Мария Йозефа Курк фон Потурцин. Жанна д'Арк
страница №7
...ло, хотя за окнами светило солнце и колокол возвещал обедню. Надругой день он напрасно разыскивал Жанну. Она уехала из замка. Больше Карл
VII девушку не видел.
Около девяноста человек продвигались с Девой в северном направлении, к
Иль-де-Франсу. Она не позвала с собой никого из командиров: ни Жана
Орлеанского, ни Ла Гира, ни Алансона. С ней были только конюший д'Олон и два
ее брата. Совершенно одна, без чьей-либо поддержки, она должна была платить
людям жалованье. Но не это было страшно. О самой тяжелой задаче, возложенной
на плечи Жанны, не догадывался
никто. Разум говорил ей, что нужно взять Париж, завершив тем самым все
труды. Но указаний из потустороннего мира не было.
На Страстной неделе Жанна установила свой штандарт под стенами Мелена.
Войско форсировало Сену, в пятидесяти милях к северо-востоку лежала столица.
Пасха... У ног Девы цвела земля, за которую она была готова сто раз умереть,
колокола уже возвещали ее вступление в город. Жанна стояла в поле и
прислушивалась. И вот, они заговорили снова, "райские сестры" Екатерина и
Маргарита. Но сказали они нечто неслыханное: еще до Иванова дня ее возьмут в
плен.
В плен? В плен к врагу? Больше Жанна не прислушивалась, душа ее кричала
от мук. Как могло случиться, что Франция до сих пор томится в неволе? Чего
стоила жизнь Жанны, если задача ее не была выполнена?
"Не бойся, Господь поможет тебе. Ты должна испытать и плен".
Жанна была хитра - даже в те моменты, когда душа ее отрывалась от
земли. Она быстро сообразила, что если "райские сестры" сообщат ей час и
место пленения, то она поостережется в тот день принимать участие в
сражениях...
"Когда это будет?" - спросила девушка и прислушалась, но вокруг только
пели птицы, золотое солнце опушалось на западе, и освобожденные жители
Мелена шли : ней, чтобы проводить ее в город. Жанна молчала, думая о часе
своего пленения, и страшное слово "плен" неотступно преследовало ее.
Как и прежде, она находилась в первых рядах сражавшихся и атаковавших,
меч ее оставался в ножнах, штандарт развевался, и ни один из мужчин, которые
5ыли рядом день и ночь, не знал, что скрывает Дева в сердце своем. Если ее
возьмут в плен, то кто завершит : труды? Кто изгонит англичан? Никому не
дано знать своей смутной судьбы; если же кто-нибудь обладает даром
предвидения, то он не должен использовать его для самого себя. В эти недели
Жанна продолжала действовать так, словно во всей обширной провинции
Иль-де-Франс ничего особенного не произошло. Она обратила англичан в бегство
при Ланьи и продвинулась с войском к Уазе, чтобы отрезать от юного Генриха
VI, который должен был приплыть в Кале, северо-западную дорогу на Париж.
Жанна действовала так, как подсказывал ей здравый рассудок, и с готовностью
приняла на себя это испытание: она знала о неотвратимости загадочного рока и
все же храбро противостояла ему.
Рупертус Гейер, тот самый "анонимный клирик", понял личность Жанны
правильно: если для нее и можно подыскать какую-то историческую аналогию, то
лучше всего сравнить Жанну с сивиллами, этими пророчицами языческой эпохи,
чьими устами говорили боги. Но между ними и Жанной была огромная разница.
На сивилл воздействовали силы природы: серные испарения, одурманивающие
запахи, журчащие ручьи. В состоянии экстаза они высказывали такие вещи, о
которых сразу же забывали, как только приходили в себя. В повседневной жизни
они не имели никаких высоких прозрений, они были как бы чистыми листами, на
которых писали силы, не поддающиеся контролю. "Ибо присущий им пророческий
дар подобен доске, на которой ничего не написано, он неразумный и
неопределенный", - писал Плутарх. Люди, вероятно, прислушивались, когда
сивиллы начинали говорить "разными языками", и все же они одновременно
почитали эти "орудия" сверхъестественной речи и избегали их.
Устами Жанны также говорили сферы, чьих границ никто не знал; она могла
впадать в экстаз на молитве, при звоне колоколов, в тихом поле или в лесу,
но это был такой экстаз, такой выход за пределы обычных чувств, которым она
управляла и из которого могла выйти с трезвым рассудком и осознавая
собственное "я", чтобы затем перевести увиденное и услышанное на язык земных
слов и земных поступков. То, что языческим жрицам было доступно в отрешенном
от мира затмении чувств, Жанна воспринимала в ясном сознании и разумной
умеренности. Вместе с мужчинами она ездила верхом и сражалась, вместе с
женщинами и детьми она спала, и, как и все они, Жанна могла смеяться. Просто
и ясно, без недомолвок и тайн она рассказывала о том, что должно было
случиться: "Подождите еще три дня, тогда мы возьмем город"; "Потерпите,
через час вы станете победителями"; "К Посту я приведу королю подкрепление".
