Чарльз Диккенс. Холодный дом (главы I-XXX)
страница №14
...- Пошла вон!- А теперь, друзья мои, - снова начинает мистер Чедбенд, - спросим себя
в духе любви... Но Гуся твердит свое:
- Тысяча семьсот восемьдесят два.
Мистер Чедбенд, немного помолчав со смирением человека, привыкшего к
хуле, говорит с елейной улыбкой, в которой его двойной подбородок медленно
расплывается складками:
- Выслушаем сию отроковицу. Говори, отроковица!
- Тысяча семьсот восемьдесят два его номер, позвольте вам доложить,
сэр. Так что он спрашивает, за что дали шиллинг, - лепечет Гуся, едва
переводя дух.
- За что? - отвечает миссис Чедбенд. - За проезд.
Гуся докладывает, что "он требует шиллинг и восемь пенсов, а не то
подаст жалобу на седоков". Миссис Снегсби и миссис Чедбенд чуть не
взвизгивают от негодования, но мистер Чедбенд, подняв длань, успокаивает
всеобщее волнение.
- Друзья мои! - объясняет он. - Я вспомнил сейчас, что не выполнил
вчера одного своего нравственного долга. Справедливо, чтобы я за это понес
какую-либо кару. Мне не должно роптать. Рейчел, доплати восемь пенсов.
Пока миссис Снегсби, едва дыша, смотрит на мистера Снегсби жестким
взглядом, как бы желая сказать: "Слышишь ты этого апостола!", а мистер
Чедбенд блистает смирением и елейностью, миссис Чедбенд расплачивается. У
мистера Чедбенда есть привычка - его излюбленный конек - сводить такого рода
мелочные счеты публично и рисоваться этим по самым пустяковым поводам.
- Друзья мои, - говорит Чедбенд, - восемь пенсов - это немного.
Справедливо было бы потребовать с меня лишний шиллинг и четыре пенса,
справедливо было бы потребовать с меня полкроны. О, возликуем, возликуем! О,
возликуем!
После этого пожелания, напоминающего отрывок из духовного стиха, мистер
Чедбенд важно шествует к столу, но, прежде чем опуститься в кресло,
поднимает длань, приступая к увещеванию.
- Друзья мои? - начинает он, - что зрим мы ныне, расставленное перед
нами? Угощение. Нуждаемся ли мы в угощении, друзья мои? Нуждаемся. А почему
мы нуждаемся в угощении, друзья мои? Потому что мы смертны, потому что мы
грешны, потому что мы принадлежим Земле, потому что мы не принадлежим
воздуху. Можем ли мы летать, друзья мои? Не можем. Почему же не можем мы
летать, друзья мои?
Мистер Снегсби, памятуя успех своего давешнего выступления, решается
ответить бодрым тоном знатока: "Крыльев нет". Но в тот же миг съеживается
под суровым взглядом миссис Снегсби.
- Я повторяю вопрос, друзья мои, - продолжает мистер Чедбенд, полностью
отвергая и предавая забвенью ответ мистера Снегсби, - почему мы не можем
летать? Не потому ли, что нам предопределено ходить? Именно потому. Могли бы
мы ходить, друзья мои, не имея сил? Не могли бы. Что сталось бы с нами, если
бы мы не имели сил, друзья мои? Наши ноги отказались бы носить нас, наши
колени подогнулись бы, наши лодыжки вывихнулись бы, и мы рухнули бы на
землю. Так откуда же, друзья мои, черпаем мы на нашей бренной земле силу,
потребную членам тела нашего? Не из хлеба ли в его разнообразных видах, -
вопрошает Чедбенд, озирая стол, - не из масла ли, каковое сбивается из
молока, которое уделяет нам корова; не из яиц ли, кои несет домашняя птица;
не из ветчины ли, не из языка ли, не из сосисок ли и тому подобного? Из
этого самого. Итак, вкусим же от яств отменных, расставленных перед нами.
Хулители не одобряют подобных словоизвержений, следующих друг за
другом, как ступеньки лестницы, и не видят в них признаков одаренности
мистера Чедбенда. Но это только доказывает их решимость предавать его хуле,
ибо всякий знает по личному опыту, что "чедбендовский" ораторский стиль
широко распространен и пользуется большим успехом. Так или иначе, мистер
Чедбенд, закончив свою мысль, на время умолкает и, сев за стол мистера
Снегсби, мастерски расправляется с яствами. Превращение всякого рода пищи в
жир упомянутого вида - процесс, столь привычный для этого образцового судна,
что, когда мистер Чедбенд приступает к еде и питью, его смело можно
уподобить большому салотопенному заводу или крупной фабрике, производящей
ворвань для оптовой продажи. В этот каникулярный вечер в Куке-Корте,
выходящем на Карситор-стрит, "завод" работает так энергично, что, когда
работа заканчивается, склад оказывается битком набитым.
На этой стадии приема Гуся, которая все еще не оправилась от своей
первой неудачи, но не упустила ни одного возможного и невозможного случая
осрамить себя и весь дом, - достаточно кратко упомянуть, что, взяв стопку
тарелок, она с их помощью исполнила бравурный военный марш на голове мистера
Чедбенда, а потом увенчала этого джентльмена блюдом с пышками, - на этой
стадии приема появляется Гуся и шепчет на ухо мистеру Снегсби, что его
вызывают.
- Меня вызывают, говоря напрямик, в лавку, - объявляет мистер Снегсби,
поднимаясь, - поэтому уважаемые гости, может быть, извинят меня, если я
отлучусь на минутку.
Мистер Снегсби спускается в лавку, а там оба подмастерья смотрят во все
глаза на полицейского - квартального надзирателя, - который держит за плечо
оборванца-подростка.
- Боже мой, что такое? - осведомляется мистер Снегсби. - Что тут
происходит?
- Этому малому, - говорит квартальный, - тысячу раз приказывали
проходить, не задерживаясь на одном месте, но он не хочет...
- Да неужто я задерживаюсь, сэр? - горячо возражает подросток, вытирая
грязные слезы рукавом. - Я не задерживаюсь, а сроду все хожу да хожу. Куда ж
мне идти, сэр, и разве можно ходить больше, чем я хожу!
- Он не желает слушаться и задерживается на одном месте, - спокойно
объясняет квартальный, слегка вздернув головой характерным для полицейских
движением, чтобы шее было удобнее в твердом воротнике, - не желает, да и
только, хотя не раз получал предупреждения, и я поэтому вынужден заключить
его под стражу. Это такой упрямый сорванец, каких я в жизни не видывал. Не
желает проходить, и все тут.
- О господи! Да куда ж мне идти! - кричит мальчик, в отчаянии хватаясь
за волосы и топая босой ногой по полу в коридоре мистера Снегсби.
- Не дурить, а не то я с тобой живо расправлюсь! - внушает квартальный,
невозмутимо встряхивая его. - Мне приказано, чтобы ты не задерживался. Я
тебе это пятьсот раз говорил.
