Чарльз Диккенс. Холодный дом (главы I-XXX)
страница №3
...льше - ссадинам или грязи, которымиони были покрыты. Но миссис Джеллиби с безмятежным спокойствием, с каким
говорила всегда, только бросила ему: "Уходи прочь, Пищик, несносный
мальчишка!" - и снова устремила свои красивые глаза на Африку.
Она опять принялась за диктовку, а я отважилась тихонько остановить
уходившего Пищика и, уверенная, что никому этим не помешаю, посадила
бедняжку к себе на колени. Он очень удивился, особенно когда Ада поцеловала
его, но вскоре стал всхлипывать все реже и реже, пока не затих совсем, и
крепко уснул у меня на руках. Занявшись Пищиком, я упустила многие
подробности письма, но все же сделала из него вывод, что Африка - это самое
главное, а все прочие страны и вообще все на свете не имеет ровно никакого
значения, и я прямо-таки устыдилась, что так мало о ней думала.
- Уже шесть часов! - проговорила миссис Джеллиби. - А мы обедаем в пять
- то есть это только считается, что в пять, а на самом деле мы обедаем в
разное время. Кедди, проводи мисс Клейр и мисс Саммерсон в их комнаты. Вы,
наверное, хотите переодеться? Меня вы, конечно, извините, ведь я так занята.
Ох, что за противный ребенок! Пожалуйста, мисс Саммерсон, спустите его на
пол!
Но я попросила позволения взять малыша с собой, искренне уверяя, что он
вовсе меня не беспокоит, унесла его наверх и положила на свою кровать. Нам с
Адой отвели наверху две смежные комнаты, сообщающиеся дверью. В них почти
совсем не было мебели и царил немыслимый беспорядок, а занавеска на моем
окне держалась только при помощи вилки.
- Принести вам горячей воды? - спросила нас мисс Джеллиби и огляделась
в поисках кувшина с уцелевшей ручкой, но так и не нашла его.
- Пожалуйста, если вам нетрудно, - ответили мы.
- Дело не в трудности, - отрезала мисс Джеллиби, - вопрос в том, есть
ли у нас вообще горячая вода.
Вечер был такой холодный, а воздух в комнатах такой сырой и затхлый,
что, признаюсь, я чувствовала себя довольно скверно, тогда как Ада едва
удерживалась от слез. Впрочем, мы вскоре развеселились и усердно принялись
распаковывать свои вещи, но тут вернулась мисс Джеллиби и сказала, что, к
сожалению, горячей воды нет, - чайник не удалось отыскать, а кипятильник
испортился.
Мы попросили ее не беспокоиться и поторопились как можно скорее
спуститься вниз - к огоньку. Но тут все дети, сколько их было в доме,
поднялись по лестнице на площадку перед моей комнатой, чтобы полюбоваться
чудом - спящим в моей постели Пищиком, - так что внимание наше все время
отвлекалось непрестанным мельканием носиков и пальчиков, которым грозила
опасность быть прищемленными дверью. Надо сказать, что комнаты наши не
запирались - у моей двери не было ручки, так что открыть и закрыть эту дверь
можно было бы, только вставив в дырку заводной ключ, а в комнате Ады дверная
ручка, правда, вертелась с величайшей легкостью, описывая полный круг, но на
дверь это не оказывало никакого влияния. Поэтому я предложила детям войти ко
мне в комнату и посидеть смирно за столом, пока я буду переодеваться и
рассказывать им сказку о Красной Шапочке, на что они согласились и, войдя,
вели себя тихо, как мышки, все до единого, даже Пищик, который проснулся как
раз вовремя - еще до появления волка.
Наконец мы спустились по лестнице при свете коптилки, точнее зажженного
фитиля, который плавал в стоявшей на окне кружке с надписью: "На память о
Тенбриджских водах" *, и, войдя в гостиную (с открытой настежь дверью в
комнату миссис Джеллиби), застали в ней девицу с опухшим, обмотанным
фланелью лицом, которая, задыхаясь, тщетно старалась раздуть огонь в камине.
Комната была полна дыму, так что мы целых полчаса просидели в ней при
открытых окнах, кашляя и вытирая слезы, в то время как миссис Джеллиби все
так же кротко диктовала письма об Африке. Я, признаться, была очень рада
видеть ее столь поглощенной делами, ибо Ричард стал рассказывать нам, как
ему пришлось мыть руки в форме для паштета и как чайник отыскался на его
туалетном столике, и до того насмешил этим Аду, что и я, глядя на них,
смеялась как дурочка.
В начале восьмого мы направились в столовую и, вняв совету миссис
Джеллиби, спускались по лестнице очень осторожно - половики, лишь кое-где
прикрепленные прутьями к ступеням, были так изорваны, что превратились в
настоящие ловушки. Нам подали превосходную треску, ростбиф, котлеты и пудинг
- словом, обед мог бы быть очень хорошим, если бы только он был приготовлен
хоть мало-мальски сносно; но все кушанья были недоварены или недожарены.
Девица с фланелевой повязкой, прислуживая за столом, швыряла на него блюда
куда попало и больше уже к ним не притрагивалась, а убирая со стола, ставила
посуду на ступеньки лестницы. Та особа, которая была в деревянных сандалиях,
когда мы впервые ее увидели (вероятно - кухарка), то и дело подходила к
дверям и препиралась с опухшей девицей - судя по всему, они не ладили.
В течение всего обеда, который очень затянулся из-за различных
происшествий - миску с картофелем уронили в угольное ведро, от штопора
отлетела ручка и ударила девицу в подбородок, - в течение всего обеда миссис
Джеллиби была по-прежнему невозмутима. Она рассказала нам кучу интересных
вещей о Бориобула-Гха и туземцах, и ей принесли столько писем, что Ричард,
сидевший рядом с нею, заметил в подливке четыре конверта сразу. Некоторые
письма содержали отчеты о деятельности дамских комитетов или принятые на
дамских совещаниях резолюции, и наша хозяйка читала их вслух; в других были
запросы лиц, по разным причинам интересующихся культивированием кофе и
туземцев; третьи требовали немедленного отклика, и миссис Джеллиби три или
четыре раза заставляла старшую дочь выходить из-за стола, чтобы писать на
них ответы. Она была полна энергии и, несомненно, как сама говорила нам
раньше, предана делу.
Мне хотелось узнать, кто тот скромный, лысый джентльмен в очках,
который сел на свободный стул, (определенных мест для хозяина и хозяйки
здесь не было) после того как рыбу уже унесли, и, казалось, пассивно мирился
с существованием Бориобула-Гха, но не был активно заинтересован этой
колонией. За весь вечер он не вымолвил ни слова, и если бы не цвет лица, его
можно было бы принять за туземца.