Дева намеренно сняла покрывало загадочности со своей жизни и поступков;
загадкой оставалась лишь она сама. Так как ей самой была предречена грядущая
беда, она замкнула уста, и никто не знал о мрачной вести. Всегда, даже перед
смертью на костре Жанна отдавала себе отчет в том, что ей можно говорить и
чего нельзя.
Со дней апостола Павла женщинам, "глаголющим языками", в христианских
общинах надлежало молчать, ибо "за глаголение языками несет ответственность
дух, дающий вдохновение, а за разумное пророческое слово - наоборот,
говорящий человек". Для христиан общины Павла лучше было произнести пять
слов пророчества, находясь в здравом уме, чем десятки тысяч слов, "глаголя
языками". Духовный язык нужно перевести на язык людей, чтобы человек
сопровождал речь духа своим разумом; и лишь то, что человек может понять и
усвоить собственным рассудком, он должен выражать словами.
Жанне д'Арк в те недели яснее, чем когда-либо, удалось доказать, что
она несет ответственность за свои наделенные разумом слова пророчеств и что
она высказывает их - или молчит, - находясь в здравом рассудке.
Рассудок сопровождал приходящие к ней инспирации, и словами ока
выразила лишь часть того, что слышала. Между ней и сивиллами лежит Голгофа.
Жанна д'Арк выдержала экзамен перед апостолом Павлом.
Именно о тех неделях рассказывают странные вещи, и вера народа в
"посланницу Божью" тогда стала наиболее сильной. В Ланьи какие-то люди
протиснулись к ней сквозь толпу и протянули ей молитвенные четки.
"Прикоснитесь к ним, Дева Жанна, ведь они священны!" - "Прикасайтесь сами,
вам это тоже поможет!"
Где-то в другом месте к ней пришли плачущие женщины: новорожденный
мальчик умер и лежит перед образом Мадонны не крещенный. Не желает ли Жанна
прочесть над ним молитву? Она пришла в дом, где лежал младенец, и молилась
вместе с другими девушками городка над недвижным бескровным личиком. И вот,
можно было видеть, как к ребенку возвратился нормальный цвет лица, он сделал
три вдоха, и его тут же окрестили. По Ланьи пронесся слух, что Жанна может
воскрешать людей. Но в книге под названием "Ведьма Жанна" была открыта новая
страница.
Компьенский крест
Двадцать третьего апреля девятилетний Генрих VI, король Франции только
по титулу, так как он не был коронован, высадился с подкреплением в Кале.
Бедфорд хотел снова захватить Реймс, чтобы помазать своего племянника миром
святого Ремигия. В начале мая англо-бургундские войска стояли на берегах
Уазы, а Жанна двинулась навстречу им. Тем временем ее армия увеличилась на
несколько тысяч человек, хотя она не позвала никого из старых командиров.
Никто не должен был вмешиваться в ее судьбу.
В последующие десять дней удача не сопутствовала Жанне. При попытке
атаковать предмостное укрепление Пон л'Эвек наемники были отброшены.
Конечно, враг превосходил их в численном отношении, но когда люди Жанны не
были в меньшинстве? При отступлении в сторону Суассона городские ворота
оказались закрытыми, и вскоре после этого город сдался бургундцам.
- Комендант города получил за это четыре тысячи золотых дукатов, -
сообщил Жанне д'Олон, но тут же раскаялся в своих словах, поскольку Жанна
встретила их таким гневом, в каком он ее еще никогда не видел: она сказала,
что комендант должен быть повешен и четвертован за измену. С несколькими
сотнями своих людей под покровом ночи девушка отправилась сквозь густой лес,
мимо неприятельских форпостов в сторону Компьеня - города, губернатором
которого желал быть Тремуй, ибо эта должность сулила ему большие доходы. На
западном берегу Уазы рядом с городскими воротами находились бургундцы.
Компьень представлял собой ключевое укрепление к северу от Парижа, его нужно
было взять и удержать.
- Обещали ли деньги коменданту Компьеня, если он нам сдастся? -
полюбопытствовала Жанна.
- Говорят, что обещали, только он от них отказался.
- Храбрые люди, мы нанесем им визит, - эти слова можно прочесть и
сегодня на памятнике Жанне, установленном в Компьене.
Архиепископ Режинальд также пребывал в Компьене. Он сердился на Жанну,
сытый по горло ее самоуправством. Разве этой девушке не дали достаточно ясно
понять, что в ее услугах теперь нет необходимости и они скорее нежелательны?
