Михаэль Энде. Бесконечная История
страница №7
...нно безразлично восхищение тех, ктопрежде над ним насмехался. Теперь уже нет. Он думал о них чуть ли не с
сочувствием.
В этом лесу, где не было смены времен года, не чередовались дни и ночи,
ощущение времени было совсем другим, не таким, к какому привык Бастиан. И
поэтому он не знал, как долго уже здесь гуляет. Но постепенно его радость от
сознания собственной красоты превратилась во что-то другое: это казалось ему
чем-то само собой разумеющимся. Не то чтобы он стал менее счастлив, просто
ему казалось, что так было всегда.
Это имело свою причину, которую Бастиану суждено было узнать гораздо,
гораздо позже, а сейчас он о ней и не догадывался. Из-за красоты, которая
была ему дарована, он постепенно забывал то, что был когда-то толстым и
кривоногим.
Но даже если бы он что-то об этом и помнил, то был бы не особо
расположен к подобным воспоминаниям. Впрочем, забывание происходило
совершенно незаметно. И когда воспоминание исчезло полностью, Бастиану стало
казаться, что он всегда был таким, как сейчас. И именно поэтому его желание
быть красивым ушло - того, что уже есть, не желают.
Едва он достиг этого, как тут же ощутил некоторую неудовлетворенность,
и в нём проснулось новое желание. Быть только красивым
- это, собственно говоря, ничего не значит! Он хотел быть ещё и
сильным, сильнее всех. Самым сильным на свете!
Гуляя по Ночному Лесу Перелину, он почувствовал голод. Он сорвал
несколько светящихся фруктов причудливой формы и осторожно попробовал,
съедобны ли они. Оказалось, что не только съедобны! Он с удовлетворением
отметил, что они исключительно вкусны: некоторые терпкие, некоторые сладкие,
другие с горчинкой, но все в высшей степени аппетитные. Он срывал их по
дороге, и ел один за другим, и при этом чувствовал, как чудесная сила
разливается по всему телу.
Тем временем мерцающий подлесок вокруг него стал таким густым, что
преградил ему путь со всех сторон. К тому же сверху стали свешиваться лианы
и воздушные корни, переплетаясь вместе с кустарником и образуя непроходимые
дебри. Бастиан пробивал себе дорогу ребром ладони, и заросли рассекались его
рукой, словно ножом-мачете. Сразу за ним брешь смыкалась, будто её и не
было.
Он шел дальше, но стена исполинских деревьев преградила ему путь -
стволы их были вплотную прижаты друг к другу.
Бастиан взялся обеими руками и... раздвинул два ствола! Сразу за ним
они тут же бесшумно сомкнулись.
Бастиан испустил дикий ликующий крик.
Он был хозяином девственного леса!
Некоторое время он развлекался тем, что пробивал себе дорогу сквозь
джунгли, словно слон, услышавший Великий Зов. Его силы не иссякали, и он не
останавливался ни на миг, чтобы перевести дух. У него не кололо в боку,
сердце бешено не колотилось, он даже не вспотел.
Наконец он досыта набушевался, и его охватило желание оглядеть своё
царство, Перелин, с высоты, чтобы узнать, как далеко он уже простирается. Он
посмотрел вверх, примериваясь, поплевал на руки, ухватился за лиану и начал
подниматься легко и просто: рука за рукой, без ног, как видел он у цирковых
артистов. Будто поблекшую картину из памяти давно ушедших дней, он на миг
увидел себя на уроке физкультуры, как он болтается, словно мешок с мукой, на
нижнем конце каната под довольный гогот всего класса. Он усмехнулся. Сейчас
они, конечно, рты бы пораскрывали, если бы его увидели. Они бы гордились
знакомством с ним. Но он бы даже не обращал на них внимания.
Ни разу не передохнув, он, наконец, добрался до ветки, с которой
свисала лиана. Он уселся на ней верхом. Ветка была толщиной с бочку и
светилась изнутри красноватым светом. Бастиан осторожно поднялся на ноги, и,
балансируя, двинулся к стволу. Путь ему вновь преградили густые дебри лиан,
но он без труда проходил сквозь них.
Здесь, наверху, ствол по-прежнему оставался толстым, таким, что его не
смогли бы обхватить и пять человек. До следующей ветки, которая была выше и
отходила от ствола с другой стороны, Бастиан с места дотянуться не мог.
Тогда, спрыгнув, он повис на воздушном корне и раскачивался на нём до тех
пор, пока не ухватился за ветку, совершив ещё один рискованный прыжок.
Оттуда он смог дотянуться и до следующей. Он был уже на очень большой высоте
среди ветвей, не менее ста метров, но мерцающая крона дерева не позволяла
ничего разглядеть внизу.
Только когда он забрался ещё метров на сто выше, кое-где появились
просветы, которые давали круговой обзор. Подниматься было всё труднее,
потому что веток становилось всё меньше. Наконец, почти на самом верху, ему
пришлось остановиться - он больше не нашел, за что ухватиться - был только
голый гладкий ствол, толщиной, правда, всё ещё с телеграфный столб. Бастиан
поднял глаза и увидел, что метров двадцать выше этот ствол, или стебель,
завершается гигантским темно-красным светящимся цветком. Он не знал, как
туда забраться. Но ему нужно было наверх, потому что там, где он стоял, он
оставаться не хотел. Тогда он обхватил ствол и прополз эти последние
двадцать метров, словно акробат. Стебель раскачивался из стороны в сторону и
гнулся, как травинка на ветру. Наконец Бастиан добрался до самого цветка,
который снизу раскрывался, словно тюльпан. Ему удалось просунуть руку между
лепестками. Так у него появилась опора, он раздвинул лепестки и подтянулся
вверх.
Одно мгновение он лежал, не шевелясь, потому что на этот раз всё-таки
немного запыхался. Но он тут же поднялся и посмотрел во все стороны за край
этого красного мерцающего цветка, будто с "вороньего гнезда" на мачте
корабля.
Вид был такой великолепный, что словами не выразить!
Растение, в цветке которого он стоял, было самым высоким во всех
джунглях, и с него он видел очень далеко. Над головой Бастиана по-прежнему
простиралась бархатная тьма, подобная беззвездному ночному небу, но под ним
раскинулись бесконечные вершины Перелина в такой игре красок, что у него
разбежались глаза.
И Бастиан долго стоял, упиваясь этой картиной. Это был его мир! Он его
сотворил! Он был владыкой Перелина.
И вновь над светящимися джунглями пролетел его неистовый крик восторга.
А ночные растения продолжали расти - беззвучно, плавно и неудержимо.