Лишь после того, как обед кончился и мы, дамы, вышли из столовой,
оставив его наедине с Ричардом, мне пришло в голову, что ведь это, пожалуй,
мистер Джеллиби. И он действительно оказался мистером Джеллиби, что
подтвердил некий мистер Куэйл - говорливый молодой человек, с зачесанными
назад волосами, открывавшими лоснящийся шишковатый на висках лоб; он пришел
после обеда и, отрекомендовавшись Аде филантропом, сказал ей, что, по его
мнению, брак миссис Джеллиби с мистером Джеллиби - это союз духа и материи.
Этот молодой человек не только сам разглагольствовал очень пространно о
своих заслугах в африканских делах и о своем проекте подготовки "кофейных
колонистов" к тому, чтобы они, обучив туземцев вытачивать ножки для роялей,
наладили экспортную торговлю этими ножками, но всячески старался обратить
общее внимание на миссис Джеллиби, задавая ей такие, например, вопросы:
"Насколько я знаю, миссис Джеллиби, вы за один день получили от полутораста
до двухсот писем об Африке, не правда ли?", или: "Если меня не обманывает
память, вы, миссис Джеллиби, говорили мне, что однажды отправили из одного
почтового отделения пять тысяч циркуляров сразу?", и, как переводчик,
повторял нам ответы миссис Джеллиби. Мистер Джеллиби весь вечер просидел в
углу, прислонившись головой к стене и явно предаваясь унынию. Оставшись
наедине с Ричардом после обеда, он, оказывается, несколько раз открывал было
рот, словно собираясь что-то сказать, но, к величайшему смущению Ричарда,
закрывал его, не проронив ни слова.
Миссис Джеллиби, обложившись кипами исписанной бумаги, сидела в ней,
как в гнезде, весь вечер пила кофе и время от времени диктовала своей
старшей дочери. Кроме того, она завела спор с мистером Куэйлом на тему -
если только я правильно поняла - о братстве людей и при этом высказала
несколько возвышенных суждений. Впрочем, я не могла слушать их беседу так
внимательно, как следовало бы, потому что Пищик и все остальные ребятишки
столпились возле нас с Адой в углу гостиной, приставая, чтобы им опять
рассказали сказку, так что мы сидели, окруженные детьми, и шепотом
рассказывали им о Коте в сапогах и не помню еще о чем, пока миссис Джеллиби
случайно не вспомнила о них и не отослала их спать. Пищик с криком требовал,
чтобы в постель его уложила я, и я отнесла его наверх, где девица с
фланелевой повязкой, как дракон, налетела на ребят и рассовала их всех по
кроваткам.
Потом я принялась наводить порядок в нашей комнате и ублажать огонь в
камине - ведь огонь тут был такой строптивый, что сначала никак не желал
разгораться, но в конце концов ярко запылал. Вернувшись в гостиную, я
почувствовала, что миссис Джеллиби презирает меня за мое легкомыслие, и мне
стало не по себе, хоть я и знала, что не могу претендовать на более высокое
мнение о моей особе.
Нам удалось отправиться на покой лишь около полуночи, но даже в этот
поздний час миссис Джеллиби все еще сидела, обложившись бумагами, и пила
кофе, а мисс Джеллиби все еще покусывала гусиное перо.
- Вот нелепый дом! - проговорила Ада, когда мы поднялись наверх. - Как
странно, что кузен Джарндис направил нас сюда!
- А меня, душенька, это прямо ошеломило, - откликнулась я. - Хочу
понять, но никак не могу.
- Что именно? - спросила Ада с прелестной улыбкой.
- Да все в этом доме, дорогая, - ответила я. - Должно быть, это очень
хорошо со стороны миссис Джеллиби так надрываться над каким-то проектом
облагодетельствования туземцев... но... как посмотришь, в каком состоянии
Пищик и домашнее хозяйство!..
Ада рассмеялась, обвила рукой мою шею, - я стояла перед камином и
смотрела на огонь, - и сказала мне, что я спокойная, милая, добрая девушка и
что она всем сердцем полюбила меня.
- Ты такая заботливая, Эстер, - говорила она, - и вместе с тем такая
веселая; и ты с такой скромностью делаешь так много. В твоих руках даже этот
дом превратился бы в уютное гнездышко.
Моя милая, простодушная девочка! Она и не подозревала, что этими
словами хвалила себя, - ведь надо было быть очень доброй, чтобы так меня
превозносить!
- Можно задать тебе один вопрос? - спросила я после того, как мы с нею
немного посидели у камина.
- Пожалуйста - хоть пятьсот, - сказала Ада.
- Я хочу спросить тебя о твоем родственнике, мистере Джарндисе. Я ему
многим обязана. Ты могла бы что-нибудь рассказать мне о нем?
Ада откинула назад свои золотистые волосы и, смеясь, посмотрела на меня
так удивленно, что я тоже диву далась - до того поразили меня и ее красота и
ее изумление.
- Эстер! - воскликнула она.
- Да, дорогая?
- Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе про кузена Джарндиса?
- Да, милая, ведь я никогда его не видела.
- Я тоже никогда его не видела! - сказала Ада.
Кто бы мог этому поверить!
Да, она в самом деле никогда его не видела. Но, как она ни была мала,
когда мама ее скончалась, она помнит, что мама никогда не могла говорить без
слез о мистере Джарндисе, о его благородстве и великодушии, о том, что на
него можно положиться во всех случаях жизни; и Ада полагается на него.
Несколько месяцев назад кузен Джарндис, по словам Ады, написал ей "простое,
искреннее письмо", в котором предложил устроить ее жизнь так, как это теперь
было решено, и выразил надежду, что "со временем это, возможно, залечит
кое-какие раны, нанесенные роковой канцлерской тяжбой". Ада ответила
письмом, в котором с благодарностью приняла это предложение. Ричард получил
такое же письмо и написал такой же ответ. Вот ему удалось видеть мистера
Джарндиса, но только раз, пять лет назад, в Винчестерской школе. Он
рассказывал о нем Аде в ту минуту, когда я вошла и увидела, как они стоят у
камина, опираясь на Экран, и добавил, что мистер Джарндис, "помнится, этакий
грубовато-добродушный, краснощекий человек". Вот и все, что Ада могла мне
сказать о нем.
Это заставило меня призадуматься, и когда Ада уже спала, я все еще
сидела у камина и все думала да раздумывала, - какой он, этот Холодный дом,
и почему вчерашнее утро кажется мне теперь таким далеким. Не помню, куда
забрели мои мысли, когда стук в дверь вернул меня к действительности.
Я тихонько открыла дверь и увидела, что за нею стоит мисс Джеллиби,
трясясь от холода и держа в одной руке сломанную свечу в сломанном
подсвечнике, а в другой - рюмку для яиц.