Даже командиры послушались его, одна лишь Жанна из гордости и упрямства
желала действовать самовольно. Видно, Господь уже не помогал ей - Режинальд
считал, что у него есть не одно доказательство этому.
- Жанна, где ты надеешься умереть? - спросил он у нее, когда они как-то
ехали рядом.
- Где будет угодно Господу, о месте и времени я знаю не больше, чем Вы,
- был ее ответ. Без сомнения, дар пророчества покинул девушку.
Каждый день Режинальд получал донесения от своих шпионов о том, что
Жанна объявлялась то в одном, то в другом городке. Больше он о ней ничего не
знал и при этом, будучи канцлером короля, должен был уверять бургундцев в
соблюдении перемирия.
Днем 23 мая епископ даже продиктовал письма, в которых сообщал о своем
желании устроить пир, и тут ему сообщили, что комендант города Гийом де
Флави хочет с ним поговорить. Флави был сводным братом Режинальда и проявил
себя в те дни как очень умный и ловкий человек.
- Ну что, есть что-нибудь срочное?
- Господин архиепископ, Вы велели мне держать Вас в курсе событий.
Сегодня утром Дева приехала в город...
- Знаю.
- Она посетила мессу в церкви святого Иакова, это было богослужение для
детей. После она долго стояла, прислонившись к колонне, а при выходе из
церкви ее ожидала толпа женщин со своими малютками. Видите ли, она
по-особому относится к детям, мои дети тоже рвутся к ней, когда она
проезжает по улице. Сегодня утром - у меня об этом надежные сведения - она
громко сказала, так что все услышали: "Дети мои и мои милые друзья, я говорю
вам, что меня продали и предали, и скоро меня ждет смерть. Молитесь за меня.
Больше я не смогу служить королю и нашей Франции". Теперь я спрошу Вас, что
это значит? Вы когда-нибудь слышали, чтобы она так говорила?
Их взгляды встретились, Режинальд в задумчивости погладил бороду.
- Нет. Такого еще не было.
- Теперь я несу ответственность за все происходящее в этом городе перед
господином Тремуем. Я знаю, он разделяет ваше мнение, и то, что Дева
продолжает сражаться, не входит в его планы. Но на ее стороне народ,
наемники и женщины. Моя жена прожужжала мне все уши о том, что я не должен
допустить гибели Девы... Мне не хотелось бы, чтобы потом меня стали обвинять
в предательстве. Однако - если она и в дальнейшем будет продолжать
действовать против Вашей воли, то я не знаю, что произойдет. Мне было бы
спокойнее, если бы она выбрала какой-нибудь другой город в качестве своего
опорного пункта.
Режинальд кивнул слуге, который только что пришел с сообщением, что
обед готов и гости ждут господина архиепископа. Он встал и на прощание
протянул руку
Флави.
- Если она будет и в дальнейшем проявлять такое же высокомерие и
действовать по своему усмотрению, то Господь, будьте уверены, перестанет ей
помогать. Нам же ничего не останется, как смиренно перед этим склониться.
Флави бросил стремительный взгляд на лицо епископа - к сожалению, слова
знатных вельмож всегда балансируют на острие ножа между "да" и "нет". Увы,
если ложь будет раскрыта, то ответственность за это понесет не архиепископ и
не Тремуй, а он, Флави, комендант Компьеня. Погруженный в тяжелые мысли, он
спускался по лестнице епископского дворца. Герцог Бургундский тайно обещал
Флави хорошие деньги, если он передаст пресловутую Деву в руки герцога, и
вину коменданта здесь трудно будет заподозрить. Он пока еще не ответил на
это предложение, так как нужно сначала поточнее узнать о настроении Тремуя,
но его собственная жена с тех пор не уставала повторять ему угрожающим тоном
слово "измена".
Комендант Компьеня был человеком, о котором ходили слухи, что он
убивает мужчин, насилует женщин и ничего не боится. Несколько лет спустя
собственный цирюльник перерезал ему горло, и, поскольку он еще дышал, жене
пришлось задушить его. Карл VII стал благоволить к мадам Флави, так как она
смогла доказать, что Флави отправил на тот свет ее отца и хотел утопить ее
самое.
К вечеру того же 23 мая Жанна приступила к атаке бургундского
предмостного укрепления Бодо на противоположном берегу Уазы. Бодо было
расположено в болотистой низине у крутого холма, защищали его весьма
малочисленные силы, к тому же не ожидавшие атаки в столь поздний час. Флави
открыл западные ворота города, Жанна въехала на мост с четырьмястами или
пятьюстами своих людей: на городских стенах находились лучники, был выстроен
мост из лодок, чтобы обеспечить отступление бургундцев.