XIV. ГОАБ, РАЗНОЦВЕТНАЯ ПУСТЫНЯ
Бастиан открыл глаза после долгого глубокого сна в мерцающем красном
цветке и увидел, что над ним всё ещё возвышается бархатисто-черный свод
ночного неба. Он потянулся и с радостью ощутил в своем теле чудесную силу.
Вновь с ним незаметно произошла перемена. Желание быть сильным исполнилось.
Он поднялся, посмотрел за край гигантского цветка, и, оглядевшись
вокруг, заметил, что Перелин, по-видимому, постепенно перестает расти.
Ночной Лес уже почти не менялся. Бастиан не знал, что и это связано с
исполнением его желания, и одновременно из памяти у него стерлось
воспоминание о своей слабости и неуклюжести. Он стал красивым и сильным, но
почему-то ему этого недоставало. Теперь ему в этом чудилась даже какая-то
изнеженность. Красота и сила чего-то стоят, только если ты закален и
вынослив, как спартанец. Как Атрейо. Но под этими светящимися цветами, когда
к фруктам достаточно протянуть руку, для выносливости не было повода.
На востоке над кромкой Перелина заиграли первые нежно-перламутровые
краски рассвета. И чем светлее становилось, тем больше блекли
фосфоресцирующие ночные растения.
- Хорошо, - сказал сам себе Бастиан, - а то я уж думал, что день здесь
никогда не настанет.
Он сидел на дне цветка, раздумывая, что бы ему сделать теперь.
Спуститься вниз и снова гулять по округе? Конечно, как владыка Перелина, он
мог бы проложить себе путь там, где ему заблагорассудится. Он мог бы идти
днями, месяцами, а возможно, и годами. Джунгли были такими большими, что ему
не удалось бы из них выбраться. И, хотя ночные растения столь прекрасны,
слишком долго всё это продолжаться не могло. Вот если бы что-нибудь другое,
к примеру, пересечь пустыню - самую большую пустыню Фантазии. Да, этим
действительно можно было бы гордиться!
И в тот же миг он почувствовал, как по всему гигантскому растению
прошла дрожь. Ствол наклонился, раздался хруст и какой-то журчащий шелест.
Бастиану пришлось крепко ухватиться, чтобы не выкатиться из цветка, который
опускался всё ниже и, наконец, принял горизонтальное положение. Вид на
Перелин, который ему теперь открылся, был ужасающим.
Взошло солнце и осветило картину разрушения. От могучих ночных растений
почти ничего не осталось. Гораздо быстрее, чем возникали, они рассыпались
теперь под ярким солнечным светом в прах и превращались в мелкий
разноцветный песок. Лишь кое-где ещё торчали громадные пни, но и они
разваливались, словно башни песчаных крепостей, высохшие на солнце. Из всех
растений устояло только то, в цветке которого сидел Бастиан. Но когда он
попытался удержаться за лепестки цветка, они рассыпались под его рукой и
развеялись по ветру облаком песчинок. Теперь ничто не мешало обзору, и он
увидел, на какой головокружительной высоте находится. Чтобы не разбиться,
ему нужно было поскорее спускаться вниз.
Осторожно, чтобы не вызвать ненужную тряску, он вылез из цветка и сел
верхом на стебель, который согнулся, как удилище. Как только он это сделал,
весь цветок за ним рухнул вниз, рассеявшись в падении облаком красного
песка.
С величайшей осторожностью Бастиан стал двигаться дальше. Кто-нибудь
другой, пожалуй, не вынес бы вида ужасающей пропасти, над которой он сейчас
завис, и, охваченный паникой, разбился бы. Но Бастиан не знал, что такое
головокружение и обладал железными нервами. Он понимал, что одно неловкое
движение - и стебель обломится, и поэтому не мог допустить оплошности. Он
медленно продвигался вперед, и наконец добрался до того места, где ствол
снова выпрямлялся и становился вертикальным. Обхватив его руками, Бастиан
сантиметр за сантиметром стал скользить вниз. Сверху на него сыпались тучи
цветной пыли. Боковых ветвей уже не было, а если где и торчал ещё сучок, он
рассыпался, как только Бастиан пытался на него опереться. Чем ниже, тем
толще становился ствол, и его уже невозможно было обхватить руками. А
Бастиан всё ещё находился очень высоко от земли. Он замер, размышляя, что же
делать дальше.
Однако новая дрожь, охватившая гигантское растение, избавила его от
дальнейших раздумий. То, что ещё оставалось от ствола, сдвинулось и
образовало остроконечную гору, с которой Бастиан скатился кубарем,
перекувырнувшись несколько раз и растянувшись у подножия. Его стало засыпать
цветной пылью, но он выбрался на волю, вытряхнул песок из ушей, из одежды и
пару раз хорошенько сплюнул. Потом огляделся.
Его глазам предстало невиданное зрелище. Повсюду песок пребывал в
медленном, плавном движении. Он струился диковинными потоками и вихрями,
собираясь в холмы и дюны разной высоты и протяженности, но всегда
определенного цвета. Светло-голубой песок устремлялся к светло-голубому
холму, зеленый - к зеленому, а фиолетовый к фиолетовому. Перелин рассыпался,
превращаясь в пустыню, и какую пустыню!
Бастиан забрался на дюну из пурпурно-красного песка и, оглядевшись,
увидел повсюду вокруг себя только холмы всех мыслимых оттенков. У каждой
дюны был свой неповторимый цвет. Ближайшая была ярко-синей, другая
- шафранно-желтой, за ней третья горела ярко-красным, индиго, цвета
зеленого яблока, небесно-голубая, оранжевая, персиковая, бледно-лиловая,
бирюзовая, сиреневая, цвета мха, рубиновая, коричневая, цвета охры и лазури.
И так продолжалось дальше, от горизонта до горизонта, покуда хватало глаз.
Ручьи золотого и серебряного песка бежали между холмами, отделяя один цвет
от другого.
- Это Гоаб, - сказал Бастиан вслух, - Разноцветная Пустыня!
Солнце поднималось всё выше и выше, и жара становилась убийственной.
Воздух над пестрыми дюнами стал сверкать, и Бастиан понял, что на этот раз
попал в действительно сложную ситуацию. Было ясно, что в этой пустыне ему
оставаться нельзя. Если ему не удастся отсюда выбраться, он очень скоро
умрет от жажды.
Он невольно ухватился за Знак Девочки Императрицы у себя на груди в
надежде, что он его выведет. И решительно двинулся в путь.
Он поднимался и спускался с одной дюны на другую. Час за часом он
пробирался вперед, но ничего, кроме дюн, не видел. Менялись только их цвета.