- Спокойной ночи! - хмуро проговорила она.
- Спокойной ночи! - отозвалась я.
- Можно войти? - неожиданно буркнула она, все так же хмуро.
- Конечно, - ответила я. - Только не разбудите мисс Клейр.
Мисс Джеллиби отказалась присесть и, угрюмо насупившись, стояла у
камина, макая черный от чернил средний палец в уксус, налитый в рюмку, и
размазывая им чернильные пятна по лицу.
- Чтоб ей провалиться, этой Африке! - внезапно воскликнула она.
Я хотела было что-то возразить.
- Да, да, чтоб ей провалиться! - перебила она меня. - Не спорьте, мисс
Саммерсон. Я ее ненавижу, терпеть не могу! Противная!
Я сказала девушке, что она просто устала и мне ее жаль. Положила ей
руку на голову и пощупала лоб, заметив, что сейчас он горячий, но завтра это
пройдет. Она стояла все так же, надув губы и хмуро глядя на меня, но вдруг
поставила рюмку и тихонько подошла к кровати, на которой лежала Ада.
- Какая хорошенькая! - проговорила она, по-прежнему хмуря брови и все
тем же сердитым тоном, Я улыбкой выразила согласие.
- Сирота. Ведь она сирота, правда?
- Да.
- Но, должно быть, умеет многое? Танцует, играет на рояле, поет?
Наверное, говорит по-французски, знает географию, разбирается в глобусе,
умеет вышивать, все умеет?
- Несомненно, - подтвердила я.
- А вот я не умею, - сказала девушка. - Почти ничего не умею, только -
писать. Вечно пишу для мамы. И как только вам обеим не стыдно было явиться
сюда сегодня и глазеть на меня, понимая, что я ни к чему другому не
способна? Вот какие вы скверные. Но, конечно, считаете себя очень хорошими!
Я видела, что бедная девушка вот-вот расплачется, и снова села в
кресло, молча и только глядя на нее так же благожелательно (хочется думать),
как относилась к ней.
- Позорище, - проговорила она. - И вы это сами знаете... Весь наш дом -
сплошное позорище. Дети - позорище. Я - позорище. Папа страдает, да и
немудрено! Приссилла пьет - вечно пьяная! И если вы скажете, что не
почувствовали сегодня, как от нее пахнет, то это будет наглая ложь и очень
стыдно с вашей стороны. Обед подавали ужасно, не лучше, чем в харчевне, и вы
это заметили!
- Ничего я не заметила, дорогая, - возразила я.
- Заметили, - отрезала она. - Не говорите, что не заметили. Заметили!
- Но, милая, - начала я, - если вы не даете мне говорить...
- Да ведь вы сейчас говорите. Сами знаете, что говорите. Не
выдумывайте, мисс Саммерсон.
- Милая моя, - снова начала я, - пока вы меня не выслушаете...
- Не хочу я вас слушать.
- Нет, хотите, - сказала я, - а если бы не хотели, это было бы совсем
уж неразумно. Я ничего не заметила, потому что за обедом служанка ко мне не
подходила, но я вам верю и мне грустно это слышать.
- Нечего ставить это себе в заслугу, - промолвила она.
- Я и не ставлю, дорогая, - сказала я. - Это было бы очень глупо.
Не отходя от кровати, она вдруг наклонилась и поцеловала Аду (однако
все с тем же недовольным выражением лица). Потом тихонько отошла и стала у
моего кресла. Волнуясь, она тяжело дышала, и мне было очень жаль ее, но я
решила больше ничего не говорить.
- Лучше бы мне умереть! - вырвалось у нее вдруг. - Лучше бы всем нам
умереть! Это было бы самое лучшее для всех нас.
Мгновение спустя она упала передо мной на колени и, уткнувшись лицом в
мое платье, зарыдала, горячо прося у меня прощенья. Я успокаивала ее,
старалась поднять, но она, вся в слезах, твердила, что ни за что не встанет,
нет, нет!
- Вы учили девочек, - проговорила она. - Ах, если бы вы учили меня, я
могла бы от вас всему научиться! Я такая несчастная, а вы мне так
полюбились!
Мне не удалось уговорить ее сесть рядом со мною, - она только
пододвинула к себе колченогую скамеечку и села на нее, по-прежнему цепляясь
за мое платье. Но постепенно усталость взяла свое, и девушка уснула, а я,
приподняв и положив к себе на колени ее голову, чтобы ей было удобнее,
покрыла бедняжку шалью и закуталась сама. Так она и проспала всю ночь
напролет у камина, в котором огонь погас и осталась только зола. А меня
сначала мучила бессонница, и я, закрыв глаза и перебирая в уме события этого
дня, тщетно старалась забыться. Наконец они мало-помалу стали тускнеть и
сливаться в моей памяти. Я перестала сознавать, кто спит здесь,
прислонившись ко мне. То мне казалось, что это Ада; то - одна из моих
прежних редингских подруг (и мне не верилось, что я так недавно с ними
рассталась); то - маленькая помешанная старушка, смертельно уставшая от
реверансов и улыбок; то - некто, владеющий Холодным домом. Наконец все
исчезло, исчезла и я сама.
Подслеповатый рассвет слабо боролся с туманом, когда я открыла глаза и
увидела, что на меня пристально смотрит маленькое привидение с измазанным
личиком. Пищик выкарабкался из своей кроватки и пробрался ко мне в ночной
рубашке и чепчике, стуча зубками от холода, да так громко, словно все они
уже прорезались и зубов у него полон рот.
ГЛАВА V
Утреннее приключение
Утро было сырое, а туман все еще казался густым, - говорю "казался",
ибо оконные стекла в этом доме так обросли грязью, что за ними и солнечный
свет в разгаре лета показался бы тусклым, - но я хорошо знала, какие
неудобства грозят нам здесь в этот ранний час, и очень интересовалась
Лондоном, а потому, когда мисс Джеллиби предложила нам пойти погулять,
согласилась сразу.
- Мама выйдет не скоро, - сказала она, - и хорошо, если завтрак подадут
через час после этого, - вот как долго у нас всегда возятся. А папа - тот
подкрепится чем бог послал и пойдет на службу. Никогда ему не удается
позавтракать как следует. Приссилла с вечера оставляет для него булку и
молоко, если только оно есть. Но молока часто не бывает - то не принесут, то
кошка вылакает. Впрочем, вы, наверное, устали, мисс Саммерсон; может быть,
вам лучше лечь в постель?
- Ничуть не устала, милая, - сказала я, - прогуляюсь с большим
удовольствием.
- Ну, если так, - отозвалась мисс Джеллиби, - я пойду оденусь.
