Радое Доманович. Страдия
страница №2
... Государственный деятель Симон и врач Мирон!..Прочитав несколько газет (почти в каждой из них была обширная биография
знаменитого врача-патриота), я решил пойти к министру сельского хозяйства.
Господин министр — пожилой, маленький, тщедушный, седеющий человечек в
очках — встретил меня любезнее, чем я мог ожидать. Он предложил мне сесть
поближе к его столу, а сам занял свое обычное место за столом, заваленным
старинными книгами с пожелтевшими страницами и потрепанными обложками, и
сказал:
— Спешу похвастаться. Вы и представить себе не можете, как я доволен.
Вообразите только, что я открыл!
— Видимо, какой-нибудь способ усовершенствования сельского хозяйства?
— Э, нет! Какое там хозяйство! Хозяйство усовершенствовано хорошими
законами *. Об этом и думать больше нечего.
Я умолк, не зная, что сказать, когда он с добродушной, блаженной
улыбкой спросил меня, показывая на старую книжищу:
— Как вы думаете, что это за произведение?
Я притворился будто что-то припоминаю, а он вновь блаженно заулыбался.
— "Илиада" Гомера!.. Но очень, очень... редкое издание!.. --
проговорил он, смакуя каждое слово и с любопытством следя за тем, насколько
это поразит меня.
И я действительно был поражен, хоть и совсем по другой причине; однако
я сделал вид, что меня удивила именно эта редкостная вещь.
— Замечательно!
— Ну, а если я еще добавлю, что это уникальное издание!
— Да, это великолепно! — восторженно воскликнул я и принялся
рассматривать книгу, воем своим видом показывая, что глубоко тронут и
заинтересован этой редкостью.
Разными вопросами мне насилу удалось отвлечь его от этого Гомера, о
котором я никогда не слышал ни слова.
— Осмелюсь спросить, господин министр, о каких полезных законах по
хозяйству вы упоминали?
— Это, можно сказать, классические законы. Поверьте, ни одна страна не
тратит на подъем хозяйства столько, сколько наша.
— Так и должно быть, — сказал я, — это важнейшая основа прогресса
любой страны.
— Именно это я и имел в виду, когда добивался чтобы были созданы
лучшие законы и на подъем сельского хозяйства' и промышленности выделен как
можно больший бюджет.
— Каков же этот бюджет, разрешите узнать?
— В прошлом году, при другом составе министерства, бюджет был меньше,
но я великими заботами и трудом сумел довести его до пяти миллионов.
— Достаточно для вашей страны?
— Да, вполне... К тому же, видите ли, в закон внесен и такой пункт:
"Зерновые и вообще посевы должны хорошо вызревать и в возможно большем
количестве".
— Это полезный закон.
Министр самодовольно улыбнулся и продолжал:
— Я распределил чиновников своего министерства таким образом, чтобы в
каждом селе было сельскохозяйственное управление из пяти чиновников во главе
с управляющим; в каждом уездном центре — управляющий с большим числом
чиновников, а над ними — управляющий округа. Таковых у нас двадцать — по
количеству округов в стране. Окружной управляющий со своими чиновниками
осуществляет всесторонний контроль: следит за тем, как остальные чиновники
выполняют свои обязанности, и влияет на улучшение хозяйства во всем округе.
Через него министерство (в нем двадцать отделений, каждое из которых,
возглавляемое шефом, представлено большим количеством чиновников)
осуществляет связь со всем округом. Шефы отделений министерства состоят в
переписке с окружными управляющими и через личных секретарей ставят обо всем
в известность министра.
— Колоссальный аппарат! — вставил я.
— Очень большой. По количеству зарегистрированных документов наше
министерство на первом месте. Чиновники и головы не поднимают от бумаг.
Немного помолчав, министр продолжал:
— Я постарался, чтобы в каждом селе была хорошая читальня, где имелись
бы полезные книги по лесоводству, полеводству, скотоводству, пчеловодству и
другим отраслям сельского хозяйства.
— Крестьяне, конечно, читают охотно?
— Это такая же обязанность, как и военная. Каждый трудоспособный
крестьянин должен провести в читальне два часа до полудня и два часа после
полудня, где он читает сам или, если он -неграмотен, читают ему; кроме того,
чиновники читают им лекции о современных рациональных способах обработки
земли.
— Так им же некогда работать в поле!
— Э, видите ли, так кажется только сначала. Это новый способ, и с
первого взгляда он может показаться спорным и даже непригодным. Благотворное
влияние этой крупной реформы выявится впоследствии. По моему глубокому
убеждению, самое главное — внедрить теорию, а тогда все пойдет гладко,
время, потраченное на изучение теории, окупится с лихвой. Необходимо, сударь
мой, иметь прочную основу, крепкий фундамент, а тогда уже строить здание! --
закончил министр и вытер со лба проступивший от возбуждения пот.
— Полностью одобряю ваши гениальные взгляды на хозяйство! — горячо
сказал я.
— Исходя из этого, я и распределил пять миллионов динаров: два
миллиона на чиновников, миллион — гонорары авторам сельскохозяйственных
учебников, миллион — на основание библиотек и миллион — на командировки
чиновникам. Вот вам и все пять.
— Удивительно!.. И на библиотеки вы тратите достаточно.
— Недавно, кроме того, я отдал распоряжение добавить к
сельскохозяйственным книгам еще и учебники по греческому и латинскому
языкам, дабы, изучая после полевых работ классические языки, крестьяне могли
облагораживаться. В любой читальне имеются Гомер, Тацит, Патеркул и многие
другие прекрасные произведения классической литературы.
— Превосходно! — воскликнул я, разведя руками, и тут же встал,
попрощался с господином министром и вышел, так как от этих великих реформ,
которых я никак не мог понять, у меня просто голова вспухла.
Министр финансов, хотя и сказал, что очень занят, принял меня сразу же,
как только я пришел к нему.
— Вы явились весьма кстати, сударь, я хоть немного отдохну. Работал
так, что прямо в глазах потемнело! — сказал министр и посмотрел на меня
усталым, помутившимся взглядом.