- Да куда ж мне деваться? - взвизгивает мальчик.
- М-да! А все-таки, знаете, господин квартальный, это разумный вопрос,
- оторопело произносит мистер Снегсби и покашливает в руку, выражая этим
кашлем величайшее недоумение и замешательство. - В самом деле, куда ему
деваться, а?
- Насчет этого мне ничего не приказано, - отвечает квартальный. - Мне
приказано, чтобы этот мальчишка не задерживался на одном месте.
Слышишь, Джо? Ни тебе да и никому вообще нет дела до того, что великие
светила парламентского неба вот уже много лет не показывают тебе своей
деятельностью примера продвижения вперед без задержки. Это мудрое правило,
это глубоко философское предписание относится только к тебе, и оно -
сущность и завершение твоего нелепого бытия на земле. Проходи, не
задерживайся! Ты, конечно, не должен уходить совсем, Джо, ибо на это великие
светила никак не согласны, но... проходи, не задерживайся!
Мистер Снегсби ничего не говорит по этому поводу. Он вообще ничего не
говорит, но покашливает своим самым безнадежным кашлем, намекая на полную
безвыходность создавшегося положения. К тому времени мистер и миссис Чедбенд
и миссис Снегсби, заслышав спор, выходят на площадку лестницы. Гуся и не
уходила из коридора, так что теперь все общество в сборе.
- Вопрос в том, сэр, - снова начинает квартальный, - знаете ли вы этого
малого? Он говорит, что знаете.
Миссис Снегсби немедленно кричит с площадки:
- Нет, не знает!
- Кро-ше-чка! - умоляет мистер Снегсби, устремив глаза вверх, на
лестницу, - дорогая, позволь уж мне! Прошу тебя, имей капельку терпения,
душечка. Я немного знаю этого мальчугана и, право же, господин квартальный,
не могу сказать о нем ничего плохого, скорей наоборот.
После чего владелец писчебумажной лавки рассказывает квартальному
грустную историю своего знакомства с Джо, опустив эпизод с полукроной.
- Так, так! Значит, он не врет, - говорит квартальный. - Когда я его
забрал на Холборне, он сказал, что вы его знаете. Тут какой-то молодой
человек из толпы заявил, что знаком с вами, что вы почтенный домохозяин, и
если я зайду к вам навести справки, он тоже придет сюда. Молодой человек,
очевидно, не собирается сдержать свое слово, но... Ага! вот и он!
Входит мистер Гаппи и, кивнув мистеру Снегсби, с писарской
рыцарственностью снимает цилиндр перед дамами, собравшимися на лестнице.
- Я как раз шел из конторы, - говорит мистер Гаппи торговцу, - вижу -
скандал, и кто-то упомянул ваше имя, вот я и подумал, что надо бы разузнать,
в чем дело.
- Вы очень любезны, сэр, - отзывается мистер Снегсби, - я вам очень
благодарен.
И мистер Снегсби снова рассказывает о своем знакомстве с мальчиком,
снова опуская эпизод с полукроной.
- Теперь я знаю, где ты живешь, - обращается квартальный к Джо. - Ты
живешь в Одиноком Томе. Тихое местечко, вполне приличное для житья, а?
- Как же я могу жить в более приличном месте, сэр? - возражает Джо. -
Попробуй-ка я попроситься в тихое, приличное место, да там со мной и
разговаривать не станут. Кто же захочет пустить в приличную квартиру такого
нищего бродягу, как я?
- Так, значит, ты очень бедный, да? - спрашивает квартальный.
- А как же, сэр! Куда уж бедней быть, - отвечает Джо.
- Теперь судите сами! Не успел я к нему притронуться, как вытряхнул из
него вот эти две полукроны! - говорит квартальный, показывая монеты всему
обществу.
- Только и осталось, мистер Снегсби, - объясняет Джо, - только всего и
осталось от того соверена, что мне дала леди под вуалью, а говорила, будто -
служанка, та, что пришла вечером на мой перекресток и велела показать ваш
дом и дом, где он помер, тот, кому вы переписку давали, а еще кладбище, где
его зарыли. Говорит мне: "Ты, говорит, мальчик, который был на дознании?" -
говорит. Я говорю: "Да", - говорю. Она говорит: "Можешь, говорит, показать
мне все те места?" Я говорю: "Да, говорю, могу". Она говорит: "Покажи"; я и
показал, а она дала мне соверен, а сама улизнула. А мне от этого соверена
толку мало, - жалуется Джо, проливая грязные слезы, - пришлось заплатить
пять шиллингов в Одиноком Томе, чтобы разменяли монету, а то не соглашались;
потом один парень украл у меня еще пятерку, когда я спал, да один мальчишка
девять пенсов стянул, а хозяин, тот еще больше высосал на пьянку.
- Неужто ты надеешься, что кто-нибудь поверит этим вракам насчет
какой-то леди и соверена? - говорит квартальный, косясь на него с
невыразимым презрением.
- Ни на что я не надеюсь, сэр, - отвечает Джо. - Вовсе я ничего не
думаю, но это правда истинная.
- Вот он каков, сами видите! - обращается квартальный к своим
слушателям. - Ну, мистер Снегсби, если я на этот раз не посажу его под
замок, вы поручитесь за то, что он не будет задерживаться на одном месте?
- Нет! - кричит миссис Снегсби с лестницы.
- Женушка! - умоляет ее супруг. - Господин квартальный, он безусловно
не будет задерживаться на месте. Знаешь, Джо, тебе, право же, не следует
задерживаться, - говорит мистер Снегсби.
- Не буду, сэр, - отвечает злосчастный Джо.
- Ну, так и не задерживайся, - внушает квартальный. - Ты знаешь, что
тебе нужно делать? Ну и делай! И заруби себе на носу, что в следующий раз
тебе не удастся выкрутиться так легко. Бери свои деньги. А теперь, чем
скорей ты очутишься за пять миль отсюда, тем лучше будет для всех.
Высказав это прощальное наставление, квартальный показывает пальцем на
закатное небо - вероятно, считая, что туда-то и должен отправиться Джо,
потом желает своим слушателям доброго вечера и удаляется, а перейдя на
теневую сторону Кукс-Корта, в котором негромко отдается стук его мерных
шагов, снимает свой бронированный шлем, чтобы немножко проветрить голову.
Неправдоподобная история о леди и соверене, рассказанная Джо, возбудила
в той или иной мере любопытство всех присутствующих. Мистер Гаппи, одаренный
пытливым умом, обожает разбираться в свидетельских показаниях и к тому же
донельзя устал от безделья во время долгих каникул, поэтому он живо
интересуется подвернувшимся делом и накипает форменным образом допрашивать
"свидетеля", а это столь интересно для дам, что миссис Снегсби радушно
приглашает его подняться наверх и выпить чашку чаю, но просит извинить за
беспорядок на чайном столе, вызванный тем, что чаепитие было прервано в
самом разгаре.