Сказочная сила была ему больше не нужна, потому что пространства пустыни
силой не одолеешь. Воздух колыхался, словно горячее дыхание преисподней, и
дышать им было почти невозможно. Во рту у него пересохло, по лицу струился
пот.
В зените огненным клубящимся шаром стояло солнце. Оно стояло там уже
давно, и казалось, что оно не сдвинется с места. Этот день в пустыне был
таким же долгим, как ночь в Перелине.
Бастиан шел всё дальше и дальше. Глаза его пылали, а язык задубел. Но
он не сдавался. Его тело стало поджарым, а кровь в жилах так загустела, что
с трудом текла. Но Бастиан шел дальше, медленно, шаг за шагом, не торопясь,
но и не останавливаясь, как ходят по пустыням все опытные путешественники.
Он не обращал внимания на муки жажды, которые испытывало его тело. В нём
проснулась железная воля, и теперь ни усталость, ни лишения не могли его
сломить.
Он думал о том, как быстро раньше он падал духом. Он начинал сотни
новых дел и бросал их при малейшей трудности. Он вечно заботился о еде, до
смешного боялся заболеть и страшился боли. Теперь всё это было в далеком
прошлом.
Пересечь Разноцветную Пустыню Гоаб ещё никто никогда не отваживался, да
и после него никто на это не решится.
Вероятно, никто и не узнает об его подвиге.
Эта мысль сильно огорчила Бастиана. Но она не могла его остановить. Всё
говорило о том, что пустыня Гоаб невероятно велика и он никогда не доберется
до её края. Знание того, что, несмотря на всю его выносливость, ему
предстоит погибнуть, его не пугало. Он примет смерть спокойно и с
достоинством, как это принято у охотников племени Атрейо. Но так как никто
не отважится отправиться в эту пустыню, некому будет поведать о гибели
Бастиана. Ни в Фантазии, ни дома. Просто он будет считаться без вести
пропавшим, словно никогда и не был в Фантазии и в пустыне Гоаб.
Пока он шел и думал об этом, ему в голову вдруг пришла идея. Вся
Фантазия была в книге, в которой писал Старик с Блуждающей Горы. Эта книга -
Бесконечная История, которую он сам читал на чердаке. Возможно, и всё то,
что он переживает теперь, там тоже описано. И очень даже может быть, что
кто-то другой однажды это прочтет - а может, читает сейчас, в эту самую
минуту. Значит, вполне возможно дать этому Кому-то знак.
Песчаный холм, на котором стоял в это время Бастиан, был цвета
ультрамарин. За ним, отделенная лишь узкой ложбинкой, была огненно-красная
дюна. Бастиан подошел к ней, обеими руками зачерпнул красного песка и отнес
его на голубой холм. Там он рассыпал его по склону длинной линией. Потом
вернулся обратно, принес ещё красного песка и проделал это несколько раз
подряд. Через некоторое время на синем фоне появились три гигантские красные
буквы:
БББ
С удовлетворением оглядел он дело рук своих. Каждый, кто будет читать
Бесконечную Историю, не сможет не заметить этот знак. Что бы с ним теперь ни
случилось, люди узнают, где он погиб.
Он сел на вершину огненно-красной горы, чтобы немного передохнуть. Три
буквы ярко светились под солнцем пустыни.
Ещё одно воспоминание о себе в человеческом мире стерлось из памяти
Бастиана. Он больше не знал о том, что раньше был чувствительным, иногда
даже плаксивым. Его наполнила гордость за свою выдержку и выносливость. Но
вот уже заявило о себе новое желание.
- Хоть страха у меня и нет, - сказал он по обыкновению самому себе, -
но вот чего мне недостает, так это настоящего мужества. Уметь терпеть
лишения и переносить трудности - великое дело. Но смелость и отвага
- это же совсем другое! Я хотел бы пережить настоящее приключение,
когда потребуется невероятное мужество. Здесь, в пустыне, никого и не
встретишь. А было бы здорово повстречать опасное существо - только не такое
чудовищное, как Играмуль, но ещё опаснее её. Оно должно быть красивым, но
одновременно и самым опасным творением Фантазии. Я бы выступил против него
и...
Бастиан не закончил, потому что в тот же миг почувствовал, как под ним
трясется земля. Это было похоже на раскаты грома, но такие глухие, что их
скорее можно было ощутить, чем услышать.
Бастиан обернулся и увидел вдалеке у горизонта явление, которое
поначалу не смог объяснить. Там промчалось что-то похожее на огненный мяч. С
невероятной скоростью этот мяч описал широкий круг, в центре которого сидел
Бастиан, а потом вдруг пошел прямо на него. В раскаленном мареве все контуры
трепетали, словно язычки пламени, и это создание казалось пляшущим огненным
демоном.
Страх охватил Бастиана, и, не успев опомниться, он мигом распластался в
ложбинке между красной и синей дюной, пытаясь укрыться от бешеного огненного
чудовища. Но тут же он устыдился этого страха и поборол его.
Он схватился за АУРИН у себя на груди и почувствовал, как всё мужество,
о котором он только что мечтал, устремляется в его сердце, наполняет его
доверху.
И тут он снова услышал тот глухой гром, от которого содрогалась земля,
но на этот раз совсем уж близко. Он посмотрел вверх.
На вершине огненно-красной дюны стоял огромный Лев. Он стоял прямо
перед солнцем, и его могучая грива, казалось, охватила львиную морду
огненным венцом. Но эта грива, как и вся шерсть, была не желтой, как обычно
у львов, а такой же огненно-красной, как песок, на котором он стоял.
Лев, казалось, не замечал мальчика, застывшего между дюнами, такого
крошечного по сравнению с ним. Он глядел на красные буквы, которые покрывали
склон соседнего холма. И тут раздался его могучий, грохочущий голос:
- Кто это сделал?
- Я, - сказал Бастиан.
- А что это означает?
- Это моё имя, - ответил Бастиан, - меня зовут Бастиан Бальтазар Букс.
Только теперь Лев направил свой взор на него, и Бастиан почувствовал,
как его окутывает пелена пламени, и сейчас оно сожжет его дотла. Но это
чувство сразу прошло - он выдержал взгляд Льва.
- Я, - сказал могучий зверь, - Граограман, владыка Разноцветной
Пустыни, именуемый также Пестрой Смертью.
Они по-прежнему глядели друг на друга, и Бастиан чувствовал
смертоносную силу львиного взгляда.
Это было похоже на тайное испытание. И в конце концов Лев опустил
глаза. Медленным, величественным шагом он спустился с дюны. Когда он ступил
на ультрамариновый песок, окраска его поменялась, так что шерсть и грива
стали теперь голубыми. Исполинский зверь на миг остановился возле Бастиана,
глядевшего на него, как мышка на кота. И вдруг Граограман улегся, склонив
голову на землю рядом с мальчиком.