Ада сказала, что тоже хочет проветриться, и сразу же встала. Я спросила
У Пищика, не позволит ли он мне вымыть его и потом снова уложить, но уже на
мою кровать - ведь ничего лучшего я для него придумать не могла. Он
согласился с величайшей готовностью и, пока я его отмывала, смотрел на меня
такими удивленными глазками, словно с ним совершалось какое-то чудо; но
личико у него, конечно, было очень несчастное, хоть он ни на что не
жаловался и заснул, свернувшись комочком, как только улегся. Надо сказать,
что я не сразу решилась вымыть и уложить ребенка без позволения его мамаши,
но потом рассудила, что никто в доме, по-видимому, ничего не заметит.
То ли от возни с Пищиком, то ли от возни с собственным одеванием и с
Адой, которой я помогала одеться, но мне скоро стало жарко. Мисс Джеллиби мы
застали в кабинете, - она старалась согреться у камина, который Приссилла
силилась затопить, взяв из гостиной залитый салом подсвечник и бросив свечу
в огонь, чтобы он, наконец, разгорелся. Все в доме было в том же виде, как и
вчера, и, судя по всему, никто не собирался навести порядок. Скатерть, на
которой мы обедали, даже не стряхнули, - так она и осталась на столе в
ожидании первого завтрака. Все было покрыто пылью, усеяно хлебными крошками
и обрывками бумаги. На ограде нижнего дворика висели оловянные кружки и
бидон для молока; входная дверь была открыта настежь, а кухарку мы встретили
за углом в тот момент, когда она, вытирая рот, выходила из трактира.
Пробежав мимо, она объяснила, что пошла туда посмотреть, который час.
Но еще до встречи с кухаркой мы увидели Ричарда, который бегал
вприпрыжку по Тейвис-Инну, чтобы согреть ноги. Приятно удивленный нашим
столь ранним появлением, он сказал, что с удовольствием погуляет вместе с
нами. Ричард взял под руку Аду, а мы с мисс Джеллиби пошли впереди них.
Кстати сказать, мисс Джеллиби опять насупилась, и я никак не подумала бы,
что я ей нравлюсь, если б она вчера сама мне этого не сказала.
- Куда бы нам пойти, как по-вашему? - спросила она.
- Куда угодно, милая, - ответила я.
- Куда угодно - все равно что никуда, - с досадой проговорила мисс
Джеллиби и остановилась.
- Все-таки пойдемте куда-нибудь, - предложила я. Она пошла вперед очень
быстро, увлекая меня за собой.
- Мне все равно! - начала она вдруг. - Будьте свидетельницей, мисс
Саммерсон, повторяю, мне все равно, но если даже он каждый вечер будет к нам
приходить, пока не доживет до Мафусаиловых лет *, ничего он от меня не
дождется... один лоб чего стоит - высоченный, лоснится, весь в шишках! Каких
ослов они строят из себя: и он и мама!
- Дорогая! - упрекнула я мисс Джеллиби за столь непочтительное словцо и
подчеркнутую выразительность, с какой она его произнесла. - Ваш дочерний
долг...
- Эх, мисс Саммерсон, не говорите мне о дочернем долге! Где же тогда
мамин материнский долг? Или она выполняет его только по отношению к обществу
и Африке? Так пусть же общество и Африка выполняют дочерний долг, - это
скорей их обязанность, чем моя. Вы возмущены, я вижу! Ну что ж, я тоже
возмущена, значит мы обе возмущены - и делу конец!
Она еще быстрее повлекла меня вперед.
- Но так или иначе, а я опять скажу: пускай себе ходит, и ходит, и
ходит, все равно - ничего он от меня не дождется. Видеть его не могу. А чего
я совершенно не выношу, что ненавижу больше всего на свете, так это ту
околесицу, которую они несут - мама и он. Удивляюсь, как это у булыжников
хватает терпения лежать на мостовой перед нашим домом, слушать, как она и он
городят вздор, сами себе противореча, и смотреть, как нелепо хозяйничает
мама!
Я не могла не догадаться, что ее слова относятся к мистеру Куэйлу -
тому молодому джентльмену, который пришел вчера после обеда. Продолжать этот
разговор было бы не особенно приятно, но меня спасли Ричард и Ада, которые
быстро догнали нас и со смехом спросили, не взбрело ли нам в голову устроить
соревнование в беге. Это прервало излияния мисс Джеллиби; она умолкла и
уныло поплелась рядом со мной, тогда как я не переставала удивляться
разнообразию улиц, сменявших одна другую, людским толпам, которые уже
двигались во всех направлениях, множеству экипажей, проезжавших мимо,
деловитой возне с установкой товаров в витринах и уборкой магазинов,
странным людям в лохмотьях, которые украдкой рылись в мусоре, ища булавок и
всякое старье.
- Итак, кузина, - послышался сзади меня веселый голос Ричарда,
говорившего с Адой, - я вижу, нам не уйти от Канцлерского суда! Мы другой
дорогой пришли к тому месту, где встретились вчера, и... клянусь Большой
печатью *, вон и та самая старушка!
И правда, она стояла прямо перед нами, приседая, улыбаясь и так же, как
и вчера, твердя покровительственным тоном:
- Подопечные тяжбы Джарндисов! Оч-чень счастлива, поверьте!
- Раненько вы из дому вышли, сударыня, - сказала я, в то время как она
делала мне реверанс.
- Да-а! Я всегда гуляю здесь рано утром. До начала судебных заседаний.
Уединенное местечко. Здесь я обдумываю повестку дня, - жеманно лепетала
старушка. - Повестка дня требует длительных размышлений. Оч-чень трудно
следить за канцлерским судопроизводством.
- Кто это, мисс Саммерсон? - прошептала мисс Джеллиби, крепче прижимая
к себе мой локоть.
Слух у старушки был поразительно острый. Она сию же секунду сама
ответила вместо меня:
- Истица, дитя мое. К вашим услугам. Я имею честь регулярно
присутствовать в суде. Со своими документами. Не имею ли я удовольствия
разговаривать еще с одной юной участницей тяжбы Джарндисов? - проговорила
старушка, снова сделав глубокий реверанс, и выпрямилась, склонив голову
набок.
Ричард, стремясь искупить свою вчерашнюю оплошность, любезно объяснил,
что мисс Джеллиби не имеет никакого отношения к тяжбе.
- Ха! - произнесла старушка. - Значит, она не ждет решения судьи? А
все-таки и она состарится. Но не так рано. О нет, не так рано! Вот это сад
Линкольнс-Инна. Я считаю его своим садом. Летом он такой тенистый - в нем
как в беседке. Где мелодично поют пташки. Я провожу здесь большую часть
долгих каникул суда *. В созерцании. Вы находите долгие каникулы чересчур
долгими, не так ли?