Мистер Гаппи принимает приглашение, а Джо приказано следовать за всей
компанией до порога гостиной, где мистер Гаппи, взявшись за свидетеля,
терзает его в соответствии с наилучшими образцами допросов, разминая и так и
этак, подобно маслоделу, выжимающему кусок сливочного масла. Допрос, как и
многие другие образцовые процедуры этого рода, дает лишь отрицательные
результаты, но отнимает уйму времени, ибо мистер Гаппи высоко ценит свой
талант, а миссис Снегсби находит, что все это не только удовлетворяет ее
любознательность, но и возвышает торговое предприятие ее супруга в
юридическом мире. Пока жестокая схватка между "следователем" и "свидетелем"
продолжается, "судно Чедбенд", занятое только производством жиров, сидит на
мели и ждет отплытия.
- Ну-с! - изрекает, наконец, мистер Гаппи. - Или мальчишка врет без
зазрения совести, или это совершенно необычайный случай, превосходящий все,
с чем мне приходилось сталкиваться по моей работе у Кенджа и Карбоя.
Миссис Чедбенд шепчет что-то на ухо миссис Снегсби, и та восклицает:
"Не может быть!"
- Много лет! - подтверждает миссис Чедбенд.
- Она много лет знает контору Кенджа и Карбоя, - торжествующе объясняет
миссис Снегсби мистеру Гаппи. - Позвольте вам представить: миссис Чедбенд -
супруга этого джентльмена... его преподобие мистер Чедбенд.
- Неужели знает! - восклицает мистер Гаппи.
- Знала еще до того, как вышла за своего теперешнего мужа, - говорит
миссис Чедбенд.
- Вы являлись одной из тяжущихся сторон в каком-либо судебном процессе,
сударыня? - осведомляется мистер Гаппи, приступая теперь уже к ее допросу.
- Нет.
- Ни в каком судебном процессе, сударыня? - спрашивает мистер Гаппи.
Миссис Чедбенд качает головой.
- Быть может, вы были знакомы с каким-нибудь лицом, являвшимся одной из
тяжущихся сторон в каком-либо судебном процессе, сударыня? - спрашивает
мистер Гаппи, которого ничем не корми, только дай ему поговорить по всем
правилам судебной процедуры.
- И да и нет, - отвечает миссис Чедбенд, жесткой усмешкой придавая
оттенок шутливости своим словам.
- И да и нет! - повторяет мистер Гаппи. - Прекрасно. Скажите, сударыня,
лицо, имевшее дело (мы пока не будем уточнять, какое именно дело) с конторой
Кенджа и Карбоя, было знакомой вам леди или знакомым вам джентльменом? Не
торопитесь, сударыня. Мы сейчас все это выясним. Мужчина это был или
женщина, сударыня?
- И ни мужчина и ни женщина, - отвечает миссис Чедбенд тем же тоном.
- Ага! Значит; малолетнее дитя! - догадывается мистер Гаппи, бросая на
миссис Снегсби тот пронзительный взгляд, который юристам полагается бросать
на британских присяжных. - Ну, сударыня, может вы будете столь добры
сообщить нам, что же это было за дитя?
- Наконец-то вы попали в точку, сэр, - отзывается миссис Чедбенд, снова
сопровождая свои слова жесткой усмешкой. - Так вот, сэр, судя по вашей
наружности, надо думать, это было еще до вашего рождения. Я нянчила одну
девочку, - ее звали Эстер Саммерсон, - а когда она подросла, кто-то поместил
ее в школу и деньги за право учения посылал через контору господ Кенджа и
Карбоя.
- Мисс Саммерсон, сударыня! - восклицает мистер Гаппи в волнении.
- Кто как, а я называю ее попросту - Эстер Саммерсон, - строго говорит
миссис Чедбенд. - В мое время эту девчонку не величали "мисс". Просто -
Эстер. "Эстер, сделай это! Эстер, сделай то!" - и ей хочешь не хочешь, а
приходилось делать, что приказывали.
- Уважаемая сударыня, - отзывается на это мистер Гаппи, пересекая
тесную комнатку, - ваш покорный слуга встретил эту молодую леди в Лондоне,
когда она впервые приехала сюда из того заведения, на которое вы намекнули.
Доставьте удовольствие, разрешите пожать вам руку.
Мистер Чедбенд видит, что, наконец, и ему подвернулся удобный случай
вымолвить слово, и, вставая, подает свой привычный сигнал, причем от головы
у него идет пар, и он отирает ее носовым платком. Миссис Снегсби шипит:
- Тише! Тише!
- Друзья мои, - начинает Чедбенд, - мы вкусили с умеренностью (чего
никак нельзя было сказать о нем самом) от благ, уготованных нам. Да живет
дом сей от плодородия земли; да будет в нем изобилие зерна и вина; да растет
он, да процветает он, да благоденствует он, да возвышается он, да
поднимается он, да продвигается он! Но, друзья мои, вкусили ли мы еще от
чего-либо? Вкусили. Друзья мои, от чего же мы еще вкусили? От духовного
блага? Именно. Где же мы почерпнули сие духовное благо? Юный друг мой,
выступи вперед!
Джо, к которому обращены эти слова, дергается всем телом назад,
дергается вперед, дергается вправо и влево и, наконец, становится перед
златоустым Чедбендом, относясь к нему с явным недоверием.
- Юный друг мой, - говорит Чедбенд, - ты для нас перл, ты для нас
алмаз, ты для нас самоцвет, ты для нас драгоценность. А почему, юный друг
мой?
- Не знаю я, - отвечает Джо. - Ничего я не знаю.
- Юный друг мой, - продолжает Чедбенд, - ты ничего не знаешь, потому-то
ты для нас драгоценность и самоцвет. Ибо что ты такое, юный друг мой? Зверь
ли ты полевой? Нет. Птица ли ты небесная? Нет. Рыба ли морская или речная?
Нет. Ты отпрыск рода человеческого, юный друг мой. Отпрыск рода
человеческого. О, сколь блистательный жребий быть отпрыском рода
человеческого! А почему блистательный, юный друг мой? Потому, что ты можешь
получать уроки мудрости; потому, что ты можешь извлечь пользу из того
поучения, кое я сейчас произношу ради твоего блага; потому, что ты не палка,
не палица, не порог, не пень, не плаха, не подпорка.
Быть юным отпрыском людей - *
Блаженства блещущий ручей!
Прохлаждаешься ли ты ныне в этом ручье, юный друг мой? Нет. Почему ты
не прохлаждаешься ныне в этом ручье? Потому, что ты находишься в состоянии
мрака; потому, что ты находишься в состоянии темноты; потому, что ты
находишься в состоянии греховности; потому, что ты находишься в состоянии
рабства. Юный друг мой, что есть рабство? Давайте рассмотрим сие в духе
любви.