- Господин, - сказал он, - я твой слуга и ожидаю твоих повелений!
- Я хочу выбраться из этой пустыни, - сказал Бастиан, - ты можешь меня
вывести?
Граограман встряхнул гривой.
- Это, господин, для меня невозможно.
- Почему?
- Потому что я ношу пустыню с собой.
Бастиан не понял, что имел в виду Лев, и спросил:
- А тут нет других существ, которые могли бы меня отсюда вывести?
-
Как такое возможно, господин? - ответил Граограман. - Ведь там, где я,
не может быть никого живого. Одного моего присутствия достаточно, чтобы на
много миль вокруг превратить даже самых могучих и страшных созданий в кучку
пепла. Недаром меня зовут Пестрой Смертью и Королем Разноцветной Пустыни.
- Ошибаешься, - сказал Бастиан, - не все сгорают в твоих владениях. Я,
например, как видишь, выстоял.
- Потому что на тебе Блеск, господин. АУРИН защищает тебя даже от меня,
самого смертоносного создания Фантазии.
- Ты хочешь сказать, что если бы у меня не было Драгоценности, я бы
тоже превратился в горстку пепла?
- Это так, господин, и это случилось бы, даже если бы я сам об этом
жалел. Ведь ты первый и единственный, кто со мной говорит.
Бастиан взял в руки Знак.
- Спасибо, Лунита! - тихо проговорил он.
Граограман снова встал в полный рост и поглядел сверху вниз на
Бастиана.
- Мне кажется, господин, нам есть, что друг другу поведать. Быть может,
я смогу раскрыть тебе тайны, которых ты не знаешь. А ты, возможно, сумеешь
разгадать загадку моего существования, которая от меня скрыта.
Бастиан кивнул.
- Только, пожалуйста, если можно, мне хотелось бы сначала чего-нибудь
попить. Я очень хочу пить.
- Твой слуга слушает и повинуется, - ответил Граограман. -
Соблаговолишь ли, господин, сесть на мою спину? Я доставлю тебя в мой
дворец, где ты найдешь всё, в чём нуждаешься.
Бастиан вскочил на спину Льва и ухватился обеими руками за гриву - её
пряди полыхали, словно острые языки пламени.
Граограман повернул к нему голову:
- Держись крепче, господин, я быстрый бегун. И ещё об одном попрошу я
тебя, господин: пока ты будешь в моих владениях и со мной вместе, обещай
мне, что ты ни по какой причине, ни на малейшую секунду не снимешь
защищающую тебя Драгоценность!
- Я обещаю тебе это, - сказал Бастиан.
И тогда Лев побежал. Сначала медленно и степенно, потом всё быстрее и
быстрее. Бастиан в изумлении следил за тем, как на каждом новом песчаном
холме шерсть и грива Льва меняют окраску, принимая цвет дюн. Но вот
Граограман помчался громадными прыжками, перелетая с вершины на вершину и
едва касаясь земли своими могучими лапами. Окраска его менялась всё быстрее
и быстрее, пока у Бастиана не зарябило в глазах, и он стал видеть все цвета
одновременно, как будто огромное животное было переливающимся всеми красками
опалом. Бастиану пришлось закрыть глаза. Ветер, жаркий как преисподняя,
свистел у него в ушах и трепал плащ, развевавшийся за спиной. Он ощущал
движение мускулов в теле Льва и чуял дикий, будоражащий запах его густой
гривы. У него вырвался пронзительный торжествующий крик, похожий на клекот
хищной птицы, и Граограман ответил ему рыком, от которого содрогнулась
пустыня. В этот миг они были едины, как ни велика была разница между ними.
Бастиан был в каком-то опьянении и пришел в себя, только когда Граограман
сказал ему:
- Мы прибыли, господин. Не соблаговолишь ли сойти?
Бастиан спрыгнул на песок. Он увидел перед собой черную, рассеченную
трещинами гору - или это были развалины какого-то сооружения? Он не смог бы
сказать точно: вокруг валялись камни, наполовину занесенные цветным песком,
напоминая разрушенные арки, стены, колонны и террасы, все изборожденные
глубокими трещинами и щелями, выветренные так, словно песчаные бури
шлифовали их грани и неровности с незапамятных времен.
- Это, господин, - услышал Бастиан львиный голос, - мой дворец
- и моя могила. Войди, добро пожаловать, первый и единственный гость
Граограмана.
Солнце уже потеряло свою палящую силу и стояло большим бледно-желтым
шаром над горизонтом. Видимо, поездка длилась гораздо дольше, чем показалось
Бастиану. Остатки колонн или пики скал - чем бы это там ни было - уже
отбрасывали длинные тени. Вечерело.
Когда Бастиан проходил вслед за Львом сквозь темную арку, ведущую во
внутренние покои дворца, ему показалось, что поступь Граограмана уже не
такая бодрая, как прежде, она стала тяжелее и медлительнее. Через темный
коридор по разным лестницам, ведущим то вниз, то вверх, они добрались до
большой двери, створки которой, видимо, тоже были из черного скального
камня. Когда Граограман подошел к ней, створки распахнулись сами по себе, а
когда Бастиан зашел внутрь, снова закрылись за ними.
Теперь они стояли в просторном зале или, лучше сказать, в пещере,
освещенной сотнями светильников. Их свет был подобен пестрой игре пламени на
шкуре Граограмана. В середине пещеры пол, выложенный цветной плиткой,
поднимался ступенями к круглой площадке, на которой покоилась черная
каменная глыба. Граограман медленно повернулся к Бастиану: казалось, его
взгляд потух.
- Мой час приближается, господин, - сказал он почти шепотом, - у нас не
осталось времени для разговора. Но не волнуйся и жди дня. То, что случается
всегда, случится и на сей раз. И, может быть, ты мне сможешь сказать,
почему.
Он повернул голову в сторону маленьких дверей в другом конце пещеры.
- Ступай туда, господин, там всё приготовлено для тебя. Эти покои
дожидаются тебя с незапамятных времен.
Бастиан подошел к дверям, но перед тем, как их открыть, ещё раз
обернулся.
Граограман опустился на черную каменную глыбу, и теперь он сам был
черным, как скала. Голосом, который превратился в шепот, он проговорил:
- Послушай, господин, возможно, что до тебя донесутся звуки, которых ты
испугаешься. Но не беспокойся! С тобой ничего не случится, пока на тебе
Знак.
Бастиан кивнул и вошел в двери.