Мы ответили утвердительно, так как она, по-видимому, этого ждала.
- Когда с деревьев падают листья и нет больше цветов на букеты для суда
лорд-канцлера, - продолжала старушка, - каникулы кончаются и шестая печать,
о которой сказано в Откровении, снова торжествует. Зайдите, пожалуйста, ко
мне. Это будет для меня добрым предзнаменованием. Молодость, надежда и
красота бывают у меня очень редко. Много, много времени прошло с тех пор,
как они меня навещали.
Она взяла меня под руку и повела вперед вместе с мисс Джеллиби, кивком
предложив Ричарду и Аде идти вслед за нами. Не зная, как отказаться, я
взглянула на Ричарда, ища у него помощи. Но эта встреча и забавляла его и
возбуждала его любопытство, к тому же он сам не знал, как отделаться от
старушки, не обидев ее, и потому шел за нами вместе с Адой; а наша
чудаковатая проводница вела нас все дальше, снисходительно улыбаясь и то и
дело повторяя, что живет совсем близко.
Так оно и было, и мы в этом быстро убедились. Она жила очень близко, и
не успели мы сказать ей двух-трех любезных слов, как дошли до ее дома.
Проведя нас через маленькую боковую калитку, старушка совершенно неожиданно
остановилась в узком переулке, который так же, как и соседние дворы и
улички, непосредственно примыкал к стене Линкольнс-Инна, и сказала:
- Вот моя квартира. Пожалуйте!
Она остановилась у лавки, над дверью которой была надпись: "Крук, склад
тряпья и бутылок", и другая - длинными, тонкими буквами: "Крук, торговля
подержанными корабельными принадлежностями". В одном углу окна висело
изображение красного здания бумажной фабрики, перед которой разгружали
подводу с мешками тряпья. Рядом была надпись: "Скупка костей": Дальше -
"Скупка негодной кухонной утвари". Дальше - "Скупка железного лома". Дальше
- "Скупка макулатуры". Дальше - "Скупка дамского и мужского платья". Можно
было подумать, что здесь скупают все, но ничего не продают. Окно было сплошь
заставлено грязными бутылками: тут были бутылки из-под ваксы, бутылки из-под
лекарств, бутылки из-под имбирного пива и содовой воды, бутылки из-под
пикулей, винные бутылки, бутылки из-под чернил. Назвав последние, я
вспомнила, что по ряду признаков можно было догадаться о близком соседстве
лавки с юридическим миром, - она, если можно так выразиться, казалась чем-то
вроде грязной приживалки и бедной родственницы юриспруденции. Чернильных
бутылок в ней было великое множество. У входа в лавку стояла маленькая
шаткая скамейка с горой истрепанных старых книг и надписью: "Юридические
книги, по девять пенсов за том". Некоторые из перечисленных мною надписей
были сделаны писарским почерком, и я узнала его - тем же самым почерком были
написаны документы, которые я видела в конторе Кенджа и Карбоя, и письма,
которые я столько лет получала от них. Среди надписей было объявление,
написанное тем же почерком, но не имевшее отношения к торговым операциям
лавки, а гласившее, что почтенный человек, сорока пяти лет, берет на дом
переписку, которую выполняет быстро и аккуратно; "обращаться к Немо через
посредство мистера Крука". Кроме того, тут во множестве висели подержанные
мешки для хранения документов, синие и красные. Внутри за порогом кучей
лежали свитки старого потрескавшегося пергамента и выцветшие судебные бумаги
с загнувшимися уголками. Напрашивалась догадка, что сотни ржавых ключей,
брошенных здесь грудой, как железный лом, были некогда ключами от дверей или
несгораемых шкафов в юридических конторах. А тряпье - и то, что было свалено
на единственную чашку деревянных весов, коромысло которых, лишившись
противовеса, криво свисало с потолочной балки, и то, что валялось под
весами, возможно, было когда-то адвокатскими нагрудниками и мантиями.
Оставалось только вообразить, как шепнул Ричард нам с Адой, пока мы стояли,
заглядывая в глубь лавки, что кости, сложенные в углу и обглоданные начисто,
- это кости клиентов суда, и картина могла считаться законченной.
Туман еще не рассеялся, и на улице было полутемно, к тому же доступ
света в лавку преграждала стена Линкольнс-Инна, стоявшая в нескольких ярдах;
поэтому нам, конечно, не удалось бы увидеть здесь так много, если бы не
зажженный фонарь в руках бродившего по лавке старика в очках и мохнатой
шапке. Повернувшись ко входу, старик заметил нас. Он был маленького роста,
мертвенно-бледный, сморщенный; голова его глубоко ушла в плечи и сидела
как-то косо, а дыхание вырывалось изо рта клубами пара - чудилось, будто
внутри у него пылает огонь. Шея его, подбородок и брови так густо заросли
белой, как иней, щетиной и были так изборождены морщинами и вздувшимися
жилами, что он смахивал на корень старого дерева, усыпанный снегом.
- Ха! - пробурчал старик, подходя к двери. - Принесли что-нибудь на
продажу?
Мы невольно отшатнулись и взглянули на нашу проводницу, которая
силилась открыть наружную дверь, ведущую в жилые комнаты, вынутым из кармана
ключом, а Ричард сказал, что раз мы уже получили удовольствие видеть, где
она живет, то можем с нею проститься, так как времени у нас мало.
Но проститься с нею оказалось вовсе не просто. Старушка с такой
поразительной, искренней настойчивостью упрашивала нас хоть на минутку зайти
и посмотреть, как она живет, и так простодушно, но упорно влекла меня в дом,
к себе, должно быть видя во мне желанное для нее "доброе предзнаменование",
что я (не знаю, как другие) просто не могла противиться. Впрочем, у всех нас
любопытство было более или менее возбуждено, - во всяком случае, когда
старушку поддержал ее хозяин, говоря: "Да, да! Сделайте ей удовольствие!
Загляните на минутку! Входите, входите! Пройдите через эту дверь, если та не
в порядке!" - мы вошли в лавку, положившись на покровительство Ричарда и
ободренные его улыбкой."
- Мой хозяин, Крук, - проговорила маленькая старушка, представляя нам
хозяина с таким видом, словно она снизошла к нему с высоты своего величия. -
Соседи прозвали его "Лорд-канцлером". Его лавку называют "Канцлерским
судом". Очень эксцентричная личность. Очень странный. О, уверяю вас, очень
странный!
Она несколько раз качнула головой и постучала пальцем себе по лбу, как
бы прося нас любезно извинить слабости своего хозяина.
- Ведь он, знаете ли, немножко... того!.. - величественно проговорила
старушка.