— Да, нелегко вам при таком размахе работы. Вы несомненно обдумывали
какой-нибудь важный финансовый вопрос? — заметил я.
— Вас-то, я уверен, во всяком случае, заинтересует полемика, которую я
веду с господином министром строительства по одному весьма важному вопросу.
С утра я трудился над этим целых три часа. Полагаю, что смогу защитить
правое дело... Сейчас покажу вам статью, подготовленную мной к печати.
Мне не терпелось познакомиться со знаменитой статьей и одновременно
узнать, из-за чего ведется столь важная и отчаянная борьба между министром
финансов и министром строительства. Министр с достоинством взял в руки
рукопись, откашлялся и торжественно прочел заголовок:
— "Еще несколько слов к вопросу: "Где проходила в древние времена
южная граница нашей страны".
— Да, но ведь это, кажется, историческая работа?
— Историческая, — отвечал министр, несколько удивленный таким
неожиданным вопросом, и посмотрел на меня поверх очков тупым, усталым
взглядом.
— Вы занимаетесь историей? '
— Я?! — раздраженно переспросил министр. — Этой наукой я занимаюсь
вот уже почти тридцать лет и, не хвалясь скажу, с успехом, — внушительно
произнес он, глядя на меня с укоризной.
— Я очень ценю историю и людей, целиком посвящающих себя этой
действительно важной науке, — сказал я почтительно, чтобы хоть как-то
загладить свою недавнюю бестактность.
— Не только важная, сударь мой, но и самая важная! — восторженно
объявил министр, окидывая меня значительным и испытующим взглядом.
— Совершенно с вами согласен!
— Вы только вообразите, — продолжал министр, — какой был бы причинен
вред, если бы по вопросу о границе нашей страны утвердилось, скажем, мнение
моего коллеги, министра строительства.
— Он тоже историк? — спросил я.
— Какой он историк! Своей деятельностью в этой научной области он
приносит лишь вред. Достаточно познакомиться с его взглядами по вопросу о
старой границы нашей страны, и вам сразу станет ясно его невежество и даже,
если хотите, предательство интересов родины.
— А что он доказывает, простите за любопытство? — вновь задал я
вопрос.
— Ничего он не доказывает, сударь мой! Жалкое это доказательство, если
он говорит, что южная граница проходила в старину севернее города Крадии;
это преступно, ибо наши враги со спокойной совестью смогут предъявить права
на земли выше Крадии. Вы представляете, какой он наносит этим вред нашей
многострадальной родине? — воскликнул министр срывающимся от справедливого
гнева и боли голосом.
— Неизмеримый вред! — подтвердил я с таким волнением, словно
катастрофа из-за невежества и тупости министра строительства уже обрушилась
на страну.
— Так я этот вопрос не оставлю, сударь, не имею права оставить, как
сын своей дорогой родины. Я поставлю его перед Народным собранием, пусть оно
вынесет свое решение, обязательное для каждого гражданина нашего
государства. В противном случае подам в отставку, так как это уже второе
серьезное столкновение с министром строительства.
— А разве Скупщина может выносить решения и по научным вопросам?
— Почему бы и нет? Скупщина полномочна по любому вопросу выносить
решения, обязательные для каждого как закон. Вчера, например, один гражданин
обратился в Скупщину с просьбой считать день его рождения на пять лет раньше
действительного.
— Да как же это возможно? — невольно вырвалось у меня.
— Очень даже. Он родился, допустим, в семьдесят четвертом году, а
Скупщина утвердит день его рождения... в шестьдесят девятом году.
— Вот чудеса! А зачем ему это?
— Ему-то необходимо, ведь только при этом условии он сможет выставить
свою кандидатуру в депутаты на освободившееся место, а он человек наш и
энергично будет помогать укреплению политического положения.
Потрясенный, я не мог вымолвить ни слова. Заметив это, министр
проговорил:
— Вас это как будто удивляет. Такие и подобные им случаи у нас не
редки. Скупщина, например, исполнила просьбу одной дамы провозгласить ее на
десять лет моложе *. Другая дама подала прошение * о том, чтобы Народное
собрание авторитетно подтвердило, будто она, состоя в браке со своим мужем,
родила двоих детей, которые должны явиться законными наследниками ее мужа,
человека очень богатого. И, так как у нее были весьма влиятельные друзья,
Скупщина поддержала ее наивную и благородную просьбу и провозгласила ее
матерью двоих детей.
— А где же дети?
— Какие дети?
— Да те самые, о которых вы говорите?
— Так ведь детей-то нет, понимаете, но благодаря решению Скупщины
считается, что эта дама имеет двоих детей, из-за чего прекратились ее
недоразумения с мужем.
— Что-то я не понимаю,-- заметил я, хотя это и было явно невежливо.
— Как не понимаете?.. Все очень просто. У богатого торговца, мужа
дамы, о которой идет речь, не было от нее детей. Ясно?
— Ясно.
— Отлично, теперь смотрите дальше: так как он очень богат, то хотел
иметь детей, которые наследовали бы его большое состояние, а детей не было;
это и явилось причиной разлада между ним и его женой. Вот тогда она. как я
вам уже говорил, и обратилась в Скупщину с просьбой, которую та нашла
возможным удовлетворить.
— А сам богатый торговец доволен таким решением Народного собрания?
— Разумеется, доволен. Теперь он совершенно успокоился и очень любит
свою жену.
Так и протекала наша беседа; господин министр толковал о всевозможных
вещах, но ни единым словом не коснулся финансовых вопросов.
Под конец я осмелился учтивейше спросить:
— Господин министр, хорошо ли упорядочены у вас финансы?
— Превосходно! — убежденно заявил он и тут же добавил: — Главное --
хорошо составить бюджет, тогда все будет легко и просто.
— Каков же годичный бюджет вашей страны?
— Свыше восьмидесяти миллионов. И вот как он распределен: бывшим
министрам, и на пенсии и в запасе, — тридцать миллионов; на увеличение
количества орденов-- десять миллионов, на воспитание бережливости в
народе--пять миллионов...