Это была не битва, а стычка, едва ли достойная упоминания в длинном
списке сражений, проведенных Жанной. Она скакала на светло-сером коне. Ее
ярко-красный плащ развевался поверх сияющих доспехов. И вот уже бургундцы
бежали во все стороны, лагерь их был разгромлен, люди Жанны начали разрушать
укрепления...
И тут один рыцарь, отправившийся прохладным вечером прогуляться в
соседний лагерь, зорким взглядом посмотрел с холма в долину. Это был Жан
Люксембургский. То, что он увидел, определило не только его дальнейшую
судьбу.
Он приказал своим слугам мчаться галопом, собирая по всей округе
столько пикардцев и бургундцев, сколько им удастся найти. Они съезжались
отовсюду, окружая небольшое французское войско. Дважды людям Жанны удалось
отбить атаки, отбросив бургундцев назад в болотистую низину. Но теперь с юга
надвигалось еще и подкрепление англичанина Монтгомери, хронист пишет, что в
нем насчитывалось пять тысяч человек. "Спасайся, кто может!" - послышалось в
рядах французов. С боями они отступили к мосту, преследуемые неприятелем, -
Компьень прикрывал тыл, городские ворота были открыты, тот, кто окажется в
Компьене, может считать себя спасенным.
Конский топот, лязг оружия, грубые возгласы на одном и на другом берегу
Уазы... Жанна сама прикрывала отступление, пока все французы не вышли из
окружения и не оказались на мосту. На вражеском берегу остались стоять она,
два ее брата и двое шотландских стрелков из лука. Белый штандарт развевался,
красный плащ был далеко виден в вечернем свете. "Вперед! Ведьма! Лови ее!" -
раздавалось на двух языках. На пятерых французов обрушились сотни врагов...
Еще шаг, и французам удалось бы оказаться на мосту. Но тут загремели цепи,
заскрипело дерево, и мост был поднят.
Жанна увидела это, затем пришпорила коня в последний раз в жизни.
- Друзья, бегите! - прокричала она, когда чья-то тяжелая рука сбросила
ее с лошади. В тяжелых доспехах, делавших любого воина неподвижным, лежала
она в траве. Мужские руки подняли забрало - и тогда все увидели лицо
девушки.
- Сдавайся! Сдавайся мне!
- Я поклялась не сдаваться и сдержу свою клятву!
Пленных, не желавших сдаваться, можно было убивать. Но Дева, взятая в
плен живой, представляла самую ценную добычу на этой войне - и каждый знал
это. Молитвы Жанны, в которых она просила дать ей умереть, если попадет в
руки врагов, услышаны не были. Лучник, служивший бастарду Лионнелю де
Уэмдонну, привел ее в лагерь Жана Люксембургского.
Солнце заходило, а там, на другом берегу Уазы, лежал Компьень, город, в
котором с тех пор произошло столько судьбоносных для французов событий. Уаза
вместе с двумя своими притоками образует в этом месте крест.
За тридцать сребренников
В последний раз в жизни вечером 23 мая 1430 года Жанна штурмовала
неприятельский лагерь, в последний раз она сняла свои доспехи, у нее отняли
штандарт с изображением Христа и ликом ангела. Борьба на поле брани
окончилась. То, что начиналось теперь в ее восемнадцать лет, было борьбой
другим оружием и с другим противником, но, как и прежде, это была борьба не
на жизнь, а на смерть.
Ее земные товарищи остались на противоположном -берегу Уазы, в Компьене
раздавался колокольный звон, среди торжествующих врагов она была одинока.
Наемники, празднуя у лагерного костра, захмелев от победы, разорвали ее
штандарт.
Но это были события только видимого мира. На девушку смотрели мир
ангелов и мир мертвых, в тот момент история человечества свершалась через
Жанну д'Арк. Завет святой Маргариты был исполнен; пробил час исполнения
завета святой Екатерины. Земное знание готовилось сразиться с мудростью, в
утренних лучах которой Дева Жанна жила, боролась и страдала. В потоке
времени уже приближались столетия, когда силы отрицающей Бога учености
начали бескровное, но неотвратимое наступление против брезжущего в человеке
воспоминания о его божественном происхождении, когда человеческие умы и
сердца стали ареной, на которой падшие ангелы боролись с архангелом по имени
Михаил, провозвестником воли Христа. Все, что совершила Жанна, послужило
Франции, Англии, новой Европе; это был вызов, сияющая загадка для всех
народов последующих эпох.
Тем временем на долю девушки, чей штандарт с изображением ангела
разорвали пьяные враги, выпало земное судебное сражение особого свойства:
речь шла о притязаниях на драгоценнейшую добычу войны, которая вот уже
восемьдесят лет велась за корону Франции. Лучник Лионнеля де Уэмдонна свалил
ведьму с коня; Уэмдонн входил в свиту графа Люксембургского, использовавшего
свой единственный шанс и победившего в уже проигранной стычке. Жан
Люксембургский был вассалом герцога Филиппа Бургундского, а Филипп
Бургундский, в свою очередь, - вассалом английского короля, который, по
английским законам, мог предъявить свои права на пленного высокого ранга.