Старик расслышал ее слова и ухмыльнулся.
- Что правда, то правда, - сказал он, шагая с фонарем впереди нас, -
меня действительно прозвали Лорд-канцлером, а мою лавку - Канцлерским судом.
А как вы думаете, почему люди прозвали меня Лорд-канцлером, а мою лавку
Канцлерским судом?
- Право, не знаю! - бросил Ричард довольно пренебрежительным тоном.
- Изволите видеть, - начал старик, остановившись и повернувшись к нам,
- люди потому... Ха! Что за чудесные волосы! У меня в подвале три мешка
женских волос, но таких красивых и тонких нету. Какой цвет, какие
шелковистые!
- Довольно, приятель, - проговорил Ричард, раздраженный тем, что старик
провел своей желтой рукой по косам Ады. - Можете восхищаться, как и все мы,
но не позволяйте себе вольностей.
Старик внезапно метнул на него такой взгляд, что я позабыла и про Аду,
а та, смущенная и зардевшаяся, была до того красива, что привлекла даже
рассеянное внимание маленькой старушки. Стараясь предотвратить ссору, Ада со
смехом сказала, что может лишь гордиться столь неподдельным восхищением, а
мистер Крук снова сжался и погас столь же внезапно, как вспыхнул.
- У меня здесь, изволите видеть, полным-полно всякой всячины, -
продолжал он, подняв фонарь, - и все это, как полагают соседи (хотя они
ничего не знают, эти люди), изнашивается, разваливается, гниет, вот почему
они так и окрестили меня и мою лавку. А склад у меня битком набит старым
пергаментом и бумагой. Да еще есть у меня страстишка к ржавчине, плесени,
паутине. По мне - "что в сеть попало, то и рыба" - ничем не брезгую. А уж
если что попадет ко мне в лапы, того я из них не выпущу (то есть соседи мои
так думают, но что они знают, эти люди?); а еще я терпеть не могу никаких
перемен, никакой уборки, стирки, чистки, ремонта у себя в доме. Потому-то
лавка моя и получила столь зловещее прозвище - "Канцлерский суд". Но сам я
на это не обижаюсь. Я чуть не каждый день хожу любоваться на своего
благородного и ученого собрата, когда он заседает в Линкольнс-Инне. Он меня
не замечает, но я-то его замечаю. Между нами невелика разница. Оба копаемся
в неразберихе... Ха, Леди Джейн!
Большая серая кошка соскочила с полки к нему на плечо, и все мы
вздрогнули.
- Ха! Покажи-ка им, как ты царапаешься. Ха! Ну-ка, рви, миледи! -
приказал ей хозяин.
Кошка, спрыгнув на узел тряпья, принялась рвать его своими тигриными
когтями и так шипела, что мне стало не по себе.
- Вот как она расправится со всяким, на кого я ее науськаю, - сказал
старик. - Кроме всего прочего, я скупаю кошачьи шкурки, ну мне и принесли
эту кошку. Отличная шкурка - сами видите, - однако я ее не содрал. Не содрал
- не в пример Канцлерскому суду!
Он уже провел нас через лавку и открыл заднюю дверь, ведущую в подъезд.
Остановившись, он положил руку на задвижку, а старушка, проходя мимо,
снисходительно бросила:
- Довольно, Крук. Вы любезны, но надоедливы. Моим молодым друзьям
некогда. Мне тоже некогда, - я должна присутствовать на судебном заседании,
а оно вот-вот начнется. Мои молодые друзья - подопечные тяжбы Джарндисов.
- Джарндисов! - вздрогнул старик.
- "Джарндисы против Джарндисов" - знаменитая тяжба, Крук, - уточнила
его жилица.
- Ха! - удивленно воскликнул старик, словно эти слова напомнили ему о
многом, и еще шире раскрыл глаза. - Подумать только!
Он был явно ошеломлен и смотрел на нас с таким любопытством, что Ричард
сказал ему:
- Вы, очевидно, очень интересуетесь делами, которые разбирает ваш
благородный и ученый собрат - другой канцлер!
- Да, - рассеянно отозвался старик. - Еще бы! Вас зовут...
- Ричард Карстон.
- Карстон, - повторил он, медленно загибая указательный палец, как
потом загибал остальные пальцы, перечисляя другие фамилии. - Так, так. А еще
там встречаются фамилия Барбери, фамилия Клейр и фамилия Дедлок тоже, если
не ошибаюсь.
- Да он знает нашу тяжбу не хуже, чем настоящий канцлер, который за это
жалованье получает! -удивленно проговорил Ричард, обращаясь ко мне и Аде.
- Еще бы! - начал старик, с трудом пытаясь сосредоточиться. - Да! Том
Джарндис... не посетуйте, что я называю вашего родственника Томом, в суде
его иначе не называли и знали так же хорошо, как... как вот теперь знают ее,
- он кивнул на свою жилицу. - Том Джарндис частенько забегал в наши края.
Все, бывало, шатался тут по соседству, места себе не находил, когда тяжба
разбиралась или скоро должна была разбираться в суде; болтал с лавочниками и
советовал им ни в коем случае не обращаться в Канцлерский суд. "Ведь это, -
говаривал он, - все равно что попасть под жернов, который едва вертится, но
сотрет тебя в порошок; все равно что изжариться на медленном огне; все равно
что быть до смерти закусанным пчелами, которые жалят тебя одна за другой;
все равно что утонуть в воде, которая прибывает по каплям; все равно что
сходить с ума постепенно, минута за минутой". Однажды он чуть руки на себя
не наложил, как раз вон там, где сейчас стоит молодая леди.
Мы слушали его с ужасом.
- Вошел он тогда в эту дверь, - рассказывал старик, медленно чертя
пальцем в воздухе воображаемый путь по лавке, - я говорю про тот день, когда
он это все-таки сделал... да, впрочем, все вокруг уже давно говорили, что
рано или поздно, а он этим кончит... вошел он тогда в эту дверь, походил
взад-вперед, сел на скамью, что стояла вон там, и попросил меня (я, конечно,
был тогда гораздо моложе) принести ему пинту вина. "Видишь ли, Крук,
говорит, я прямо сам не свой; дело мое опять разбирается, и, судя по всему,
теперь наконец-то вынесут решение". Мне не хотелось оставлять его тут
одного, вот я и уговорил его пойти в трактир напротив - на той стороне моей
улицы (то есть Канцлерской улицы), а сам пошел за ним вслед, посмотрел в
окно, вижу - он сидит в кресле у камина, как будто спокойный, и не один, а в
компании. Не успел я вернуться домой, слышу - выстрел... грянул и раскатился
до самого Инна. Я выбежал... соседи выбежали... и сразу же человек двадцать
крикнули: "Том Джарндис!"