Перед ним была великолепно украшенная комната. Пол был устлан мягкими,
красочными коврами. Стройные колонны, поддерживающие дугообразный свод -
покрыты золотой мозаикой, в которой тысячами бликов отражался огонь
светильников, который и здесь переливался всеми цветами радуги. В углу стоял
широкий диван с мягкими одеялами и всевозможными подушками, а над ним был
натянут полог небесно-голубого шелка. В другом углу в каменном полу был
высечен бассейн, в котором дымилась золотистая сверкающая жидкость. На
низком столике стояли блюда и вазы с кушаньями, графин с рубиново-красным
напитком и золотой кубок.
Бастиан уселся по-турецки возле столика и принялся за еду. Напиток был
терпким и крепким и чудесным образом утолял жажду. Все блюда были ему
совершенно незнакомы. Он бы не смог сказать, были ли это пирожки или крупные
стручки, или орехи. Некоторые были похожи на тыкву или дыню, но вкус был
абсолютно другой - острый и пряный. Всё это возбуждало аппетит и было на
редкость вкусно. Бастиан ел, пока не насытился.
Потом он разделся - не снял только Знак - и спустился в бассейн.
Некоторое время он плескался в светящейся воде, умывался, нырял вглубь и
фыркал, как морж. Он обнаружил забавные бутылочки, которые стояли на краю
бассейна, и решил, что это эссенции для купания. Недолго думая, он налил
понемногу из каждой в воду. По поверхности несколько раз пробежали, слегка
дымясь, зеленые, красные и желтые язычки пламени. Запахло смолой и горькими
травами.
Наконец Бастиан вышел из бассейна, вытерся мягким полотенцем - оно
лежало наготове - и оделся. Причем ему показалось, что свет в светильниках
вдруг стал менее ярким. И тут до него донесся звук, от которого по спине
побежали мурашки: скрежет и треск, будто большая скала разламывается льдом.
Звук этот замирал в стоне, который становился всё тише и тише.
Бастиан вслушивался, и сердце его колотилось. Он вспомнил слова
Граограмана о том, что ему не о чем беспокоиться.
Звук не повторялся. Но тишина была ещё ужаснее. Он должен узнать, что
же случилось!
Он открыл дверцу спальной и заглянул в большую пещеру. Сперва он не
заметил никаких изменений, кроме того, что светильники горели тускло и их
свет стал пульсировать, словно замедляющиеся удары сердца. Лев сидел всё в
той же позе на черной каменной глыбе и, казалось, смотрел на Бастиана.
- Граограман! - тихо окликнул его Бастиан. - Что здесь происходит? Что
это был за звук? Это ты был?
Лев не отвечал и не шевелился, но пока Бастиан шел к нему, следил за
ним глазами.
Бастиан нерешительно протянул руку, чтобы погладить гриву, но едва её
коснулся, в испуге отпрянул. Она была твердой и холодной как лед, словно
черная скала. Такими же на ощупь были и морда, и лапы Граограмана.
Бастиан не знал, что ему делать. Он увидел, что черные каменные створки
большой двери медленно растворились. Только когда он оказался в длинном
темном коридоре и стал подниматься по лестнице, он задал себе вопрос, что
ему, собственно, нужно там, снаружи. Ведь в этой пустыне нет никого, кто бы
мог спасти Граограмана.
Но пустыни там больше не было!
В ночной тьме повсюду что-то мерцало и поблескивало. Миллионы крошечных
ростков прорастали из песчинок, которые снова становились семенами. Перелин,
Ночной Лес, снова начал расти!
Бастиан вдруг догадался, что с этим как-то связано оцепенение
Граограмана.
Он вернулся в пещеру. Свет в светильниках лишь изредка и очень слабо
вздрагивал. Он подошел ко Льву, обвил руками его могучую шею и уткнулся
лицом в его морду.
Теперь и глаза Льва были черными и мертвыми, как скала. Граограман
окаменел. Огонь в светильниках вздрогнул в последний раз, и стало темно, как
в гробу. Бастиан горько заплакал, и каменная морда Льва стала мокрой от его
слёз. Потом он свернулся калачиком между огромными лапами Льва и уснул.
XV. ГРАОГРАМАН, ПЕСТРАЯ СМЕРТЬ
- О, господин! - раздался громыхающий голос Льва. - Ты провел так всю
ночь?
Бастиан приподнялся и протер глаза. Он сидел между лапами Льва, и
Граограман наклонил к нему морду. Во взгляде его было изумление. Его шерсть
всё ещё была черной, как каменная глыба, на которой он сидел, но глаза
сияли. Светильники в пещере зажглись вновь.
- А я...я думал, - запинаясь, пробормотал Бастиан, - ты окаменел.
- Так оно и было, - ответил Лев. - Я умираю каждый раз, когда наступает
ночь, и каждое утро пробуждаюсь вновь.
- Я думал, это навсегда, - пояснил Бастиан.
- Это всякий раз навсегда, - загадочно ответил Граограман.
Он встал, потянулся, и по львиному обыкновению принялся бегать по
пещере туда и обратно. Его огненная шерсть разгоралась всё ярче, отражаясь в
пестрой плитке стен. Вдруг он остановил свой бег и поглядел на мальчика.
- Ты проливал слёзы из-за меня?
Бастиан молча кивнул.
- Тогда, - сказал Лев, - ты не только единственный, кто спал между
лапами Пестрой Смерти, но и единственный, кто когда-либо оплакивал его
смерть.
Бастиан посмотрел на Льва, который снова шагал взад и вперед, и тихо
спросил:
- Ты всегда один?
Лев опять остановился, но на этот раз не смотрел на Бастиана. Он
отвернулся от него и повторил громыхающим голосом:
- Один...
Слово это эхом отозвалось в пещере.
- Моё владение - пустыня - и она моё творение. Куда бы я ни направился,
всё вокруг меня превращается в пустыню. Я ношу её с собой. Я сам из
смертоносного огня. Что же ещё может быть моим уделом, как не вечное
одиночество?
Бастиан в смятении молчал.
- Ты, господин, - продолжал Лев, подойдя к мальчику и глядя ему в лицо
своими пылающими глазами, - раз ты носишь Знак Девочки Императрицы, можешь
ли ты дать мне ответ: почему я должен умирать, когда наступает ночь?
- Чтобы в Разноцветной Пустыне мог вырасти Ночной Лес Перелин,
- сказал Бастиан.
- Перелин? - повторил Лев. - Что это такое?
И тогда Бастиан рассказал о чудесах джунглей из живого света.
Граограман слушал, застыв от изумления, а Бастиан описывал ему разнообразие
и великолепие мерцающих и фосфоресцирующих растений, их неудержимый
беззвучный рост, их сказочную красоту и размеры. Бастиан в восторге
рассказывал, и глаза Граограмана светились всё ярче.