Гордый победитель Жан Люксембургский поспешил в тот же вечер отвести
закованную в кандалы пленницу к своему сеньору, герцогу Филиппу
Бургундскому, тому самому Филиппу, на службе у которого состоял художник Ян
Ван Эйк, Филиппу, о котором говорили, что у него было двадцать четыре
любовницы и несметное количество внебрачных детей; он не признавал над собой
ничьей власти, кроме власти английского короля. Мы не знаем, о чем они
говорили, девушка и герцог, но до нас дошло письмо, написанное в тот же
вечер Филиппом Бургундским герцогу Бедфорду: "Нашему благословенному
Создателю было угодно, чтобы женщину, называемую Девой, взяли в плен".
Вначале Жан Люксембургский осознавал только одно: англичане заплатят
немало, если в их руки передать девушку, которой они страшились больше, чем
всех французских полководцев вместе взятых. Но ведь Карл тоже не станет
медлить и приложит все усилия, чтобы выкупить ее. Финансовые дела Жана
Люксембургского обстояли весьма неблагополучно, он по уши застрял в долгах,
и неожиданный трофей означал для него крупную удачу. В кандалах и под
усиленной охраной Жанна была доставлена в замок Болье, укрепленную
резиденцию графа Жана Люксембургского.
До поздней ночи горели свечи в епископском дворце в Компьене.
Режинальд, получив известие о том, что Жанна не вернулась к своим, с
удовлетворением подумал, что Господь подтвердил его собственные догадки.
- Господь высказался, - сообщил он Флави, и тот поспешил признать его
правоту.
- Но на улицах собираются толпы народа, женщины рыдают, и ходят слухи,
что наш город будет предан огню и мечу, - Флави умолчал о том, что на всех
углах шепчут, будто Деву предали, так как комендант намеренно приказал
поднять мост слишком рано.
- Скажите всем, пусть они возвращаются по домам, Жанна нам больше не
нужна. Для Франции избран другой посланник Божий, его зовут Гийом, он
пастух, как и она. Завтра я представлю его народу, он сам возвестит все, что
на него возложено, - Режинальд благосклонно попрощался со своим сводным
братом и позвал секретаря. Сегодня вечером ему нужно было еще написать
письмо королю и жителям города Реймса, чтобы избавить их от ненужных
волнений.
"Она не желала слушаться советов, но действовала по собственному
усмотрению"... - диктовал Режинальд. Пленение было наказанием Божьим за ее
высокомерие. Кажется, что пастух, с которым он познакомился, совершит
гораздо больше великих деяний, чем
Жанна. Он тоже говорит, что Жанну оставил Господь, ибо она возгордилась
и стала носить роскошные одеяния. Когда этого пастушка можно будет
представить двору?
Это письмо Карл получил в Жаржо два дня спустя; аналогичное письмо
пришло к жителям города Реймса, и оно там хранится до сих пор.
- Волею Господней теперь это случилось! Мы должны ее выкупить, чего бы
это ни стоило, - сказал Карл, побледнев.
- Каким образом, позвольте Вас спросить? - Тремуй не скрывал своего
хорошего настроения.
- В наших руках Суффолк и Талбот. Если мы освободим обоих...
- Ты что, всерьез считаешь, что англичане столь глупы? А что будет,
если ты пригласишь этого Гийома? Народ привык верить пастушке. Гийом тоже
пастух. Кажется, в наши дни пастухам верят больше, чем королям.
- Молчать! - закричал Карл. А затем робко спросил: - Что же они с ней
сделают?
- Нетрудно догадаться: сожгут на костре или утопят.
- И я буду тому виной!
- Ты? Почему это ты?
- Мне не следовало ее отпускать.
- Тебя она слушалась столь же мало, как и всех нас. Голоса ввели ее в
заблуждение, теперь эти голоса должны ей помочь. Я, во всяком случае...
Беседу прервал камердинер, принесший на серебряном подносе письмо. Карл
развернул свиток, а Тремуй заглядывал ему через плечо, но вскоре выяснилось,
что он не в силах разобрать столь мелкий почерк.
- Вот видишь, он того же мнения, что и я, - печально кивнул головой
Карл.
- Если ты мне скажешь, кто он, то я лучше пойму, о чем идет речь.
- Архиепископ Амбренский, мой старый воспитатель, - полушепотом,
сдавленным голосом Карл читал: - "Обратитесь к Вашей совести, сир, напрягите
. все силы и, не робея ни перед чем, выкупите эту девушку, ей должна быть
сохранена жизнь любой ценой. В противном случае Вы покроете свое имя
несмываемым позором мерзкой неблагодарности".