— Извините, что я прерываю вас, господин министр... Не понимаю, что
это за статья — пять миллионов на воспитание бережливости.
— Э, видите ли, сударь, неоспоримо, что самое главное в финансовом
вопросе — это экономия. Такой статьи нет во всем мире, но нас нужда выучила
— тяжелое финансовое положение в государстве вынуждает нас ежегодно
жертвовать солидную сумму, чтобы хоть чем-то помочь народу, облегчить его
положение. Во всяком случае, теперь дела улучшаются, недаром же авторам книг
о введении экономии выдан целый миллион. Я и сам намерен написать на благо
народа книгу: "Народная экономия в Древние времена", а сын мой уже сейчас
пишет труд: "Влияние экономии на культурный прогресс народа"; дочь моя,
выпустившая два рассказа, в которых народу популярно объяснено, как надо
экономить, теперь пишет третий: "Расточительная Любица и бережливая Мица".
— Хороший рассказ, надо полагать?!
— Очень хороший, в нем рассказывается как из-за любви гибнет Любица, а
всегда отличавшаяся бережливостью Мица выходит замуж за крупного богача.
"Бережливого и бог бережет" — заканчивается рассказ.
— Все это окажет самое благотворное влияние на народ! — возликовал я.
— Безусловно, — согласился господин министр, — большое и
значительное влияние. С тех пор как введена экономия, моя дочь, например,
скопила себе в приданое сто тысяч.
— Так это самая важная статья в государственном бюджете, — заметил я.
— Да, но труднее всего было додуматься до этого! Остальные статьи
бюджета существовали и раньше, до меня. Например, на народные гулянья --
пять миллионов, на секретные правительственные расходы — десять миллионов,
на тайную полицию — пять миллионов, 'на утверждение правительства и
удержание его у власти — пять миллионов, на представительство членов
правительства — полмиллиона. В этих, как и в других, случаях мы очень
бережливы. А затем идет все остальное, менее важное.
— А на просвещение, армию и чиновничество?
— Да, вы правы, и на это, кроме просвещения, ухолит около сорока
миллионов, но это включено в постоянный годичный дефицит.
— А просвещение?
— Просвещение? О, оно относится, конечно, к статье непредвиденных
расходов.
— Чем же вы покрываете такой большой дефицит?
— Ничем. Чем мы можем его покрыть? Он составляет долг. Как только
наберется значительная сумма, мы делаем внешний заем, и так снова и снова.
Но, с другой стороны, по некоторым статьям бюджета мы стараемся создать
излишек. Я вот в своем министерстве начал вводить экономию, энергично
действуют и другие мои коллеги. Экономия, я вам скажу, — основа
благосостояния любой страны. В интересах экономии я уволил вчера одного
служителя, что даст нам до восьмисот динаров в год.
— Вы правильно поступили!
— Надо, сударь, всегда заботиться о благе народном. Служитель плачет,
молит взять его обратно, и неплохой ведь он, бедняга, но нельзя — значит
нельзя, раз того требуют интересы нашей дорогой родины. "Я согласен,
говорит, и на половинное жалованье". — "Нельзя, говорю, хоть я и министр,
деньги-то не мои, а народные, кровью добытые, и я обязан учитывать каждый
грош". Сами посудите, сударь, могу ли я на ветер выбрасывать государственных
восемьсот динаров? — заключил министр, ожидая моего одобрения.
— Совершенно верно!
— Недавно вот из средств на секретные расходы одному члену
правительства была выдана значительная сумма на лечение жены, так, если не
дорожить каждым грошом, сможет ли народ все оплатить?
— А каковы доходы государства, господин министр? Это важно, я полагаю?
— Хм, как раз и неважно!.. Как вам сказать? Право', я и сам не уяснил
еще, каковы доходы. Читал я что-то в одной иностранной газете, но насколько
там все точно, не знаю. Во всяком случае, доходов за глаза достаточно! — с
апломбом специалиста заявил министр.
Этот приятный и весьма важный разговор прервал служитель; войдя в
кабинет, он доложил, что делегация чиновников хочет посетить господина
министра.
— Пусть немного подождут! — сказал служителю министр и обернулся ко
мне:
— Поверите ли, за эти два-три дня я до того устал от этих бесконечных
приемов, что просто голова кругом идет. Едва вот урвал минутку для приятной
беседы с вами!
— И все по делу приходят?
— Была у меня, знаете, на ноге большая мозоль, дня четыре тому назад я
ее оперировал, и операция, слава богу, прошла очень удачно. В связи с этим
чиновники во главе со* своими шефами приходят поздравить меня и выразить
свою радость по поводу благополучно произведенной операции.
Я извинился перед господином министром за то. что отнял у него время,
и, дабы больше не мешать ему, вежливо попрощался с ним и покинул
министерский кабинет.
И в самом деле, о мозоли министра финансов во всех газетах были свежие
сообщения:
"Вчера в четыре часа пополудни делегация чиновников ведомства во главе
с шефом посетила господина министра финансов и поздравила его, выразив свою
радость по поводу благополучной операции мозоли. Воспользовавшись
любезностью господина министра, соблаговолившего принять их, господин шеф от
имени всех чиновников своего ведомства произнес прочувственную речь, после
которой господин министр поблагодарил всех за редкое внимание и душевность".
На улицах опять было полно народу и стоял такой шум, что хоть уши
затыкай.
"Куда это валит такая пропасть народу? Что опять случилось? Опять, что
ли, какая-нибудь делегация?" — размышлял я, с удивлением глядя на
многолюдную разношерстную толпу и, обратившись к первому попавшемуся
человеку, спросил:
— Куда спешит народ?
Человек окинул меня сердитый, уничтожающим взглядом, видимо глубоко
оскорбленный моим глупым вопросом, и повернулся ко мне спиной.
Я спросил второго, третьего, но лишь презрительное молчание было мне
ответом.
Наконец, я наткнулся на человека, с которым познакомился в связи с
основанием одной патриотической газеты (в этой стране ежедневно возникало по
нескольку газет).
— Куда спешит народ? — задал я тот же вопрос, а сам дрожу, не
получилось бы и с этим известным патриотом такого же конфуза для меня, как и
с остальными.