- И всё это, - заключил Бастиан, - возможно, лишь пока ты окаменел. Но
Перелин поглотил бы всё вокруг и задушил бы сам себя, если бы всякий раз не
умирал и не рассыпался в прах, как только ты просыпаешься. Перелин и ты,
Граограман, вы - единое целое.
Граограман долго молчал.
- Господин, - сказал он наконец, - теперь я вижу, что моя смерть дает
жизнь, а жизнь - смерть, и то и другое хорошо. Теперь я понимаю смысл моего
существования. Я благодарю тебя.
Медленно и торжественно он прошел в самый темный угол пещеры. Бастиан
не видел, что он там делал, но до него донесся звон металла. Когда
Граограман вернулся, он нес что-то в пасти, а потом с низким поклоном головы
положил к ногам Бастиана.
Это был меч.
Правда, выглядел он не слишком роскошно. Железные ножны, в которых он
лежал, заржавели, а эфес был словно от игрушечной сабли из куска старого
дерева.
- Ты можешь дать ему имя? - спросил Граограман.
Бастиан задумчиво разглядывал меч.
- Зиканда! - сказал он.
И в тот же миг меч выскочил из ножен и буквально прыгнул ему в руку.
Теперь казалось, что лезвие его из ослепительного света, так что даже
смотреть на него было трудно. Обоюдоострый клинок был легким, как перышко.
- Этот меч, - сказал Граограман, - изначально предназначался тебе.
Потому что только тот может без риска до него дотронуться, кто ездил на моей
спине, кто ел и пил от моего огня и выкупался в нём, как ты. Но принадлежит
он тебе только потому, что ты смог дать ему его истинное имя.
- Зиканда! - прошептал Бастиан, медленно описывая мечом круги в воздухе
и в восхищении глядя на его сверкание. - Это волшебный меч, правда?
- Ни сталь, ни камень, - ответил Граограман, - и ничто в Фантазии не
устоит перед ним. Но ты не должен творить над ним насилие. Что бы тебе ни
грозило, ты должен его использовать только тогда, когда он сам прыгнет тебе
в руку, как сейчас. Он поведет твою руку и своей собственной силой сделает
то, что нужно. Но если ты вытащишь его из ножен по собственной воле, то
принесешь большую беду и себе, и Фантазии. Никогда не забывай об этом.
- Не забуду, - пообещал Бастиан.
Меч вернулся в ножны и теперь опять выглядел невзрачным и старым.
Бастиан опоясался кожаным ремнем, на котором висели ножны.
- А теперь, господин, - предложил Граограман, - давай вместе носиться
по пустыне, если тебе нравится. Забирайся ко мне на спину, мне пора на волю!
Бастиан вскочил на Льва, и тот выбрался наружу. Утреннее солнце
вставало над пустынным горизонтом - Ночной Лес уже давно снова превратился в
цветной песок. И тогда они взвились над дюнами, словно танцующее пламя,
словно раскаленный ураган. Бастиану казалось, что он летит верхом на
пылающей комете сквозь свет и краски. И вновь на него нашло какое-то дикое
опьянение.
Примерно в полдень Граограман вдруг остановился.
- Вот то место, господин, где мы вчера встретились.
Бастиан был ещё немного оглушен бешеной скачкой. Он оглянулся, но не
обнаружил ни ультрамариновой, ни огненно-красной дюны. От его букв и следа
не осталось. Дюны были теперь оливково-зеленого и розового цвета.
- Тут всё совсем другое, - сказал он.
- Да, господин, - ответил Лев, - и так каждый день - всё другое. До сих
пор я не знал почему. Но теперь, когда ты мне рассказал, что Перелин растет
из песка, я и это понял.
- Но как ты узнал, что тут вчерашнее место?
- Я чувствую это, как чувствуют части своего тела. Пустыня - это часть
меня.
Бастиан спустился со спины Граограмана и сел на оливковую вершину. Лев
улегся с ним рядом - теперь он был уже оливкового цвета. Бастиан подпер
голову рукой и задумчиво глядел в сторону горизонта.
- Могу я кое о чем тебя спросить, Граограман? - сказал он после долгого
молчания.
- Твой слуга слушает, - ответил Лев.
- Ты правда всегда здесь был?
- Всегда, - подтвердил Граограман.
- А пустыня Гоаб тоже всегда была?
- Да, и пустыня тоже. Почему ты спрашиваешь?
На некоторое время Бастиан задумался.
- Я не понимаю, - признался он наконец. - Я готов был поспорить, что
она здесь только со вчерашнего утра.
- Почему ты так думаешь, господин?
И тогда Бастиан рассказал ему всё, что пережил с тех пор, как
встретился с Лунитой.
- Это всё так странно, - завершил он свой рассказ. - У меня появляется
какое-нибудь желание, а потом всегда случается именно то, что нужно - и
желание исполняется. Я не сочиняю, поверь мне. Да я бы и не смог. Я бы
никогда не смог выдумать все эти разнообразные ночные растения в Перелине.
Или краски Гоаба, или тебя! Всё это куда великолепнее и куда всамделишней,
чем я мог бы себе представить. И всё-таки, появляется это всё только тогда,
когда я что-нибудь пожелаю.
- Это потому, что ты носишь АУРИН, Блеск, - сказал Лев.
- Нет, я другого не понимаю, - попытался объяснить Бастиан. - Всё это
появляется, когда я что-нибудь пожелаю? Или оно уже было раньше, и я это
просто каким-то образом разгадал?
- И то и другое, - сказал Граограман.
- Но как такое может быть? - воскликнул Бастиан почти нетерпеливо. - Ты
здесь, в Разноцветной Пустыне Гоаб, невесть с каких пор. Комната в твоем
дворце издавна дожидалась меня. Меч Зиканда был предназначен мне с
незапамятных времен - ты же сам сказал!
- Это так, господин.
- Но я, я-то в Фантазии со вчерашней ночи! Значит, всего этого не было,
пока я тут не появился!
- Господин, - ответил Лев спокойно, - разве ты не знаешь, что Фантазия
- это мир историй? История может быть новой, но при этом рассказывать о
древних временах. Прошлое возникает вместе с ней.
- Тогда, выходит, Перелин тоже существовал всегда, - растерянно
проговорил Бастиан.
- С той минуты, когда ты дал ему имя, господин, он стал существовать с
давних пор, - ответил Граограман.
- Ты хочешь сказать, что я его создал?
Лев помолчал, прежде чем ответить.
- Это может сказать тебе только Девочка Императрица. Ты всё получил от
неё.
Он поднялся.
- Господин, пора возвращаться в мой дворец. Солнце клонится к закату, а
путь далек.