На этой угрожающей стадии поучения Джо, который, кажется, мало-помалу
сходит с ума, заслоняет правым рукавом лицо и зевает во весь рот.
Возмущенная миссис Снегсби выражает убеждение, что он - отродье сатаны.
- Друзья мои, - продолжает мистер Чедбенд, озирая свою паству, и его
хулимый подбородок вновь расплывается складками в елейной улыбке, - надлежит
мне терпеть унижения, надлежит мне терпеть испытания, надлежит мне терпеть
оскорбления, надлежит мне терпеть наказания. Я оступился в прошлый день
субботний, возгордившись произнесенным мною трехчасовым поучением. Ныне итог
подведен правильно - мой заимодавец получил следуемое ему. О, возликуем,
возликуем! О, возликуем!
Миссис Снегсби потрясена.
- Друзья мои, - говорит в заключение Чедбенд, оглядываясь кругом, -
сейчас я не стану больше заниматься своим юным другом. Не хочешь ли, юный
друг мой, прийти сюда завтра и, спросив у этой доброй госпожи, где меня
можно застать, прослушать поучение, которое я тебе преподам; не хочешь ли
также прийти, подобно жаждущей ласточке, на другой день, и на следующий за
ним, и еще на следующий и приходить в течение многих приятных дней слушать
поучения?
(Все это говорится с коровьей грацией.)
Джо, видимо, хочет только одного: удрать во что бы то ни стало, и
потому уклончиво кивает головой. Тогда мистер Гаппи бросает ему пенни, а
миссис Снегсби вызывает Гусю и приказывает ей выпроводить мальчика вон из
дома. Но, прежде чем он выходит на лестницу, мистер Снегсби отдает ему
объедки, взятые со стола, и мальчик уносит их, прижимая к себе.
А мистер Чедбенд, о котором хулители его говорят так: нечего
удивляться, что он сколько угодно часов несет такую несусветную чепуху, но
достойно удивления, что, раз имея наглость начать, он все-таки когда-нибудь
умолкает, - мистер Чедбенд тоже возвращается к частной жизни и вкладывает в
свое жировое предприятие небольшой капитал в виде ужина. Джо, не
задерживаясь, бредет по улицам, оцепеневшим от долгих каникул, к
Блекфрайерскому мосту * и там находит среди раскаленных камней закоулок, где
можно присесть и закусить.
И здесь он сидит, жует и грызет, устремив глаза вверх на огромный
крест, что сверкает на куполе собора св. Павла *, выше красных и фиолетовых
клубов дыма. Лицо у мальчика такое, словно эта священная эмблема - самый
непонятный для него предмет во всем огромном, непонятном городе; да и
немудрено - ведь крест такой ярко-золотой, вознесен так высоко и так ему
недоступен. Здесь Джо сидит, а солнце закатывается, а река течет
стремительно, а толпы плывут мимо него двумя потоками - все движется к
какой-то цели и к одному и тому же концу, - а он не тронется с места, пока
его не прогонят приказом: "Проходи, не задерживайся!"
ГЛАВА XX
Новый жилец
Долгие каникулы тянутся к сессии, как ленивая река, которая очень
медленно течет по равнине к морю. Точно так же тянется жизнь мистера Гаппи.
Лезвие его перочинного ножа затупилось, а острие сломалось - так часто
вонзает мистер Гаппи этот инструмент в свою конторку, бороздя ее во всех
направлениях. Он вовсе не желает портить конторку, просто ему необходимо
заняться хоть каким-нибудь делом, только непременно спокойным и не требующим
слишком большого напряжения, физического или умственного. По его мнению,
самое лучшее для него сейчас - это сидеть на табурете, неторопливо вращаясь
вместе с ним на одной его ножке, вонзать нож в конторку и зевать.
Кенджа и Карбоя в городе нет, ученик клерк взял разрешение на право
охоты и уехал к отцу, оба товарища мистера Гаппи - клерки, уже получающие
жалованье, - находятся в отпуску. Честь конторы блюдут на равных началах
мистер Гаппи и мистер Ричард Карстон. Но мистер Карстон на время помещен в
кабинете самого Кенджа, и мистер Гаппи так на это негодует, что, ужиная
вместе со своей мамашей омаром и салатом-латуком на Олд-стрит-роуд, заявляет
ей в минуту откровенности со свойственным ему язвительным сарказмом, что
контора, кажется, недостаточно хороша для некоторых франтов, и, знай он
заранее о появлении такого франта, он велел бы ее перекрасить.
Каждого новичка, занявшего табурет в конторе Кенджа и Карбоя, мистер
Гаппи подозревает в том, что тот, само собой разумеется, коварно
подкапывается под него, мистера Гаппи. Он не сомневается, что каждому такому
субъекту хочется его спихнуть. Если его спросить: как спихнуть, почему,
когда и зачем? он только сощурит один глаз и покачает головой. Вдохновленный
этими глубокомысленными соображениями, он чрезвычайно изобретательно
прилагает невероятные усилия к тому, чтобы встречной интригой расстроить
интригу, которой нет и в помине, и разыгрывает сложнейшую шахматную партию,
не имея противника.
Поэтому мистер Гаппи обрел источник глубокого удовлетворения в том, что
новичок вечно корпит над бумагами, приобщенными к тяжбе "Джарндисы против
Джарндисов", - ведь кто-кто, а мистер Гаппи отлично знает, что ничего, кроме
путаницы и неудачи, из этого не выйдет. Его удовлетворение заражает третьего
их сослуживца, жизнь которого во время долгих каникул тянется в конторе
Кенджа и Карбоя так же томительно, а именно - юного Смоллуида.
Был ли когда-нибудь юный Смоллуид (которого обычно зовут просто Смолл
или же Цып-Уид *, шутливо выражая этим, что он еще не оперившийся цыпленок)
- был ли когда-нибудь юный Смоллуид маленьким мальчиком, этот вопрос
считается в Линкольнс-Инне весьма спорным. Ему еще нет пятнадцати, но он уже
великий знаток юриспруденции. Его дразнят тем, что он якобы пылает страстью
к одной особе, торгующей в табачной лавочке неподалеку от Канцлерской улицы,
и ради нее нарушил слово, данное другой особе, с которой был помолвлен
несколько лет. Это типичное дитя города - низенький, щупленький, с высохшим
личиком; однако его можно заметить даже издали, так как он носит высоченный
цилиндр. Сделаться таким, как Гаппи, - вот цель его честолюбивых стремлений.
Он подражает мистеру Гаппи (который относится к нему покровительственно) -
подражает ему в одежде, в манере говорить, в походке, словом уподобляется
ему во всем. Он имеет честь пользоваться исключительным доверием мистера
Гаппи и порой, когда в личной жизни мистера Гаппи возникают трудности, дает
ему советы, почерпнутые из глубоких источников собственного опыта.