Свиток упал на тощие колени Карла, он разрыдался. Но Тремуй заявил:
- У меня нет лишних денег.
- Тогда давай соберем их, вероятно, городам удастся набрать достаточную
сумму. Тремуй, если ты мне друг...
- Я подумаю. Но ведь погода хорошая, разве ты не поедешь со мной на
охоту? И разве не напишешь письмо Режинальду, что ты готов принять пастушка
Гийома?
- Поехали, - сказал Карл.
Жители занятого англичанами Парижа вечером 24 мая устроили фейерверк и
пели "Те Deum..." в благодарность за пленение безбожной потаскухи. В
университете, который называл себя "матерью учения", "солнцем Франции и
всего христианского мира", собрались выдающиеся умы в области богословия и
юриспруденции, чтобы написать письмо. Ни один из профессоров не видел Девы,
но мнение о ней у всех давно сложилось. Жанна была злейшим врагом Англии, а
все они жили за счет благосклонности англичан.
"Вышеупомянутая женщина, которая называет себя девою, сверх всякой меры
оскорбляла честь Господню, до крайней степени поносила веру, бесчестила
Церковь, так что идолопоклонство, ереси и немыслимое зло распространились в
этом королевстве. Мы просим Вас, могущественного и почтенного господина
графа, ради чести Господней и святой католической веры, сделать так, чтобы
отдать эту женщину под суд. Пришлите ее сюда, чтобы предать ее трибуналу
Парижской инквизиции, и Вы тем самым приобретете милость и любовь
Всевышнего" Так звучит послание к Жану Люксембургскому. Тем временем
англичане также написали аналогичные письма к графу Люксембургскому и
герцогу Бургундскому, они требовали передать им пленницу "от имени и по
поручению нашего господина, короля Англии и Франции" - девятилетнего
мальчика, гулявшего по руанским садам. Но поскольку интересы Англии и
Парижской инквизиции в этом случае совпадали, обе стороны быстро
договорились между собой. И посредник был уже найден.
Через шесть дней после пленения Жанны в замок Жана Люксембургского
прибыл епископ Бове, имевший неприятную фамилию Кошон, и передал послание
инквизиции. Трудно было найти лучшего представителя, выражающего общие
интересы. Кошон, большой знаток богословия и юриспруденции, имел жизненный
опыт, умел вести дела с вельможами, прежде он был ректором Сорбонны. К тому
же он уже давно заявлял, что свои поступки Жанна совершает под воздействием
дьявола, так как год назад, когда она привела короля в Реймс, город Бове,
где находилась резиденция епископа, сдался Карлу, и его, дружественного
англичанам епископа, изгнали. С тех пор Кошон жил в Руане, герцог Бедфорд
назначил его советником английского короля и духовником всей оккупированной
Франции. Теперь же волею судьбы случилось так, что Жанна была взята в плен
на земле, относящейся к епархии Бове.
- Я приехал из лагеря герцога Бургундского, - сказал Кошон, - но там, к
сожалению, не встретил Вашей Милости. Речь идет о женщине по имени Жанна,
которая подлежит выдаче инквизиции Франции. Лучше всего было бы, если бы Вы
тотчас же передали мне пленницу. Если Вы выделите несколько человек для ее
охраны, то я возьму на себя ответственность за безопасную доставку ее в
Париж, пусть даже она прибегнет к колдовским искусствам. Ведь она у Вас
здесь, в замке?
- Нет, - солгал Жан Люксембургский. - А что Вы с ней собираетесь
делать?
- Устроим процесс по всей форме, проведут его ученейшие господа.
- А потом что?
- После вынесения приговора его, несомненно, приведет в исполнение
светский суд. Вы же понимаете, что Церковь избегает кровопролития.
Граф Люксембургский был еще молодой человек, ведьму Жанну, которую
привели к нему шесть дней назад, он представлял иначе. Она оказалась
девушкой с нежным голосом и, видит Бог, с прекрасными и умными глазами. Он
тоже принадлежал к английской партии, поскольку служил герцогу Бургундскому,
который был на стороне Англии. И если бы Карлу VII при помощи этой девушки
когда-нибудь удалось изгнать англичан из Франции, кто знает, что пришло бы
ему в голову? Но графу Люксембургскому необходимо было поправить свое
финансовое положение. Он не желал Жанне ничего дурного, просто хотел
получить за нее деньги.
- Значит, - сказал он резко, - англичане сожгут ее. Епископ по-отечески
назидательно посмотрел Жану Люксембургскому прямо в глаза.
- Лучше, господин граф, предать смерти грешника, чем навсегда
подвергнуть проклятию его бессмертную душу. Разве Вы этого не понимаете?