— Позор! — прошипел он презрительно — от досады и гнева у него
сдавило горло.
Я смутился и едва мог пробормотать:
— Извините меня, я не хотел вас оскорбить," я лишь хотел спросить...
— Хорош вопрос! На какой планете ты обитаешь, как тебе не стыдно
спрашивать о том, что известно и скотине? Страну нашу постигло горе, и мы
все, как верные ее сыновья, спешим' прийти ей на помощь, а ты чему-то
удивляешься и до сих пор не знаешь о таком важном событии! — разъяснял мне
знакомый, и в голосе его звенела патриотическая скорбь.
Я долго оправдывался, извинялся за свой проступок и умолял о прощении.
Он смягчился и рассказал мне, что воинственное племя анутов напало с
юга на страну и вовсю бесчинствует там.
— Сегодня пришло известие, — сообщил он, — что ночью были перебиты
многие семьи, сожжены дома и угнано много скота!
— Это ужасно! — в страхе содрогнулся я и сразу решил, что надо
спешить туда, на юг страны, дабы сразиться с анутами, — так близко к сердцу
принял я страдания ни в чем не повинных мирных граждан. В этот момент,
совсем забыв о том, что я стар, изнурен и немощен, я почувствовал себя
молодым.
— Так можем ли мы остаться равнодушными к этому кровопролитию и
зверствам?
— Нет. Не можем!--воодушевленный огненными словами моего знакомца,
воскликнул я. — Было бы грешно перед богом!
— Вот почему мы торопимся на собрания. Все сознательные граждане
побывают на собраниях; только 'каждый в своем месте, в соответствии со своей
профессией.
— А почему так? "
— Хм... Почему?.. Наши вечные разногласия! Но все равно каждое
собрание вынесет единодушное патриотическое решение. И чем больше их будет,
тем лучше, а главное, все мы едины в своих чувствах и помыслах, когда дело
касается нашей дорогой родины.
И верно, народ начал делиться на группы и расходиться по разным
направлениям; каждая группа спешила к определенному месту, где должно было
состояться собрание.
Разумеется, на все митинги я попасть не мог, а потому направился вместе
со своим знакомым туда, где собиралась его группа — чиновники полицейского
и юридического ведомств.
Мы вошли в просторный зал одной из гостиниц, в котором уже были
приготовлены места для публики и покрытый зеленым сукном стол для
организаторов собрания. Граждане-патриоты разместились в зале, а
организаторы заняли свои места за столом.
— Братья! — начал один из организаторов. — Вы знаете, зачем мы
собрались. Всех нас привело сюда благородное стремление воспрепятствовать
дальнейшим нападениям анутских отрядов на южные границы нашей дорогой родины
и помочь страдающему народу. Но, как вы знаете, при таких обстоятельствах
требуется прежде всего избрать председателя, помощника председателя и
секретаря собрания.
После длительных препирательств председателем выбрали начавшего
собрание, а двух других организаторов — помощником председателя и
секретарем.
По заведенному порядку, члены президиума поблагодарили присутствующих
за оказанную им честь, и председатель, позвонив в колокольчик, объявил
собрание открытым.
— Кто хочет слова? — спросил он.
Кто-то поднялся в первом ряду и сказал, что собрание должно послать
приветствие правительству и великому, мудрому государственному деятелю,
который сообщи г об их верности и преданности самому государю.
Собравшиеся поддержали это предложение, сразу же было подготовлено
письменное приветствие, принятое под аплодисменты с условием, что в
некоторых местах порядок слов будет согласован с правилами синтаксиса.
Ораторы выступали один лучше другого. Каждая речь была проникнута
патриотизмом, болью и гневом против анутов. Все ораторы, выражая согласие с
предложением первого выступавшего, в один голос заявляли о необходимости,
ввиду срочности дела, без всякого промедления принять резкую резолюцию,
самым суровым образом осуждающую варварские действия анутов. Тут же выбрали
троих людей, обладающих хорошим слогом, для составления резолюции в
вышеупомянутом духе.
В этот момент кто-то вышел с готовой резолюцией и попросил у собрания
разрешения огласить ее.
Ему разрешили, и он начал читать:
— "Собравшиеся сегодня чиновники юридического и полицейского ведомств,
глубоко потрясенные неприятными, ежедневно разыгрывающимися в южных краях
нашей страны событиями и варварским поведением анутских отрядов, считают
своим долгом принять следующую резолюцию:
1. Мы глубоко сожалеем, что в этих краях наш народ постигли такие беды.
2. Самым решительным образом осуждая дикие поступки анутов, мы
восклицаем: "Долой их!"
3. С презрением и возмущением мы констатируем, что ануты --
некультурный народ, недостойный даже внимания своих просвещенных соседей".
Эта резолюция была единогласно принята за основу, во время же бурных
дебатов по отдельным пунктам все согласились с тем, что во втором пункте к
слову "дикие" необходимо еще добавить "отвратительные".
После этого собрание уполномочило президиум подписать резолюцию, и
присутствующие в полном порядке разошлись.
На улицах опять шум и толпы народу, возвращающегося с многочисленных
митингов. На лицах людей написано душевное удовлетворение, словно после
выполнения тяжелого, но благородного и возвышенного дол1 а.
Со всех сторон доносились разговоры такого содержания:
— Все-таки не было необходимости так заострять вопрос, — доказывает
один.
— Как не было необходимости? Это-то как раз и хорошо. Вот еще, а ты
что думаешь? С такими скотами и надо быть грубыми и резкими, — сердится
другой.
— Да знаю я, оставь, пожалуйста, но так нельзя, но тактично! --
возражает первый.
— Какой тебе еще такт по отношению к ним? Может быть, и неприятности
нельзя причинить таким хорошим людям, да? Так им и надо, пусть содрогаются,
читая, — настаивает второй дрожащим от гнева голосом.
— Как цивилизованные люди, мы должны быть выше них; а кроме того, надо
сохранять осторожность, чтобы "не впасть в немилость у соседней страны, --
объясняет миролюбивый и тактичный.