Мистер Гаппи все утро лежит на подоконнике, высунувшись наружу, после
того как посидел на всех табуретах поочередно, но ни один из них не нашел
удобным, и, стремясь освежить голову, несколько раз совал ее в несгораемый
шкаф. Он дважды посылал мистера Смоллуида за шипучими напитками, а тот
дважды наливал их в два конторские стакана и размешивал линейкой. Мистер
Гаппи изрекает в назидание мистеру Смоллуиду следующий парадокс: "Чем больше
пьешь, тем больше пить хочется", затем склоняет голову на подоконник и
предается безнадежному томлению.
Продолжая смотреть в окно на погруженную в тень Старую площадь
Линкольнс-Инна и окидывая взором опостылевшие кирпичные стены, выбеленные
известкой, мистер Гаппи вдруг замечает внизу, под аркадой, чьи-то
мужественные бакенбарды, которые выставились наружу и приподнялись,
повернувшись в сторону его окна. В ту же секунду в Инне раздается негромкий
свист, и приглушенный голос зовет:
- Эй! Га-аппи!
- Не может быть! - восклицает мистер Гаппи, оживляясь. - Смолл! Да это
Джоблинг!
Смолл тоже высовывается из окна и кивает Джоблингу.
- Откуда ты взялся? - спрашивает мистер Гаппи.
- С огородов, что под Детфордом. Невтерпеж стало. Придется
завербоваться в солдаты. Слушай! Дай-ка мне в долг полкроны. Есть хочется
невыносимо.
Джоблинг явно изголодался, и лицо у него такое, словно, пожив на
огородах под Детфордом, он совсем увял.
- Слушай, Гаппи! Брось полкроны, если найдется. Необходимо пообедать.
- Хочешь пообедать со мной? - спрашивает мистер Гаппи, бросая монету,
которую мистер Джоблинг ловко подхватывает на лету.
- А долго придется терпеть? - спрашивает Джоблинг.
- Полчаса - и того меньше. Дай только дождаться, чтобы неприятель
убрался восвояси, - отвечает мистер Гаппи, мотнув головой назад в комнату.
- Какой неприятель?
- Новичок. Учится на клерка. Подождешь?
- Может, дашь мне чего-нибудь почитать для препровождения времени? -
спрашивает мистер Джоблинг.
Смоллуид предлагает "Список юристов". Но мистер Джоблинг с большим
жаром заявляет, что "видеть его не может".
- Когда так, бери газету, - говорит мистер Гаппи, - Смолл снесет ее
тебе. Только лучше не стой тут на виду. Сядь у нас на лестнице и читай. Тут
тихо-спокойно.
Джоблинг с понимающим видом утвердительно кивает. Сметливый Смоллуид
снабжает его газетой и время от времени присматривает за ним с площадки,
опасаясь, как бы ему не надоело ждать и он не улепетнул преждевременно.
Наконец "неприятель" отступает, и Смоллуид ведет мистера Джоблинга наверх.
- Ну, как поживаешь? - спрашивает мистер Гаппи, подавая ему руку.
- Так себе. А ты как?
Мистер Гаппи отвечает, что особенно похвалиться нечем, и мистер
Джоблинг осмеливается спросить:
- А как она?
Мистер Гаппи воспринимает это как вольность и внушает:
- Джоблинг, в человеческой душе есть такие струны...
Джоблинг извиняется.
- Любые темы, только не эта! - говорит мистер Гаппи, мрачно наслаждаясь
своей обидой. - Ибо есть струны, Джоблинг...
Мистер Джоблинг снова извиняется.
В течение этого краткого разговора деятельный Смоллуид, которому тоже
предстоит принять участие в обеде, успел вывести писарским почерком на
клочке бумаги: "Вернемся немедленно". Он сует это объявление в щель
почтового ящика, к сведению тех, кого оно может интересовать, затем надевает
цилиндр, сдвигая его набекрень под тем углом, под каким мистер Гаппи обычно
сдвигает свой, и уведомляет патрона, что теперь можно удирать.
И вот все трое направляются в ближайший трактир того разряда, который
завсегдатаи прозвали: "Лопай и хлопай!", и где служанка, сорокалетняя
разбитная девица, как говорят, произвела впечатление на чувствительного
Смоллуида, для которого, как для подмененных эльфами детей в сказках,
возраст не имеет значения. Ведь этот преждевременно развившийся юноша уже
овладел вековой мудростью сов. Если он когда-нибудь и лежал в люльке, то,
наверное, лежал в ней, облаченный во фрак. Глаза у него, у этого Смоллуида,
старые-престарые; пьет и курит он по-обезьяньи; шея у него сдавлена тугим
воротником; его не проведешь - он знает все обо всем на свете. Словом, суды
Общего права и Справедливости так его воспитали, что он сделался чем-то
вроде древнего, допотопного чертенка, а если теперь и живет на земле, то
лишь потому, как острят в канцеляриях, что отцом его был Джон Доу, а матерью
единственная женщина в семействе Роу *, что же касается первых его пеленок,
то их выкроили из синего мешка для хранения документов.
Не обращая внимания на провизию, соблазнительно разложенную в витрине
трактира - подмазанную белилами цветную капусту и битую птицу, корзинки с
зеленым горошком, прохладные спелые огурцы и куски мяса, нарезанные для
вертела, мистер Смоллуид ведет спутников за собой. Здесь его все знают и
уважают. Он кушает только в своем любимом отделении, требует себе все газеты
и ругает тех лысых старцев, которые читают их дольше десяти минут. Ему не
подашь начатого хлебного пудинга и не предложишь куска мяса из вырезки, если
это не самый лучший кусок. А насчет качества подливки он тверд как алмаз.
Зная его колдовскую силу и подчиняясь его огромной опытности, мистер
Гаппи советуется с ним относительно выбора блюд для сегодняшнего банкета и,
устремив на него молящий взор, в то время как служанка перечисляет яства,
спрашивает:
- Что закажешь ты, Цып?
Цып с видом глубокого знатока заказывает "ветчинно-телячий паштет и
фасоль" и, демонически подмигнув старообразным оком, добавляет:
- Да смотри, Полли, не забудь положить в паштет начинку!
Мистер Гаппи и мистер Джоблинг заказывают то же самое. Напитки - три
пинты портера пополам с элем. Вскоре служанка возвращается и приносит нечто
похожее на модель вавилонской башни, а на самом деле - стопку тарелок и
плоских оловянных судков. Мистер Смоллуид, одобрив все, что поставлено перед
ним, подмигивает ей, придав своим древним очам благостно-понимающее
выражение. И вот среди беспрестанно входящих и выходящих посетителей и
снующей взад и вперед прислуги, под стук посуды, под лязг и грохот
подъемника, спускающегося в кухню и поднимающего оттуда лучшие куски мяса из
вырезки, под визгливые требования новых лучших кусков мяса, передаваемые
вниз через переговорную трубу, под визгливые выкрикиванья цены тех лучших
кусков мяса, которые уже съедены, в испарениях горячего кровяного мяса,
разрезанного и неразрезанного, и в такой невыносимой жаре, что грязные ножи
и скатерти, кажется, вот-вот извергнут из себя жир и пролитое пиво,
триумвират юристов приступает к утолению своего аппетита.