Жан Люксембургский скривил лицо.
- Мне кажется, что для этой цели годится и почетный удар кинжалом.
Кошон проехал из Парижа столько миль не для того, чтобы обсуждать с
неученым рыцарем проблемы, требующие познаний в области богословия. Он тяжко
вздохнул, а затем подавил в себе нетерпение. Дело складывалось не так
просто, как предполагали в Париже. В его намерения вовсе не входило, чтобы
Жанна, после того, как ее столь удачно взяли в плен, незаметно исчезла, ведь
станут распространяться слухи о ее сверхъестественном освобождении.
- Вы не вполне понимаете, о чем идет речь, господин граф. Не нужно
лишний раз объяснять, что ведьму должно постигнуть наказание. Каждый, кто
этому воспрепятствует, совершит преступление перед Господом, преступление,
заслуживающее тяжелой кары! Светский суд в этом случае будет рассматривать
дело о государственной измене. Итак, у нас одно мнение по этому вопросу, не
правда ли? - теперь лицо Кошона покрылось суровыми складками, он следил за
воздействием своих слов и проявлял недовольство. Жан Люксембургский
отвернулся, избегая его взгляда, затем потянулся погладить своего дога,
который беспокойно посматривал то на гостя, то на хозяина. Лишь после этого
он повернулся к Кошону и невинно улыбнулся.
- Жанна, естественно, стоит на пути у англичан, здесь все ясно. Но я
еще не получил никаких сведений о том, что они сами сообщат об этом моему
господину, герцогу Бургундскому, - он сделал едва заметное зловещее ударение
на слове "сами".
- Я вижу, Вы пока не в курсе дела и могу предоставить Вам кое-какие
сведения, - Кошон развалился в кресле и сделал паузу. - Вчера вечером в
лагере герцога Бургундского я передал ему письмо, в котором во имя нашего
господина, короля Англии, от него требуют во спасение его души передать
упомянутую женщину нам, Парижской инквизиции, - он повысил голос и говорил
теперь тоном приказа.
- Вы должны благодарить меня, господин епископ. Вам ведь известно, что
выкуп по французским законам причитается мне.
- Потому-то я к Вам и приехал.
- Это делает мне честь. Но все же Вы понимаете: добыча есть добыча. Что
обещает мне инквизиция, если я выдам ей девушку?
- Милость Всевышнего. Он даст Вам благополучие и тысячекратно отплатит
за почитание, которое Вы Ему оказываете. Кроме того, английский король,
несомненно, выразит Вам признательность.
Дог, сидевший у ног Жана Люксембургского, проявлял беспокойство,
сначала он зевнул, затем встал, чтобы встряхнуться.
- Сидеть, - велел ему хозяин. - Простите, господин епископ, но война
сделала всех нас бедными. Милость Господня привела Деву в мои руки. Времена
вынуждают меня воспользоваться этим. К тому же я должен вознаградить рыцаря,
взявшего Жанну в плен. Пусть король Англии даст мне сначала определенное
обязательство, этого требует справедливость. Я прошу за нее восемь тысяч
турнезских фунтов.
Кошон до такой степени неподвижно сидел на стуле, что можно было
подумать, будто он окаменел, только щеки у него ярко покраснели.
- За такие деньги можно купить целое войско, - возмущенно сказал он.
- Жанна обладает большей ценностью, чем войско.
- Вы смешиваете разные понятия, господин граф. Но Ваша молодость и
недостаток учености могут служить Вам оправданием. Инквизиция - не торговый
ДОМ.
- Прошу извинить меня. Но ведь если инквизиция проводит переговоры от
имени англичан, то она должна придерживаться обычаев, которые приняты у нас,
неученых рыцарей, - Жан Люксембургский качал ногой и кривил губы.
- Ведь и английский король израсходовал запасы своей казны на военные
нужды.
- Я - несколько больше, господин епископ. Восемь тысяч турнезских
фунтов и ни единым су меньше. Могу ли я пригласить Вас к обеду? Мои дамы
обрадуются. После этого я, однако, обязан возвратиться в лагерь.
Епископу Кошону не нужны были дамы графа Люксембургского, аппетит у
него тоже пропал. Беседа с графом ничего ему не обещала, к этому делу
требовался другой подход. Он сказал, что у него, к сожалению, нет времени и,
если ему будет позволено последнее слово, то он хотел бы еще раз
побеседовать с герцогом Бургундским.
- Вероятно, герцог найдет выход, - добавил он с видом учителя,
грозящего непослушному ученику отцовским наказанием.