Этим вечером Бастиан остался с Граограманом, который снова улегся на
каменной глыбе. Они мало разговаривали друг с другом. Бастиан принес еду и
питье из спальни, где низенький столик снова оказался накрытым будто
невидимой рукой. Он ел, сидя на ступенях перед каменной глыбой.
Когда свет ламп стал меркнуть и пульсировать, как угасающее биение
сердца, Бастиан встал и молча обнял Льва за шею. Грива была твердой и
походила на застывшую лаву. Потом снова раздался тот ужасающий звук, но
Бастиан больше не испытывал страха. И слезы выступили у него на глазах
только от печали, что страдания Граограмана неизбывны. Позднее, уже ночью,
Бастиан снова выбрался наружу и долго смотрел на бесшумный рост светящихся
ночных растений. Потом он вернулся обратно в пещеру и вновь лег спать между
лапами окаменевшего Льва.
Много дней и ночей гостил Бастиан у Пестрой Смерти, и они стали
друзьями. Они проводили часы в диких играх в пустыне. Бастиан прятался между
песчаными дюнами, но Граограман всегда его находил. Они бегали наперегонки,
но Лев был в тысячу раз быстрее. Они даже боролись друг с другом, возились и
кувыркались в своё удовольствие, и здесь Бастиан был равен Льву. И хотя это,
конечно, была только игра, Граограману приходилось напрягать все силы, чтобы
не уступить мальчику. Ни один из них не мог одолеть другого.
Однажды после такой буйной игры Бастиан сел, слегка запыхавшись, и
спросил:
- А мне нельзя остаться у тебя навсегда?
Лев встряхнул гривой.
- Нет, господин.
- Почему нет?
- Здесь только жизнь и смерть, только Перелин и Гоаб, но нет истории.
Ты должен пережить свою историю. Тебе нельзя здесь оставаться.
- Но я же не смогу отсюда выбраться, - сказал Бастиан, - пустыня
слишком велика - из неё невозможно выйти. И ты не можешь меня вывести,
потому что носишь пустыню с собой.
- Дорогу в Фантазии, - сказал Граограман, - ты можешь найти только
благодаря своим желаниям. И идти ты можешь только от одного желания к
другому. То, чего ты не желаешь, для тебя недостижимо. Вот что означают
здесь слова "близко" и "далеко". И недостаточно просто хотеть уйти из
какого-то места. Ты должен стремиться в другое. Ты должен позволить вести
себя твоим желаниям.
- Но я совсем не хочу уходить, - ответил Бастиан.
- Тебе придется найти своё следующее желание, - возразил Граограман
почти строго.
- И если я его найду, - спросил Бастиан, - как же я отсюда уйду?
- Слушай, господин, - тихо сказал Граограман, - в Фантазии есть место,
откуда можно попасть куда угодно и в которое можно прийти отовсюду. Это
место называется Храм Тысячи Дверей. Никто не видел его снаружи, потому что
у него нет внешнего вида. А внутри его находится Лабиринт Дверей. Кто хочет
узнать, что это, тот должен отважиться в него войти.
- Как это сделать, если к нему даже нельзя подойти снаружи?
- Любая дверь, - продолжал Лев, - любая дверь в Фантазии, даже самая
обыкновенная кухонная или амбарная, даже дверца шкафа, в определенный момент
может стать входной дверью в Храм Тысячи Дверей. Пройдет этот миг, и она
снова станет тем, чем была. Поэтому никто не может пройти дважды в одну
дверь. И ни одна из тысячи дверей не ведет обратно туда, откуда ты пришел.
Возврата нет.
- Но, оказавшись внутри, можно из него снова выйти?
- Да, - ответил Лев, - хотя и не так просто, как из обычного здания.
Потому что сквозь Лабиринт Тысячи Дверей тебя может провести только
настоящее желание. Тот, у кого его нет, должен будет блуждать, пока не
узнает, чего он хочет. И иногда это длится очень долго.
- А как найти входную дверь?
- Нужно этого пожелать.
Бастиан долго думал, а потом сказал:
- Странно, что нельзя пожелать просто так, того, что хочешь. Откуда в
нас приходят желания? И вообще, что это такое - желание?
Граограман посмотрел на мальчика с удивлением, но ничего не ответил.
Несколько дней спустя у них снова произошел очень важный разговор.
Бастиан показал Льву надпись на обратной стороне Драгоценности.
- Что бы это значило? - спросил он. - ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ - это же значит,
что я могу делать всё, что мне захочется, не так ли?
Морда Граограмана вдруг стала невероятно серьезной, и глаза его
вспыхнули.
- Нет, - сказал он низким громыхающим голосом, - это значит, что ты
должен следовать своему Истинному Желанию. Нет ничего труднее.
- Моему Истинному Желанию? - удивленно повторил Бастиан. - А что это
такое?
- Это твоя самая глубокая тайна, которая от тебя сокрыта.
- Как же мне её узнать?
- Нужно идти дорогой желаний, от одного к другому, до самого
последнего. Она и приведет тебя к твоему Истинному Желанию.
- Вообще-то мне это не кажется таким уж трудным, - сказал Бастиан.
- Из всех дорог эта самая опасная, - сказал Лев.
- Почему? - спросил Бастиан. - Я не боюсь.
- Не в этом дело, - прогромыхал Граограман, - эта дорога требует
высочайшей правдивости и внимания, потому что нет другой дороги, где так
легко заблудиться - заблудиться навсегда.
- Наверно, оттого, что желания не всегда бывают хорошими, да? -
допытывался Бастиан.
Лев бил хвостом по песку, на котором лежал. Он прижал уши и наморщил
нос, глаза его метали молнии. Бастиан невольно сжался, когда Граограман
сказал голосом, от которого задрожала земля:
- Откуда тебе знать, что такое желания! Откуда тебе знать, что такое
хорошо!
В последующие дни Бастиан много думал обо всём, что ему сказал Пестрая
Смерть. Но некоторые вещи нельзя постичь размышлениями, их нужно испытать на
себе. Поэтому получилось так, что слова Граограмана он вспомнил и начал
понимать лишь много позднее, после того как сам многое пережил.
А сейчас с Бастианом вновь произошло изменение. Ко всем дарованиям,
которые он воспринял после встречи с Лунитой, прибавилось ещё и мужество. И,
как и всякий раз, за это у него было что-то отнято: память о его прежней
боязливости.
И, так как теперь не было ничего, что бы его страшило, в нём начало
сперва незаметно, а потом всё отчетливее вырисовываться новое желание. Он не
хотел больше быть один. Всё же с Пестрой Смертью он был в каком-то смысле
один. Он хотел показать свои способности другим, он хотел, чтобы им
восхищались, он жаждал славы.