Мистер Джоблинг застегнут плотнее, чем этого требует элегантность. Поля
его цилиндра так залоснились, как если бы улитки избрали их своим любимым
местом для прогулок. Та же особенность свойственна некоторым частям его
сюртука, особенно швам. Вообще вид у мистера Джоблинга поблекший как у
джентльмена в стесненных обстоятельствах; даже его белокурые бакенбарды
несколько пообтрепались и уныло никнут.
Аппетит у него такой ненасытный, словно все последнее время мистер
Джоблинг питался отнюдь недосыта. Он так стремительно управляется со своей
порцией паштета из ветчины и телятины, что одолевает ее раньше, чем его
сотрапезники успели съесть половину своих, и мистер Гаппи предлагает ему
заказать еще порцию.
- Спасибо, Гаппи, - говорит мистер Джоблинг, - право, не знаю, хочется
ли мне еще.
Но когда приносят вторую порцию, он уплетает ее с величайшей охотой.
Мистер Гаппи поглядывает на него, не говоря ни слова; но вот мистер
Джоблинг, наполовину опустошив вторую тарелку, перестает есть, чтобы с
наслаждением отпить портера с элем из кружки (также наполненной заново),
вытягивает ноги и потирает руки. Заметив, что он сияет довольством, мистер
Гаппи говорит:
- Теперь ты опять стал человеком, Тони!
- Ну, не совсем еще, - возражает мистер Джоблинг. - Скажи лучше -
новорожденным младенцем.
- Хочешь еще овощей? Салата? Горошка? Ранней капусты?
- Спасибо, Гаппи, - отвечает мистер Джоблинг. - Право, не знаю, хочется
ли мне ранней капусты.
Блюдо заказывают с саркастическим наставлением (исходящим от мистера
Смоллуида): "Только без слизняков, Полли!" И капусту приносят.
- Я расту, Гаппи! - говорит мистер Джоблинг, орудуя ножом и вилкой
степенно, но с наслаждением.
- Рад слышать.
- Пожалуй, мне уж лет за десять перевалило, - говорит мистер Джоблинг.
Больше он ничего не говорит, пока не кончает своей работы, что ему
удается сделать как раз к тому времени, когда мистер Гаппи и мистер Смоллуид
кончают свою, и, таким образом, он в превосходном стиле достигает финиша,
без труда обогнав двух других джентльменов на один ветчинно-телячий паштет и
одну порцию капусты.
- А теперь, Смолл, что ты порекомендуешь на третье? - спрашивает мистер
Гаппи.
- Пудинг с костным мозгом, - без запинки отвечает мистер Смоллуид.
- Ну и ну! - восклицает мистер Джоблинг с хитрым видом. - Вот ты как,
а? Спасибо, мистер Гаппи, но я, право, не знаю, хочется ли мне пудинга с
костным мозгом.
Приносят три пудинга, и мистер Джоблинг шутя отмечает, что быстро
близится к совершеннолетию. Затем, по приказанию мистера Смоллуида, подают
"три сыра-честера", а потом "три рома с водой". Счастливо добравшись до этой
вершины пиршества, мистер Джоблинг кладет ноги на покрытую ковром скамью (он
один занимает целую сторону отделения) и, прислонившись к стене, говорит:
- Теперь я взрослый, Гаппи. Я достиг зрелости.
- А что ты теперь думаешь, - спрашивает мистер Гаппи, - насчет... ты не
стесняешься Смоллуида?
- Ничуть. Даже с удовольствием выпью за его здоровье.
- За ваше, сэр! - откликается мистер Смоллуид.
- Я хотел спросить, - продолжает мистер Гаппи, - что думаешь ты теперь
насчет вербовки в солдаты?
- Что я думаю после обеда, - отвечает мистер Джоблинг, - это одно,
дорогой Гаппи, а что я думаю до обеда - это совсем другое. Но даже после
обеда я спрашиваю себя: что мне делать? Чем мне жить? Иль фо манжет
{Искаженное французское il faut manger - нужно питаться.}, знаете ли, -
объясняет мистер Джоблинг, причем произносит последнее слово так, как будто
говорит об одной из принадлежностей мужского костюма. - Иль фо манжет. Это
французская поговорка, а мне нужно "манжет" не меньше, чем какому-нибудь
французику. Скорей даже больше.
Мистер Смоллуид твердо убежден, что "значительно больше".
- Скажи мне кто-нибудь, - продолжает Джоблинг, - да хотя бы не дальше,
чем в тот день, когда мы с тобой, Гаппи, махнули в Линкольншир и поехали
осматривать дом в Касл-Уолде...
- Чесни-Уолде, - поправляет его мистер Смоллуид.
- В Чесни-Уолде (благодарю моего почтенного друга за поправку). Скажи
мне кто-нибудь, что я окажусь в таком отчаянном положении, в какое буквально
попал теперь, я... ну, я бы его отделал, - говорит мистер Джоблинг, глотнув
разбавленного водой рома с видом безнадежной покорности судьбе. - Я бы ему
шею свернул!
- И все же, Тони, ты и тогда был в пиковом положении, - внушает ему
мистер Гаппи. - Ты тогда в шарабане только про это и твердил.
- Гаппи, я этого не отрицаю, - говорит мистер Джоблинг. - Я
действительно был в пиковом положении. Но я надеялся, что авось все
сгладится.
Ох, уж это столь распространенное убеждение в том, что всякие
шероховатости "сгладятся"! Не в том, что их обстрогают или отшлифуют, а в
том, что они "сами сгладятся"! Так иному сумасшедшему все вещи кажутся
полированными!
- Я так надеялся, что все сгладится и наладится, - говорит мистер
Джоблинг, слегка заплетающимся языком выражая свои мысли, которые тоже,
пожалуй, заплетаются. - Но пришлось разочароваться. Ничего не наладилось. А
когда дошло до того, что кредиторы мои принялись скандалить у нас в конторе,
а люди, с которыми контора имела дела, стали жаловаться на какие-то пустяки
- будто я занимал у них деньги, - ну, тут и пришел конец моей службе. Да и
всякой новой службе тоже, - ведь если мне завтра понадобится рекомендация,
все это в нее запишут, чем доконают меня окончательно. Так что же мне с
собой делать? Я скрылся во мраке неизвестности, жил скромно, на огородах; но
какой толк жить скромно, когда нет денег? С тем же успехом можно было бы
жить шикарно.
- Даже с большим, - полагает мистер Смоллуид.