Под вечер можно было прочесть в газетах многочисленные резолюции,
принятые в тот день на патриотических собраниях. Не было ни одного человека,
который бы не поспешил на помощь стране. Газеты переполнены:
резолюция профессоров по поводу неприятных событий на юге Страдии,
резолюция молодежи, резолюция учителей, резолюция офицеров, резолюция
рабочих, торговцев, врачей, писарей. Одним словом, никто не остался в
стороне. Все резолюции в одном духе, все резкие и решительные, и в каждой
есть слова "глубоко потрясенные", "самым решительным образом осуждаем" и так
далее.
Вечером город опять предавался веселью, а затем миролюбивых и
мужественных сынов счастливой Страдии охватил безмятежный, тихий и спокойный
сон.
На следующий день начали поступать вести из остальных округов
Страдии'.. Не было такого уголка, где бы не была принята резкая резолюция по
поводу "последних неприятных событий".
Само собой разумеется, все граждане, кто больше, кто меньше, были
осыпаны наградами за помощь родине, за гражданскую доблесть и добродетели.
Меня так воодушевил этот энергичный народ, полный гражданского
самосознания и самопожертвования, что из груди моей вырвался возглас:
— Страдия, ты никогда не погибнешь, даже если погибнут все остальные
народы!
"Ха, ха, ха!" — в то же мгновение опять зазвенел у меня в ушах
сатанинский, издевательский смех злого духа этой счастливой и блаженной
страны.
Я невольно вздохнул.
Сначала я предполагал пойти к министру просвещения, но в связи с
последними неприятными происшествиями
мне захотелось услышать, что по этому поводу думает военный министр, и
в тот же день я направился к нему.
Перед самым моим приходом военный министр, маленький, худощавый
человечек с впалой грудью и тонкими ручками, закончил молитву.
В его кабинете, словно в храме, носился запах ладана и разных курений,
а на столе лежали старые, пожелтелые божественные книги.
В первую минуту я подумал, что ошибся и попал к кому-то другому, но
мундир высшего офицера, .в который был облачен господин министр, убедил меня
в противном.
— Простите, сударь, — любезно сказал он нежным, тонким голосом, — я
только что кончил свою обычную молитву, которую читаю всегда перед тем, как
сесть за работу. Теперь, в связи с неприятными событиями на юге нашей
дорогой родины, молитва имеет особенно 6oльшой смысл.
— Если нападения 'будут продолжаться, то это может привести к войне?
— спросил я.
— О нет, такой опасности нет. '
— Мне кажется, господин министр, опасность заключена уже в том, что
ежедневно разоряют целую область вашей страны и убивают людей?
— Убивать-то убивают, но сами мы не можем быть такими же
некультурными, такими же дикими, как... Здесь что-то холодно, сквозит.
Сколько раз я говорил этим несчастным служителям, чтобы в моей комнате
температура всегда была шестнадцать с половиной градусов, но никакого
толку... — прервал господин министр начатый разговор и позвонил в
колокольчик.
Служитель вошел, поклонился, при этом ордена зазвенели у него на груди.
— Скажите, ради бога, разве не просил я вас поддерживать в моем
кабинете температуру шестнадцать с половиной градусов? Опять холодно; да еще
сквозняк, просто хоть замерзай!
— Но, господин министр, вот термометр показывает семнадцать градусов!
— вежливо ответил служитель и поклонился.
— Тогда хорошо, — довольным тоном произнес министр. — Если хотите,
можете идти,
Служитель вновь низко поклонился и вышел.
— Поверьте, эта проклятая температура доставляет мне массу хлопот, а
температура для армии — это все. Если не поддерживается нужная температура,
армия никуда не годится... Все утро я готовил приказ командованию... Вот он,
могу вам прочесть:
"В связи с тем, что в последнее время на южные районы нашей страны
участились нападения анутов, приказываю: ежедневно солдаты должны по команде
молиться всевышнему о спасении дорогой и милой родины, омытой кровью наших
героических предков. Подходящую для такого случая молитву выбирает армейский
священник; кончаться же она должна так: "Да ниспошлет милостивый бог добрым,
тихим и праведным гражданам, павшим жертвами зверского насилия диких анутов,
райское житье! Да простит господь их праведные патриотические души; пусть
они мирно покоятся в земле Страдии, которую искренно и горячо любили. Слава
им!" Солдаты и командиры должны произносить молитву хором, набожными,
скорбными голосами. Засим, вытянувшись во фронт, гордо и с достоинством, как
то приличествует храбрым сыновьям нашей страны, они должны трижды
громогласно воскликнуть под звуки труб и барабанов: "Да здравствует Страдия,
долой анутов!" Все это надлежит проводить благопристойно и осмотрительно,
ибо от этого зависит благополучие нашей дорогой родины. Осторожно проделав
все это, воинские отряды должны, под звуки марша победоносно пройти со
знаменами по улицам; при этом солдаты должны отбивать шаг так, чтобы мозги
переворачивались в голове. Дело это спешное, а посему о выполнении его
приказываю немедленно представить подробное донесение. Одновременно
строжайше требую обратить особое внимание на температуру в казармах, создав
тем самым главное условие для процветания армии".
— Если приказ придет вовремя, он будет, видимо, полезен?
— Я поэтому и торопился, и, слава богу, приказ заблаговременно, за
целый час до вашего прихода, полностью передан по телеграфу. Если бы я не
умудрился направить его вовремя, могли бы произойти неприятные события.
— Вы правы!--чтобы хоть что-то сказать, проронил я, не представляя
себе, что, собственно, могло произойти плохого.
— Да, сударь мой, прав. Если бы я, военный министр, не поступил так,
то на юге страны кто-нибудь из военачальников мог, используя войска, оказать
вооруженную помощь нашим соотечественникам и пролить кровь анутов. Наши
офицеры, не желая продумать вопрос глубоко и всесторонне, считают, что так
именно и следовало бы поступить. Но мы, существующее правительство,
стремимся проводить миролюбивую, богоугодную внешнюю политику и не хотим по
отношению к неприятелю быть дикарями;
за зверское поведение бог их накажет вечной мукой в адском пламени.