Старик умолк и окинул нас жестким взглядом, потом открыл фонарь, задул
пламя и закрыл дверцу.
- Кому-кому, а вам говорить не нужно, что угадали мы правильно. Ха! А
как в тот день все соседи хлынули в суд на разбор дела! Как мой достойный и
ученый собрат и все прочие судейские, по обыкновению, виляли и петляли, но
делали вид, что и не слыхивали про последнее событие, к которому привела
тяжба, а если даже слышали, - о господи! - так оно не имеет к ней ровно
никакого отношения.
Румянец сошел с лица Ады, а Ричард побледнел не меньше, чем она. Да и
немудрено - ведь даже я взволновалась, хотя и была непричастна к тяжбе; так
как же горько было столь юным и неискушенным сердцам получить в наследство
бесконечное несчастье, связанное для множества людей с такими ужасными
воспоминаниями! С другой стороны, мне было больно думать, что жизнь этого
несчастного самоубийцы кое в чем напоминает жизнь бедной полоумной старушки,
которая привела нас сюда; но, к моему удивлению, сама она этого как будто
совершенно не сознавала и, ведя нас вверх по лестнице, объясняла нам, со
снисходительностью высшего существа к слабостям простых смертных, что ее
хозяин "немножко... того... знаете ли!"
Она жила на самом верху, в довольно большой комнате, из которой был
виден Линкольнс-Инн-Холл. Это, должно быть, и послужило для нее главной
побудительной причиной поселиться здесь. Ведь отсюда она, по ее словам,
могла смотреть на здание Канцлерского суда даже ночью, особенно при лунном
свете. Комната у нее была чистенькая, но почти совсем пустая. Самая
необходимая мебель, старые гравированные портреты канцлеров и адвокатов,
вырезанные из книг и прилепленные облатками к стенам, да несколько ридикюлей
и рабочих мешочков, по словам хозяйки, "набитых документами", - вот все, что
я здесь увидела. В камине ни угля, ни золы; нигде никакой одежды, ни крошки
еды. На полке открытого посудного шкафчика стояло, правда, несколько
тарелок, две-три чайных чашки и еще кое-какая посуда, но вся она была
пустая, насухо вытертая. Оглядывая комнату, я с жалостью подумала, что,
значит, недаром ее хозяйка такая изможденная, и только теперь поняла -
почему.
- Чрезвычайно польщена, поверьте, этим визитом подопечных тяжбы
Джарндисов, - начала бедная старушка самым любезным тоном. - И весьма
признательна за доброе предзнаменование. Местожительство у меня уединенное.
Сравнительно. Я ограничена в выборе местожительства. Вынуждена находиться
при канцлере. Я живу здесь уже много лет. Дни свои провожу в суде; вечера и
ночи здесь. Ночи кажутся мне длинными, - ведь сплю я мало, а думаю много.
Это, конечно, неизбежно, когда твое дело разбирается в Канцлерском суде. К
сожалению, не имею возможности предложить шоколаду. Ожидаю, что суд вынесет
решение скоро, а тогда устрою свою жизнь получше. В настоящее время не
стесняюсь признаться подопечным тяжбы Джарндисов (строго доверительно), что
иногда трудно сохранить приличный вид. Мне здесь случалось страдать от
холода. А порой и от кое-чего более тяжкого, чем холод. Но это неважно.
Прошу извинить, что завела разговор на столь низменные темы.
Она немного отодвинула занавеску продолговатого низкого чердачного окна
и показала нам висящие в нем птичьи клетки; в некоторых из них сидело по
нескольку птичек. Здесь были жаворонки, коноплянки, щеглы - всего птиц
двадцать, не меньше.
- Я завела у себя этих малюток с особой целью, и подопечные ее сразу
поймут, - сказала она. - С намерением выпустить птичек на волю. Как только
вынесут решение по моему делу. Да-а! Однако они умирают в тюрьме. Бедные
глупышки, жизнь у них такая короткая в сравнении с канцлерским
судопроизводством, что все они, птичка за птичкой, умирают, - целые
коллекции у меня так вымерли одна за другой. И я, знаете ли, опасаюсь, что
ни одна из этих вот птичек, хоть все они молоденькие, тоже не доживет до
освобождения. Оч-чень прискорбно, не правда ли?
Среди потока ее фраз изредка мелькал вопрос, но она не дожидалась
ответа, а продолжала тараторить, как будто привыкла задавать вопросы в
пространство, даже когда была одна.
- И, право же, - продолжала она, - я положительно опасаюсь иногда,
уверяю вас, что, поскольку дело еще не решено и шестая, или Большая, печать
все еще торжествует, может случиться, что и меня найдут здесь окоченевшей и
бездыханной, как я находила стольких птичек.
В ответ на полный сострадания взгляд Ады Ричард ухитрился тихо и
незаметно положить на каминную полку немного денег. Мы все подошли поближе к
клеткам, делая вид, будто рассматриваем птичек.
- Я не могу позволить им петь слишком много, - говорила старушка, - так
как (вам это покажется странным) в голове у меня путается, когда я слежу за
судебными прениями и вдруг вспоминаю, что пташки мои сейчас поют. А голова у
меня, знаете ли, должна быть очень, очень ясной! В другой раз я назову вам
их имена. Не сейчас. В день столь доброго предзнаменования пусть поют
сколько угодно. В честь молодости, - улыбка и реверанс, - надежды, - улыбка
и реверанс, - и красоты. - Улыбка и реверанс. - Ну вот! Раздвинем занавески
- пусть будет совсем светло.
Птички оживились и начали щебетать.
- Я не могу открывать окно, чтобы воздух у меня был свежее, - говорила
маленькая старушка (воздух в комнате был спертый, и ее не худо было бы
проветрить), - потому что Леди Джейн - кошка, которую вы видели внизу, -
покушается на их жизнь. Целыми часами сидит, притаившись, за окном на
парапете. Я поняла, - тут она перешла на таинственный шепот, - что ее
природное жестокосердие теперь обострилось - она охвачена ревнивой боязнью,
как бы их не выпустили на волю. В результате решения суда, которое, я
надеюсь, вынесут вскоре. Она хитрая и коварная. Иногда я готова поверить,
что она не кошка, а волк из старинной поговорки: "Волк, что голод - не
выгонишь!"
Бой часов на колокольне, где-то поблизости, напомнил бедняжке, что уже
половина десятого, и положил конец нашему визиту, - нам самим закончить его
было бы не так-то легко. Придя домой, старушка положила на стол свой мешочек
с документами, а теперь торопливо схватила его и осведомилась, не собираемся
ли мы тоже пойти в суд. Мы ответили отрицательно, подчеркнув, что никоим
образом не хотим ее задерживать, и тогда она открыла дверь, чтобы проводить
нас вниз.