- Конечно. Так и живут в высшем свете; а высший свет и бакенбарды
всегда были моей слабостью, и мне наплевать, если кто-нибудь об этом знает,
- говорит мистер Джоблинг. - Это - возвышенная слабость, будь я проклят,
сэр, возвышенная. Ну! - продолжает мистер Джоблинг, с вызывающим видом
глотнув еще рома, - что же мне с собой делать, спрошу я вас, как не
завербоваться в солдаты?
Мистер Гаппи, решив принять более деятельное участие в разговоре,
разъясняет, что именно, по его мнению, можно сделать. Он говорит серьезным и
внушительным тоном человека, который еще ничем себя не уронил в жизни -
разве что сделался жертвой своих нежных чувств и сердечных горестей.
- Джоблинг, - начинает мистер Гаппи, - я и наш общий друг Смоллуид...
(Мистер Смоллуид скромно вставляет: "Оба джентльмены!", после чего
делает глоток.)
- Мы не раз беседовали на эту тему, с тех пор как ты...
- Скажи: получил по шеям! - с горечью восклицает мистер Джоблинг. -
Скажи, Гаппи. Ведь ты именно это хотел сказать.
- Нн-е-ет! Бросил службу в Инне, - деликатно подсказывает мистер
Смоллуид.
- С тех пор как ты бросил службу в Инне, Джоблинг, - говорит мистер
Гаппи, - и я говорил нашему общему другу Смоллуиду об одном проекте, который
на днях собирался тебе предложить. Ты знаешь Снегсби, того, что держит
писчебумажную лавку?
- Знаю, что есть такой, - отвечает мистер Джоблинг. - Но он не был
нашим поставщиком, и я незнаком с ним.
- А с нами он ведет дела, и я с ним знаком, - говорит мистер Гаппи. -
Так вот, сэр! На днях мне довелось познакомиться с ним еще короче, так как
непредвиденный случай привел меня к нему в дом. Сейчас незачем рассказывать
об этом случае. Быть может, он имеет, - а может быть, и нет, - отношение к
обстоятельствам, которые, быть может, набросили тень, - а может быть, и нет,
- на мое существование.
У мистера Гаппи есть коварная привычка хвастаться своими горестями,
соблазняя закадычных друзей завести разговор об упомянутых обстоятельствах,
а как только друзья коснутся этой темы, накидываться на них с беспощадной
суровостью, напоминая о струнах в человеческой душе; поэтому мистер Джоблинг
и мистер Смоллуид обходят западню, сохраняя молчание.
- Все это может быть, а может и не быть, - повторяет мистер Гаппи. - Но
не в этом дело. Достаточно тебе знать, что мистер и миссис Снегсби очень
охотно сделают мне одолжение и что мистер Снегсби в горячую пору сдает много
переписки на сторону. Через его руки проходит вся переписка для
Талкингхорна, бывают и другие выгодные заказы. Я уверен, что, если бы нашего
общего друга Смоллуида допросили на суде, он подтвердил бы это.
Мистер Смоллуид кивает и, как видно, жаждет, чтобы его привели к
присяге.
- Ну-с, джентльмены присяжные, - говорит мистер Гаппи, - то бишь ну,
Джоблинг, ты, может быть, скажешь, что это незавидный образ жизни. Согласен.
Но это лучше, чем ничего, и лучше, чем солдатчина. Тебе необходимо переждать
непогоду. Нужно время, чтобы забылись твои недавние истории. И смотри - как
бы тебе не пришлось провести это время похуже, чем в работе по переписке для
Снегсби.
Мистер Джоблинг хочет прервать мистера Гаппи, но проницательный
Смоллуид останавливает его сухим кашлем и словами:
- Ишь ты! Говорит, как пишет, - ни дать ни взять Шекспир!
- Вопрос делится на два пункта, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи. -
Это первый. Перехожу ко второму. Ты знаешь Крука, по прозвищу "Канцлер",
проживающего на той стороне Канцлерской улицы? Да ну же, Джоблинг, ты,
конечно, знаешь Крука, по кличке - "Канцлер", - того, что живет на той
стороне Канцлерской улицы, - настаивает мистер Гаппи понукающим тоном
следователя, который ведет допрос.
- Я знаю его в лицо, - говорит мистер Джоблинг.
- Знаешь в лицо. Очень хорошо. А ты знаешь старушку Флайт?
- Ее все знают, - отвечает мистер Джоблинг.
- Ее все знают. Оч-чень хорошо. Так вот, с недавнего времени в число
моих обязанностей входит выдача этой самой Флайт недельного денежного
пособия с вычетом из него недельной квартирной платы, каковую я (согласно
полученным мною инструкциям) регулярно вручаю самому Круку в присутствии
Флайт. Поэтому мне пришлось завязать знакомство с Круком, и я теперь знаю,
какой у него дом и какие привычки. Мне известно, что у него сдается комната.
Ты мог бы ее снять задешево и жить в ней под любым именем так же спокойно,
как в ста милях от города. Он не будет задавать никаких вопросов и возьмет
тебя в квартиранты по одному моему слову - хоть сию секунду, если хочешь. И
вот еще что я скажу тебе, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи, внезапно
понижая голос и снова переходя на дружеский тон, - это какой-то
необыкновенный старикан... вечно роется в кипах каких-то бумаг, всеми силами
старается научиться читать и писать, но, кажется, без всякого успеха.
Совершенно необычайный старикашка, сэр. Не знаю, пожалуй, стоило бы
последить за ним немножко.
- Ты хочешь сказать... - начинает мистер Джоблинг.
- Я хочу сказать, что даже я не могу его раскусить, - объясняет мистер
Гаппи, пожимая плечами с подобающей скромностью. - Прошу нашего общего друга
Смоллуида дать показание, слышал он или нет, как я говорил, что не могу
раскусить Крука?
Мистер Смоллуид дает весьма краткое показание:
- Несколько раз.
- Я кое-что понимаю в своей профессии и кое-что понимаю в жизни, Тони,
- говорит мистер Гаппи, - и мне лишь редко не удается раскусить человека в
той или иной степени. Но с таким старым чудаком, как он, с таким скрытным,
хитрым, замкнутым (хотя трезвым он, кажется, никогда не бывает) я в жизни не
встречался. Ну-с, лет ему, должно быть, немало, а близких у него нет ни
единой души, и поговаривают, будто он страшно богат; но кто бы он ни был -
контрабандист, или скупщик краденого, или беспатентный содержатель ссудной
кассы, или ростовщик (а я в разное время подозревал, что он занимается либо
тем, либо другим), ты, может статься, сумеешь извлечь кое-какую выгоду для
себя, если хорошенько его прощупаешь. Не вижу, почему бы тебе не заняться
этим, если все прочие условия подходят.
Мистер Джоблинг, мистер Гаппи и мистер Смоллуид опираются локтями на
стол, а подбородками на руки и устремляют глаза в потолок. Немного погодя
все они выпивают, медленно откидываются назад, засовывают руки в карманы и
переглядываются.