Есть и нечто другое, дорогой мой, не менее важное. Наше правительство не
имеет в народе поддержки, а потому армия нужна нам главным образом для наших
внутренних политических дел. Если, например, община в руках оппозиционеров,
то вооруженные войска используются для того, чтобы предатели нашей
измученной родины были казнены и власть передана своему человеку...
Господин министр закашлялся, и я воспользовался - этим:
— Все это так, — ну, а если бы вторжения анутских отрядов участились?
— О, тогда и мы предприняли бы решительные меры.
--А какие именно, разрешите узнать?
— Предприняли бы экстренные меры, но опять-таки тактично, мудро,
продуманно. Для начала мы приказали бы всей стране вновь принять резкие
резолюции; ну, а если и это не поможет, тогда, бог ты мой, мы вынуждены были
бы спешным порядком основать газету исключительно патриотического
направления и поместить в ней целый ряд острых, даже язвительных статей
против анутов... Но господь не допустит, чтобы дело -дошло, и до этого! --
сокрушенно качая головой, сказал министр и принялся креститься, шепча
молитвы своими бледными, сухими губами. Должен сознаться, что блаженное
религиозное чувство отнюдь не коснулось меня, но компании ради и я начал
креститься, думая при этом:
"Поразительная страна! Гибнут люди, а военный министр составляет
молитвы и мечтает об основании патриотической газеты! Армия у них
дисциплинированная и храбрая, что доказано столькими войнами; так почему же
'не вывести части на границу и не предотвратить опасность, которую
представляют анутские отряды?"
— Может быть, вас удивляет мой план? — прервал мои мысли министр.
— Действительно удивляет! — невольно признался я и тут же пожалел о
своей неосторожности.
— Вы, дорогой мой, плохо разбираетесь в делах. Для нас главное не
страну защитить, а как можно дольше удержать власть в своих руках. Бывший
кабинет продержался два месяца, а мы правим всего лишь две-три недели. И
вдруг так позорно пасть! Положение наше ненадежное, и мы должны принять все
меры, чтобы продержаться как можно дольше.
— А что вы делаете?
— Делаем то, что делали и до нас! Устраиваем каждый день сенсации,
праздники; теперь, когда дела наши плохи, надо будет придумать какой-нибудь
заговор. В нашей стране это нетрудно. А главное, люди привыкли к этому, и
когда мы на несколько дней задерживаемся с этим вернейшим средством
укрощения оппозиции, и кругом водворяется раболепная тишина, они с
удивлением спрашивают: "Что это? Разве не вскрыто, никакого заговора?"
Поэтому армия и нужна нам для внутренних дел, организации сенсаций,
праздников и заговоров. Э, сударь мой, то, что гибнут люди, — дело
второстепенное, главное для меня — выполнить нечто более настоятельное и
важное, чем это явное сумасбродство сражаться с анутами. Ваше мнение не
оригинально, на мой взгляд; так думают, к сожалению, и наши офицеры и наши
солдаты; но мы, члены нынешнего кабинета, смотрим на вещи куда глубже и
трезвее!
— Но разве может быть у армии более важное назначение, чем защита
родины, защита семей, страдающих от иноземного насилия? Ведь и южные округа
посылают в армию своих сыновей, и посылают охотно, видя в ней свою опору, --
сказал я довольно раздраженно, хотя этого совсем не следовало делать; вот
ведь приспичит человеку что-то сказать или сделать, словно его муха какая
укусит.
— Вы думаете, сударь, что у армии нет более важного назначения? --
спросил господин министр тихим, даже печальным голосом, укоризненно качая
головой и окидывая меня с головы до ног уничижающим взглядом. — Вы так
думаете? — повторил он с болезненным вздохом.
— Но, прошу вас... — начал я; кто знает, что я хотел сказать, так как
я и сам этого не знал, но министр прервал' меня, задав мне вопрос повышенным
тоном:
--- А парады?"
— Какие парады?
— Неужели и об этом надо спрашивать? Такое важное для страны
мероприятие! — рассердился смиренный и набожный господин министр.
— Простите, я этого не знал.
— Не знали?!. Как же так! Я все время вам твержу, что нужны сенсации,
праздники, парады. А как при этом обойтись без армии? Сейчас в этом ее
основная задача. Пусть себе нападают вражеские отряды, это не так уже важно;
главное, чтобы мы под звуки труб маршировали по улицам; ну, а если внешняя
опасность для страны увеличится, то соответствующие меры должен будет
принять министр иностранных дел, если, разумеется, он не окажется в это
время занятым домашними делами. У него, бедного, много детей, но наше
государство не оставляет без внимания своих заслуженных деятелей. Его
сыновья, знаете ли, очень плохо учатся, и, конечно, их взяли на казенное
содержание. Это сделали прежде всего. Да и о девочках государство
позаботится так или иначе; можно подготовить им приданое за государственный
счет или предоставить молодому человеку, пожелавшему жениться на дочери
министра, большой пост, которого он при других обстоятельствах не получил
бы.
— Как это замечательно, когда так ценятся заслуги!
— Мы единственные в этом отношении, равных нам нет! Какой бы министр
ни был, хороший ли, плохой, благодарное отечество всегда заботится о его
семье. У меня, например, нет детей, так государство взяло на свой счет
обучение живописи моей свояченицы.
— У вашей свояченицы есть талант?
— До сих пор она ничего не рисовала; но, кто знает, может быть, ее
ждет успех. С ней поедет и ее муж, которому также назначена стипендия. Он
человек серьезный и трудолюбивый, и мы многого ждем от него.
— Они еще молоды?
— Да, еще молодые, крепкие; свояченице моей пятьдесят четыре года, а
мужу ее около шестидесяти.
— Он, видимо, занимается наукой?
— О, еще как! Вообще-то он лавочник, но романы читает охотно, а
газеты, как говорится, просто проглатывает. Он читает все наши газеты, а
фельетонов и романов разных прочел свыше двадцати. Мы послали его изучать
геологию.
Господин министр замолчал и принялся глубокомысленно перебирать висящие
у него на сабле четки.