И однажды ночью, когда он снова наблюдал за ростом Перелина, он вдруг
почувствовал, что это в последний раз, что пришла пора проститься с красотой
светящегося Ночного Леса. Внутренний голос звал его в путь.
Он бросил последний взгляд на это сверкающее всеми красками
великолепие, потом спустился в пещеру-усыпальницу Граограмана и в темноте
сел на ступени. Он не мог бы сказать, чего он ждет, но он знал, что ложиться
спать ему в эту ночь нельзя. Он всё же немного задремал сидя, но внезапно
проснулся, словно кто-то позвал его по имени.
Дверь, ведущая в спальню, приоткрылась. В темную пещеру из дверной щели
упала длинная полоса красноватого света.
Бастиан встал. Не превратилась ли только что эта дверь во вход Храма
Тысячи Дверей? Он нерешительно подошел к дверной щели и попытался заглянуть
в неё, но ничего не смог разглядеть. А дверь начала медленно закрываться.
Сейчас исчезнет единственная возможность выбраться отсюда!
Он ещё раз обернулся к Граограману, который неподвижно, с мертвыми
каменными глазами сидел на своем возвышении. Полоса света из двери падала
прямо на него.
- Прощай, Граограман, и спасибо за всё! - тихо сказал Бастиан.
- Я приду снова, я обязательно вернусь.
И проскользнул сквозь дверную щель, которая сразу за ним захлопнулась.
Бастиан не знал, что не сдержит своего слова. Много, много времени
спустя от его имени должен прийти посланник и выполнить за него обещание.
Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.
XVI. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОРОД АМАРГАНТ
Пурпуровый свет волнами неторопливо пробегал по стенам и полу
шестиугольной комнаты, похожей на большую пчелиную соту. В каждой второй
стене находилась дверь, а остальные три между дверями были расписаны
странными картинами. Это были фантастические ландшафты и создания: то ли
растения, то ли звери. Через одну дверь Бастиан вошел сюда, а две другие
находились от него справа и слева. По форме они были совершенно одинаковы,
но левая была черной, а правая - белой. Бастиан выбрал белую.
Следующая комната была освещена желтоватым светом. Стены были
расположены так же. Здесь картины изображали всевозможные приспособления: то
ли инструменты, то ли оружие - в которых Бастиан ничего не понял. Обе двери,
ведущие налево и направо, были одинакового желтого цвета, но левая была
высокой и узкой, а правая - наоборот, низкой и широкой. Бастиан прошел через
левую.
Комната, в которую он попал теперь, тоже была шестиугольная, как и две
первые, но освещалась синеватым светом. На стенах был изображен
переплетенный орнамент, а может, и буквы неведомого алфавита. Двери были
одинаковой формы, но сделаны из разных материалов: одна - из дерева, другая
- из металла. Бастиан выбрал деревянную.
Невозможно описать все двери и комнаты, через которые прошел Бастиан во
время своего путешествия по Храму Тысячи Дверей. Были двери, которые
походили на большие замочные скважины, и другие, напоминавшие вход в пещеру,
были золотые и ржавые двери, с мягкой обивкой и утыканные гвоздями, тонкие,
как лист бумаги и толстые, как у сейфа, была дверь, похожая на рот великана,
и другая, которая откидывалась, будто подъемный мост, была дверь, походившая
на гигантское ухо, и дверь из пряника, была дверь, по форме напоминающая
печную заслонку, и дверь, у которой нужно было расстегивать пуговицы. Всякий
раз двери, ведущие из комнаты, имели между собой что-то общее - форму,
материал, размеры, цвет - но и что-то, что их основательно различало.
Бастиан уже много раз переходил из одной шестиугольной комнаты в
другую. Каждое решение, которое он принимал, вело его к новому решению, за
которым, в свою очередь, следовало другое. Но все эти решения ничего не
меняли, и он по-прежнему оставался в Храме Тысячи Дверей - и остался бы в
нём навсегда. Пока он шел - всё дальше и дальше - он начал размышлять, с чем
это может быть связано. Его желания хватило на то, чтобы привести его в
Лабиринт, но, очевидно, его было недостаточно, чтобы найти путь отсюда. Он
жаждал общества. Но теперь ему стало понятно, что под этим он не представлял
ничего конкретного. И какую бы дверь он ни выбирал - из стекла или плетеную,
это ничуть не помогало ему определиться. До сих пор он делал выбор по своей
прихоти, особо не раздумывая. Собственно, всякий раз он с тем же успехом мог
бы выбрать и другую дверь. Но так ему никогда отсюда не выбраться.
Он стоял в комнате, освещенной зеленоватым светом. Три из шести её стен
были расписаны облаками. Дверь слева была из белого перламутра, а справа -
из черного дерева. И вдруг он понял, чего желает: Атрейо!
Перламутровая дверь напоминала Бастиану Дракона Счастья Фалькора - его
чешуя блестела, словно белый перламутр - поэтому он её и выбрал.
В следующей комнате одна дверь была сплетена из травы, а другая сделана
из железных решеток. Бастиан выбрал ту, что из травы, потому что подумал о
Травяном Море, родине Атрейо.
В следующей комнате он оказался перед дверьми, которые различались
только тем, что одна была из кожи, а другая - из войлока. Бастиан, конечно,
прошел в кожаную. Он снова стоял перед двумя дверьми, и здесь ему пришлось
поразмыслить. Одна была пурпурно-красной, другая - оливково-зеленой. Атрейо
был зеленокожим, а плащ носил из шерсти пурпурных буйволов. На
оливково-зеленой двери белой краской было начертано несколько простых
знаков, таких же, какие были у Атрейо на лбу и щеках, когда к нему пришел
старый Цейрон. Такие же знаки были и на пурпурно-красной двери, но о том,
что на плаще Атрейо были начертаны знаки, Бастиан не знал. Так что, должно
быть, за той дверью был путь к кому-то другому, но не к Атрейо.
Бастиан открыл оливково-зеленую дверь - и оказался на воле!
К своему удивлению, он попал не в Травяное Море, а в светлый весенний
лес. Солнечные лучи проникали сквозь молодую листву, и пятна света и тени
играли на мху под ногами. Пахло землей и грибами, а теплый воздух был
наполнен птичьим щебетом.
Бастиан повернулся и увидел, что только что вышел из небольшой лесной
часовни. Значит, сейчас эта дверь стала выходом из Храма Тысячи Дверей.
Бастиан открыл её ещё раз, но увидел перед собой лишь маленькое тесное
помещение часовни. Крыша держалась на нескольких прогнивших балках, а стены
поросли мхом.
Бастиан двинулся в путь - пока не зная, куда. Он не сомневался, что
ран...