- Если бы только была у меня моя прежняя энергия, Тони! - говорит
мистер Гаппи со вздохом. - Но в человеческой душе есть такие струны...
Оборвав эту грустную фразу на половине, мистер Гаппи пьет ром с водой и
заканчивает свою речь передачей дела в руки Тони Джоблинга, добавив, что до
конца каникул, пока в делах застой, его кошелек "в размере до трех, четырех
и даже пяти фунтов, уж коли на то пошло", предоставляется в распоряжение
Тони.
- Пусть никто не посмеет сказать, что Уильям Гаппи повернулся спиной к
другу! - с жаром изрекает мистер Гаппи.
Последнее предложение мистера Гаппи попало прямо в точку, и
взволнованный мистер Джоблинг просит:
- Гаппи, твою лапу, благодетель ты мой!
Мистер Гаппи протягивает ему руку со словами:
- Вот она, Джоблинг, друг!
- Гаппи, сколько уж лет нас с тобой водой не разольешь! - вспоминает
мистер Джоблинг.
- Да, Джоблинг, что и говорить! - соглашается мистер Гаппи.
Они трясут друг другу руки, потом мистер Джоблинг говорит с чувством:
- Спасибо тебе, Гаппи, но, право, не знаю, хочется ли мне выпить еще
стаканчик ради старого знакомства.
- Прежний жилец Крука умер в этой комнате, - роняет мистер Гаппи как бы
мимоходом.
- Да неужели? - удивляется мистер Джоблинг.
- Было произведено дознание. Вынесли решение: скоропостижная смерть.
Это тебя не пугает?
- Нет, - отвечает мистер Джоблинг, - это меня не пугает, хотя он
прекрасно мог бы умереть где-нибудь в другом месте. Чертовски странно, что
ему взбрело в голову умереть именно в моей комнате!
Мистер Джоблинг весьма возмущен подобной вольностью и несколько раз
возвращается к этой теме, отпуская такие, например, замечания: "Ведь на
свете немало мест, где можно умереть!" или "Умри я в его комнате, он бы не
очень-то обрадовался, надо полагать!"
Как бы то ни было, соглашение уже заключено, и мистер Гаппи предлагает
послать верного Смоллуида узнать, дома ли мистер Крук, ибо, если он дома,
можно будет закончить дело без дальнейших проволочек. Мистер Джоблинг
соглашается, а Смоллуид становится под свой высоченный цилиндр и выносит его
из трактира точь-в-точь, как это обычно делает Гаппи. Вскоре он возвращается
с известием, что мистер Крук дома и в открытую дверь его лавки видно, как он
сидит в задней каморке и спит "как мертвый".
- Так я расплачусь, а потом пойдем повидаемся с ним, - говорит мистер
Гаппи. - Смолл, сколько с нас причитается?
Мистер Смоллуид, подозвав служанку одним взмахом ресниц, выпаливает без
запинки:
- Четыре ветчинно-телячьих паштета - три шиллинга; плюс четыре
картофеля - три шиллинга и четыре пенса; плюс одна капуста - три шиллинга и
шесть пенсов; плюс три пудинга - четыре и шесть; плюс шесть раз хлеб - пять
шиллингов; плюс три сыра-честера - пять и три; плюс четыре пинты портера с
элем - шесть и три; плюс четыре рома с водой - восемь и три, плюс три
"на-чай" Полли - восемь и шесть. Итого восемь шиллингов шесть пенсов; вот
тебе полсоверена, Полли, - сдачи восемнадцать пенсов!
Ничуть не утомленный этими сложнейшими подсчетами, мистер Смоллуид
прощается с приятелями холодным кивком, а сам остается в трактире, чтобы
приволокнуться за Полли, если представится случай, и прочитать свежие
газеты, которые чуть ли не больше его самого, - сейчас он без цилиндра, -
так что, когда он держит перед собой "Таймс", пробегая глазами газетные
столбцы, кажется, будто он улегся спать и с головой укрылся одеялом.
Мистер Гаппи и мистер Джоблинг направляются в лавку старьевщика, где
Крук все еще спит "как мертвый", точнее - храпит, уткнув подбородок в грудь,
не слыша никаких звуков и даже не чувствуя, как его легонько трясут. На
столе рядом с ним, посреди прочего хлама, стоит пустая бутылка из-под джина
и стакан. Нездоровый воздух в каморке так проспиртован, что даже зеленые
глаза кошки, расположившейся на полке, кажутся пьяными, когда она то
открывает их, то закрывает, то поблескивает ими на посетителей.
- Эй, вставайте же! - взывает мистер Гаппи к старику, снова встряхивая
его поникшее тело. - Мистер Крук! Хелло, сэр!
Но разбудить его, как видно, не легче, чем разбудить узел старого
платья, пропитанный спиртом и пышущий жаром.
- Не то спит, не то пьян вдрызг - видал ты такой столбняк? - говорит
мистер Гаппи.
- Если он всегда так спит, - отзывается Джоблинг, несколько
встревоженный, - как бы ему когда-нибудь не пришлось заснуть навеки.
- Больше похоже на обморок, чем на сон, - говорит мистер Гаппи, снова
встряхивая старика. - Хелло, ваша милость! Да его тут пятьдесят раз ограбить
можно! Откройте глаза!
Они долго возятся со стариком, и он, наконец, открывает глаза, но как
будто ничего не видит - даже посетителей. Он закидывает ногу на ногу,
складывает руки, жует потрескавшимися губами, но кажется столь же
нечувствительным ко всему окружающему, как и раньше.
- Во всяком случае, он жив, - говорит мистер Гаппи. - Как поживаете,
милорд-канцлер? Я привел к вам своего приятеля по одному дельцу.
Старик сидит смирно, чмокая сухими губами, но не проявляя никаких
признаков сознания. Спустя несколько минут он делает попытку встать.
Приятели помогают ему, и он, пошатываясь, встает и, прислонившись к стене,
смотрит на них, выпучив глаза.
- Как поживаете, мистер Крук? - повторяет мистер Гаппи, несколько
растерявшись. - Как поживаете, сэр? У вас прекрасный вид, мистер Крук.
Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?
Старик бесцельно замахивается не то на мистера Гаппи, не то в Пустое
пространство и, с трудом повернувшись, припадает лицом к стене. Так он стоит
минуты две, прижимаясь к стене всем телом, потом ковыляет, пошатываясь,
через всю лавку к наружной двери. Воздух, движение в переулке, время или все
это вместе, наконец, приводит его в себя. Он возвращается довольно твердыми
шагами, поправляет на голове меховую шапку и острым взглядом смотрит на
посетителей.
- Ваш покорный слуга, джентльмены; я задремал! Ха! Иной раз трудновато
бывает меня разбудить.
- Пожалуй, что так, сэ...