— Вы, господин министр, упомянули о сенсациях, — сказал я, чтобы
вернуть его к прежней теме, так как меня вовсе не интересовали ни
свояченица, ни ее муж.
--Да, да, вы правы, я увлекся второстепенными вещами. Вы правы. Мы
подготовили крупную сенсацию, которая будет иметь большое политическое
значение.
— Чрезвычайно важную, должно быть? А мне не удастся ничего узнать,
прежде чем это произойдет? — полюбопытствовал я.
— Почему же нет, пожалуйста. Все уже объявлено народу, и он готовится
к торжествам по поводу этого важного события.
— Вашу страну ждет счастье?
— Редкостное счастье. Весь народ ликует и с восхищением благодарит
правительство за мудрую и патриотическую политику. В нашей стране только и
говорят и пишут что о предстоящем радостном событии.
— Вами уже подготовлены все меры, обеспечивающие это событие?
— Мы еще основательно не 'думали на этот счет, но не исключена
возможность, что какой-нибудь счастливый случай как раз и подвернется. Вы,
наверное, знаете старую-престарую сказку о том, как правительство объявило
недовольному народу, что скоро появится великий Гений, настоящий Мессия,
который спасет страну от долгов, плохого управления и всяких зол и бед и
поведет народ по лучшему пути к счастливому будущему. Народ, раздраженный и
недовольный плохой земной властью и порядками, успокоился, и повсюду
началось веселье... Разве вы никогда не слышали этой старой сказки?
— Нет, но она очень интересна. Скажите, пожалуйста, что же было
дальше? •
— Как я уже сказал, в стране наступило ликованье. Собранный на великий
общий сбор народ решил приобрести на богатые пожертвования большие поместья,
построить многочисленные дворцы, на которых было бы написано: "От народа
великому Гению и Избавителю!" За короткое время все было сделано, все
подготовлено, оставалось только ждать Мессию. Больше того, открытым всеобщим
голосованием народ выбрал даже имя своему спасителю.
Господин министр остановился и вновь принялся неторопливо перебирать
четки.
— И Мессия явился?
— Нет.
— Совсем?
— По-видимому, — равнодушно сказал министр, как-то сразу охладев к
этой сказке.
— Почему?
— А кто его знает! *
— И ничего важного так и не случилось?
— Ничего.
— Странно!
— Вместо Мессии в тот год выпал крупный град и погубил все посевы! --
смиренно произнес министр, рассматривая свои янтарные четки.
— А что же народ?
— Какой?
— Да народ, о котором рассказывается в этой увлекательной сказке?
— Ничего!
— Как ничего?
— А что?.. Народ как народ!
— Это просто поразительно.
— Ха, если хотите знать правду, то народ все-таки имел от этого
выгоду.
— Выгоду?
— Ну да!
— Не понимаю!
— Очень просто... Хоть несколько месяцев народ жил в радости и
счастье!
— А ведь это правда! — смутился я оттого, что не догадался сам.
Мы еще поговорили о том о сем, и между прочим господин министр
упомянул, что в связи с ожидающимся радостным событием, о котором шла речь,
в один день произведут в генералы еще восемьдесят человек.
— А сколько их сейчас?
— У нас их, слава богу, достаточно, но мы должны увеличивать их
количество для престижа страны. Вы только вдумайтесь: восемьдесят генералов
в один день.
— Это внушительно.
— Еще бы! Главное — как можно больше помпы и шума!
В министерстве просвещения собрались самые 'маститые ученые. Работа
здесь ведется основательно и продуманно. Пятнадцать, а то и двадцать дней
шлифуется стиль даже самой незначительной бумажки, вплоть до языковых
мелочей, падежей всяких с предлогами и без предлогов.
Я познакомился с некоторыми делами.
Некий директор пишет, например:
"Господину Министру просвещения.
Преподаватели нашей гимназии вот уже шесть месяцев не получают
жалованья и доведены до такой нужды, что сидят без куска хлеба. Так дальше
продолжаться не может, потому что и учитель теряет всякий авторитет и само
преподавание лишается смысла.
Покорнейше прошу господина министра как можно скорее походатайствовать
перед Господином Министром финансов о необходимом распоряжении, по которому
нам выдали бы жалованье хотя бы за три месяца".
На загнутых полях заявления помечено:
"Министерство просвещения. П. Н. 5860. 1-11-891.
Директор ...ской гимназии просит выдать учителям жалованье за три
месяца".
Ниже — другим почерком — заключение:
"Стиль неправильный. Порядок слов не отвечает правилам синтаксиса.
Употреблены иностранные слова: "продолжаться и необходимый". (Эти слова в
заявлении подчеркнуты красным карандашом.)
Еще ниже рукой министра написано (почерк плохой, неразборчивый, каким
он обычно становится у всякого, как только он попадает в министры):
"На заключение Совету по делам просвещения".
Под этим опять другим почерком начертано:
"2.III-891
Главному совету по делам просвещения".
(Можно подумать, что помимо Главного совета существовало по крайней
мере тридцать второстепенных, хотя он был единственный.)
"При сем препровождается заявление директора ...ской гимназии для
изучения грамматических форм, синтаксических и стилистических особенностей.
Вместе с заключением Совета оно должно быть возвращено Министерству
просвещения для дальнейшего движения.
По приказу Министра и т. д.
(Подпись)".
Не прошло и пятнадцати дней, как- Главный совет по делам просвещения
ввиду срочности дела собрался на заседание. Рассмотрев в числе других
вопросов и этот. Совет решил послать заявление директора на отзыв двум
специалистам. Назначили двух человек, записали решение и поручили секретарю
проследить за выполнением. Далее шли письма специалистам:
"Господин Н. Н! В связи с распоряжением Господина Министра просвещения
за No 5860 от 2-III сего года и решением XV заседания Главного совета по
делаТа просвещения, состоявшегося 17-III того же года Д. No 2, имею честь
просить Вас изучить заявление директора ...ской гимназии с точки зрения
грамматики, синтаксиса и стиля и в кратчайший срок представить Совету
детально разработанный доклад.
