Понс восхищался новизной и глубокой содержательностью "Капричос".
Он писал "Пословица говорит: "Вдвоем привидения не увидишь". Гойя опроверг
эту пословицу".
Кинтана, ожидавший, что "Капричос" произведут в городе впечатление
взрыва, был раздосадован. А Гойя - нет. Он знал, что такое произведение не
сразу доходит до тех, кто способен по-настоящему воспринять его. Он не
терял уверенности. И в самом деле, очень скоро интерес к "Капричос"
заметно возрос, и все больше народу стало ходить на калье де Десенганьо.
Очень многие, конечно,
Видели в рисунках Гойи,
Несмотря на комментарий,
Смелую карикатуру
На персон высоких рангов,
Остроумную издевку
Над обрядами.
И шепот,
Щекотавший нервы, всюду
Раздавался. Но все чаще
Появлялись в магазине
Инквизиторы.
33
Внезапно и таинственно перед Гойей вырос один из зеленых гонцов. Он
незаметно явился и так же незаметно исчез. Дрожащими пальцами распечатал
Гойя письмо. Его приглашали на следующий день предстать перед священным
судилищем. Что этим кончится, он знал в глубине души с давних пор, с того
дня, как ему пришлось присутствовать на аутодафе в церкви Сан-Доминго, где
читали приговор Олавиде. Недаром его настойчиво предупреждали много раз. И
все-таки приглашение его как громом поразило.
Он призвал на помощь разум, но Великий инквизитор не пугало, не бука,
его не одолеешь при помощи кисти и резца. Однако у Франсиско было и другое
оружие. Он помнил заверения друзей: раз война кончилась, дон Мануэль без
труда пресечет посягательства инквизиции...
Наперекор этим соображениям, черные волны страха все вновь и вновь
накатывали на Франсиско. Он сидел, сгорбившись, мускулы лица и тела
обмякли, никто не узнал бы в этом трясущемся от страха существе того
самого Гойю, который имел обыкновение горделиво выступать в сером
рединготе и боливаре.
В Мадриде не было никого из друзей. Мигель и Лусия еще не вернулись из
Франции, Мануэль и Пепа находились при дворе, в Эскуриале, а Кинтана - при
Совете по делам Индии в Севилье. Хоть бы поговорить с Агустином и
Хавьером! Но слишком глубоко засела в нем боязнь суровой кары, грозившей
тем, кто нарушит тайну; в нем еще жив был ужас, насквозь пробиравший его в
детстве каждый год, когда оглашался эдикт веры.
Всем он приносит несчастье. Бедный Хавьер, бедный сын! Теперь затравят
и его, загубят ему жизнь.
На другой день он, как подобало, невзрачно одетый, явился в Санта Каса.
Его провели в самую обыкновенную комнату. Пришел судья, спокойный человек
в одежде священнослужителя и в очках, за ним следом явился секретарь. На
столе сразу же оказался ворох документов, в том числе и папка с
"Капричос". Это был один из первых пробных оттисков, изготовленных по его,
Франсиско, требованию. Три из них получил сеньор Мартинес, а два остальных
он отдал герцогине Осунской и Мигелю. Высчитывать и раздумывать, каким
образом инквизиция добыла эту папку, кто его предал, не имело никакого
смысла. Важно было одно - папка лежала здесь на столе. В комнате царила
тишина, такая глубокая и гнетущая, какой Франсиско, при всей своей
глухоте, никогда не ощущал. Судья написал вопросы, передал написанное
секретарю, чтобы тот занес их в протокол, после чего судья протянул их
Гойе. Среди бумаг находилось и вступительно...