- После такого предзнаменования мне более чем когда-либо нужно попасть
в суд до выхода канцлера, - сказала она, - ибо он может назначить слушание
моего дела в первую очередь. У меня предчувствие, что он действительно
назначит его в первую очередь сегодня утром.
На лестнице она остановила нас и зашептала, что весь дом набит каким-то
диковинным хламом, который ее хозяин скупил постепенно, а продавать не
желает... потому что он чуть-чуть... того. Это она говорила на площадке
второго этажа, а перед тем, на третьем этаже, ненадолго остановилась и молча
указала нам пальцем на темную закрытую дверь.
- Единственный жилец, не считая меня, - объяснила она шепотом, -
переписчик судебных бумаг. Здешние уличные мальчишки болтают, будто он
продал душу черту. Не представляю себе, на что он мог истратить вырученные
деньги! Тсс!
Тут она, должно быть, испугалась, как бы жилец не услышал ее слов из-за
двери, и, повторяя "тсс!", пошла впереди нас на цыпочках, точно шум ее шагов
мог выдать ему то, что она сказала.
Проходя через лавку к выходу тем же путем, как мы шли к лестнице, мы
снова увидели старика хозяина, убиравшего в подполье кипы исписанной бумаги,
видимо макулатуры. Старик работал очень усердно, - так, что пот выступил у
него на лбу, - и, убрав сверток или пачку, хватал лежащий у него под рукой
кусок мела и чертил им какую-то закорючку на обшивке стены.
Ричард, Ада, мисс Джеллиби и маленькая старушка уже прошли мимо него, а
я не успела, так как он внезапно остановил меня и, дотронувшись до моего
локтя, написал мелом на стене букву "Д" - написал чрезвычайно странным
образом, начав снизу. Это была заглавная буква, не печатная, но написанная
точь-в-точь так, как написал бы ее клерк из конторы господ Кенджа и Карбоя.
- Можете вы произнести ее? - спросил старик, устремив на меня
пронзительный взгляд.
- Конечно, - ответил я. - Это нетрудно.
- Как же она произносится?
- Д.
Снова бросив взгляд на меня, потом на дверь, он стер букву, вывел на ее
месте букву "ж" (теперь незаглавную) и спросил:
- А это что такое?
Я ответила. Он стер "ж", написал "а" и задал мне тот же вопрос. Так он
быстро чертил букву за буквой, все тем же странным образом, начиная снизу, а
начертив, стирал ее, - причем ни разу не оставил на стене двух одновременно,
- и остановился лишь после того, как написал все буквы, составляющие слово
"Джарндис".
- Как произносится это слово? - спросил он меня.
Я произнесла его, и старик рассмеялся. Затем он таким же странным
образом и с такой же быстротой начертил и стер одну за другой все буквы,
составляющие слова "Холодный дом". Не без удивления прочла я вслух и эти
слова, а старик снова рассмеялся.
- Ха! - сказал он, отложив в сторону мел. - Вот видите, мисс, я могу
рисовать слова по памяти, хоть и не умею ни читать, ни писать.
У него был такой неприятный вид, а кошка устремила на меня такой хищный
взгляд, - словно я была кровной родственницей живших наверху птичек, - что я
почувствовала настоящее облегчение, когда Ричард появился в дверях и сказал:
- Надеюсь, мисс Саммерсон, вы не собираетесь продавать свои волосы? Не
поддавайтесь искушению. Три мешка уже лежат в подполье, и хватит с мистера
Крука!
Я не замедлила пожелать мистеру Круку всего хорошего и присоединилась к
своим друзьям, стоявшим на улице, и тут мы расстались с маленькой старушкой,
которая очень торжественно простилась с нами и повторила свое вчерашнее
обещание завещать Аде и мне какие-то поместья. Заходя за угол, мы оглянулись
и увидели мистера Крука, - он смотрел нам вслед, стоя у входа в лавку с
очками на носу и кошкой на плече, - хвост ее торчал над его мохнатой шапкой,
словно длинное перо.
- Вот так утреннее приключение в Лондоне, - сказал Ричард со вздохом. -
Ах, кузина, кузина, какие это страшные слова - "Канцлерский суд"!
- И я боялась их с тех пор, как помню себя, - откликнулась Ада. -
Тяжело сознавать себя врагом, - ведь я, очевидно, враг, - своих
многочисленных родственников и других людей; тяжело сознавать, что они мои
враги, - а так оно, вероятно, и есть, - и видеть, что мы разоряем друг
друга, сами не зная, как и зачем, и всю жизнь проводим в подозрениях и
раздорах. Должна же где-то быть правда, и очень странно, что за столько лет
не нашлось ни одного честного судьи, который взялся бы за дело всерьез и
выяснил, на чьей она стороне.
- Да, кузина, - вздохнул Ричард, - еще бы не странно! Вся эта
разорительная, бесцельная шахматная игра действительно кажется очень
странной. Когда я видел вчера, как безмятежно топчется на месте этот
невозмутимый суд, и думал о страданиях пешек на его шахматной доске, у меня
разболелись и голова и сердце. Голова - оттого, что я был не в силах понять,
как все это возможно, если только люди не дураки и не подлецы, а сердце - от
мысли о том, что люди бывают и дураками и подлецами. Но, во всяком случае,
Ада... можно мне называть вас Адой?
- Конечно, можно, кузен Ричард.
- Во всяком случае, Ада, Канцлерский суд не может вредно повлиять на
нас. К счастью, мы с вами встретились, - благодаря нашему доброму
родственнику, - и теперь суд не в силах нас разлучить!
- Надеюсь, что нет, кузен Ричард! - тихо промолвила Ада.
Мисс Джеллиби сжала мой локоть и бросила на меня весьма
многозначительный взгляд. Я улыбнулась в ответ, и весь остальной путь до
дому мы прошли очень весело.
Спустя полчаса после нашего возвращения из спальни вышла миссис
Джеллиби, а потом в течение часа в столовой один за другим появлялись
разнообразные предметы, необходимые для первого завтрака. Я не сомневаюсь,
что миссис Джеллиби легла спать и встала точно так же, как это делают все
люди, но по ее виду казалось, будто она, ложась в постель, даже платья не
сняла. За завтраком она была совершенно поглощена своими делами, так как
утренняя почта принесла ей великое множество писем относительно
Бориобула-Гха, а это, по ее собственным словам, сулило ей хлопотливый день.
Дети шатались повсюду, то и дело падая и оставляя следы пережитых
злоключений на своих ногах, превратившихся в какие-то краткие летописи
ребячьих бедствий; а Пищик пропадал полтора часа, и домой его привел
по...