Примите мои уверения в глубоком уважении.
Председатель Гл. совета по делам просвещения
(Подпись) ".
Письмо такого же содержания было направлено и второму специалисту.
Через два месяца в Совет по делам просвещения пришел детально
разработанный реферат о заявлении директора, над которым совместно трудились
оба специалиста. Реферат начинался так:
. "Главному совету по делам просвещения. Мы рассмотрели и изучили
заявление директора ...ской гимназии и имеем честь сообщить Совету
следующее:
B природе все подчинено закону поступательного развития и
совершенствования. Как простейший одноклеточный организм в результате
поступательного движения и совершенствования в течение многих веков развился
в сложнейшую организацию человеческого тела, так и язык в течение многих
веков развивался от звуков неартикуляционных, которые мы можем встретить у
животных, до уровня совершенства современных новых языков.
Для большей ясности и наглядности мы будем пользоваться следующим
планом:
I. Общий раздел
1. Звуковая речь и ее возникновение.
2. Происхождение современных языков.
3. Общие корни (санскрит).
4. Деление языка на основные группы.
5. Раздел сравнительной филологии.
6. История науки о языке.
7. Развитие науки о языке вообще.
II. Наш язык. и законы его развития
1. Происхождение языка (история).
2. Родственные языки.
3. Общие черты и различия с родственными, братскими нашему, языками.
4. Диалекты общего древнего языка на старой прародине развиваются в
особые языки.
5. Диалекты нашего языка.
III. Заявление директора
1. Происхождение и история заявления. '
2. Особенности его языка в соответствии с особенностями старого
страдийского языка в древних хартиях".
И так далее. Да кто же может все это запомнить? Благодарение богу, если
я хоть что-то запомнил правильно.
Ниже приводилась специальная разработка по установленному плану каждого
раздела, каждого пункта, и. наконец, после многих, очень многих исписанных
страниц очередь дошла до слова "продолжаться". Вот что было написано дальше:
"Продолжаться, им. гл. санскр. dharh duhorh, скакать, подпрыгивать,
бегать, (см. В. кн. III, стр. 15, 114, 118 b H. С. ** т.) — pi donti, r.
duti, qr., ep.ciupt^co, 1. canto, cantare, provoco, provocere (sic) к. 3 X
b, звать, звонить, звук, зверь (смотри: Рассердился тигр, лютый зверь. Дж.
Л. П. 18) — Серна выскочила из кустов — должаться с "ПРО": продолжаться
(H. 16. В. 3. С. H. О. 4. Дж. Д. 18, 5 кн. III. Смотри пример: "На юнаке ран
семнадцать") .
Исходя из этого, считаем, что слово "продолжаться" не наше и его, как
вредное для народа, надо выбросить".
Подобным же образом было разобрано слово "необходимый" с таким же
заключением.
После этого ученые перешли к порядку слов вообще и к порядку слов в
заявлении директора в частности и сделали специальные замечания.
И, наконец, раздел: "Стиль и его особенности в заявлении", а в
заключение на нескольких страницах:
"Параллель между языком и стилем заявления директора и стилем "Илиады"
Гомера". (Тут специалисты пришли к выводу, что стиль Гомера гораздо лучше.)
"Учитывая все это, — заключают ученые, — мы полагаем, что заявление
надо вернуть директору ...ской гимназии для добросовестной переработки в
соответствии с нашими замечаниями, и лишь после этого можно будет продолжить
работу над ним".
Через месяц собрался Совет, рассмотрел реферат и принял решение вернуть
директору заявление, чтобы он исправил его по замечаниям специалистов, а
затем снова послал в министерство для дальнейшей работы. Господам референтам
назначили за доклад по кругленькой сумме в двести пятьдесят динаров каждому,
которые выплатили не то из пенсионного фонда вдов чиновников отдела
просвещения, не то из средств, предназначенных на жалованье низшим служащим.
Свое заключение Совет с почтением направил господину министру для
дальнейшей работы.
В соответствии с ним заявление было возвращено из министерства вместе с
рефератом в виде приложения директору на исправление в духе замечаний
специалистов...
Так основательно, толково рассматриваются там дела, по полугоду ведется
переписка, пока не будет исправлена и малейшая грамматическая ошибка, и лишь
после этого приступают к дальнейшей работе.
В результате обширной переписки даже из самого маленького заявления
вырастает такое огромное дело, что человек едва может взвалить его на плечи.
Все чиновники министерства заделались писателями, все пишут книги;
только господин министр ничего не пишет. К нему я не посмел явиться, .так
как все меня уговаривали не делать этого, если мне дорога собственная
голова. Говорят, господин министр целыми днями занимается гимнастикой,
человек он очень вспыльчивый и любит драться.
Рассказывают, что однажды он подрался с главой церкви. Глава церкви,
хороший спортсмен и страстный наездник, тоже был человек вспыльчивый и тоже
любил драться. Как-то, неизвестно почему, он ударил священника во время
богослужения палкой по голове. По общему мнению, он стал вспыльчивым из-за
постоянного чтения святых книг, поэтому выходки его оправдываются и не
вызывают упреков. Первое его столкновение с министром произошло из-за конных
состязаний, что обнажило многие другие разногласия по вопросам религии и
просвещения, от которых зависело правильное воспитание молодежи.
Глава церкви настаивал, например, на том, чтобы в учебник закона
божьего во что бы то ни стало был включен раздел о выращивании жеребят, а
министр требовал раздела о плавании. В этих важных вопросах не уступал ни
тот, ни другой, и дело дошло, наконец, до того, что они не могли больше
видеть друг друга. Чтобы отомстить своему противнику, министр приказал
исключить раздел о лошадях даже из зоологии, а вместо этого изучать в школах
плавание.
Но ведь изменить какое-то место в учебнике это пустяк, у нас не то что
учебники, а целые программы меняются через день.
Из работающих на ниве просвещения не было ни одного, который не писал
бы школьных учебников, не говоря о том, что каждый являлся автором
поучительной книги, предназначаемой для награждения учеников и рекомендуемой
для чтения примерным детям.
Учебники, точнее их авторы,...