- Наверное, он меня обрадует, - граф расхохотался, - ему было точно
известно, что Филипп Бургундский, как бы он ни был богат, не променяет
собственную выгоду ни на какую милость Господню. Но он с облегчением
вздохнул лишь тогда, когда расстался с гостем у ворот своего замка и
проводил его довольным взглядом. Нужно выиграть время. От Карла все еще не
поступало никаких известий. Если бы Карп предложил восемь тысяч фунтов, он
мог бы забрать свою Деву. Правда, внезапное исчезновение Жанны объяснить
было бы трудно...
- Есть новости? - спросил граф у мажордома, встретившегося ему, когда
он в задумчивости поднимался по лестнице к обеду. Было жарко, в этом году
лето установилось рано.
- Да, господин граф... - мажордом, как правило, сохранявший
достоинство, в этот раз был в явном замешательстве.
- Что-нибудь с Девой?
- Пленница только что пыталась убежать. Не знаю, при помощи какой
хитрости она открыла дверь и заперла охранника. Мы поймали ее, когда она уже
стояла у решетки сада. Собаки визжали, но не лаяли, это просто загадка.
- Проклятье! Разве я тебе не приказывал сделать два замка? - он
оттолкнул мажордома в сторону и бросился вниз по лестнице в западный флигель
замка, а затем снова в покои верхнего этажа. У него отлегло от сердца,
только когда он увидел через потайное окошечко, что Жанна сидит на скамейке.
Перед дверьми он поставил двоих вооруженных слуг, а у выхода - еще троих.
- Если вам дорога ее жизнь, то это не должно повториться, - буркнул
граф, и жилы вздулись у него на висках. Лишь после этого он приступил к
обеду.
За столом уже сидели две графини Люксембургские, его жена и его тетя.
Тетя сурово смотрела на племянника, он, все еще тяжело дыша, пробормотал
извинение.
- Проклятая баба...
Жанна Люксембургская, его шестидесятисемилетняя тетя, подняла округлые
брови, в то время как паж раскладывал по тарелкам аккуратно нарезанную
форель.
- Ты говоришь о девушке Жанне?
- Да, она пыталась сбежать.
- Я запрещаю тебе в моем присутствии употреблять неприличные выражения.
Жанна - невинная девушка, а не баба. Я старая и вижу больше, чем ты.
Подвергшийся порицанию племянник только что наполнил кубок и торопливо
поднес к губам, но под взглядом дамы снова опустил его на стол.
- Извините, я ничего не имею против девушки, но если она от меня
ускользнет...
- Я думаю, у каждого пленного есть право сбежать, если ему это удастся.
Она ведь тебе не давала обещания, что не попытается бежать.
- Ты, как всегда, права. Можно мне выпить за твое здоровье, тетя Жанна?
Она утвердительно кивнула головой, но выражение ее лица призывало к
осторожности.
- На этот раз все обошлось, управляющий настиг ее в парке. Но я думаю,
нам нужно отправить ее в Боревуар, там в башне легче за ней наблюдать.
Девушка коварна - и одному Господу известно, каким хитростям она обучена.
- Она не обучена никаким хитростям, просто Господь дал ей разум и
мужество. Только и всего. Я с ней говорила, наш священник причащал ее. С
Жанной все в порядке, она может остаться у нас. Никуда ее не отправляй, Жан,
- голос ее слегка дрожал, как и узкая, унизанная кольцами рука, но у графа
Люксембургского вниз по спине пополз тихий страх. Тетя Жанна заменила ему
мать, он был ее наследником. Он знал, если ей что-то взбрело в голову, то
сломить ее сопротивление оказывалось труднее, чем переспорить Кошона. Но как
только он вспомнил про епископа, его осенила спасительная мысль.
- Епископ Бове был здесь. Он требует от меня выдать Жанну Парижской
инквизиции.
Старая дама выпрямила спину, откинулась в кресле, прижав плечи к
спинке. Жану эта поза была известна. Она означала приказ.
- И, конечно, ты отказался! Мы вообще ее не выдадим, я все это
тщательно обдумала. Мы не выдадим ее никому. Пусть она останется у нас. Я
привыкну к тому, что она носит штаны и коротко остриженные волосы. Когда
снова наступит мирное время, мы отправим ее к родителям. Жанна должна выйти
замуж и родить детей, для Карла она сделала уже достаточно.
Графиня Люксембургская была крестной матерью Карла, она нянчила его еще
младенцем, и для нее он был не более чем невоспитанный мальчишка.
Жан Люксембургский протянул свой кубок через плечо и приказал слуге
снова наполнить его. Затем вытер лоб.
- Не пей так много, сегодня жаркий день, ты вспотеешь.
- Это не только от жары, тетя Жанна. Видишь ли, денег у меня нет, а
Жанна - моя законная добыча. Я мог бы продать ее Карлу без всякого вреда для
нее. Конечно, все сделает он... - Жан не смог закончить фразу, так как
графиня медленно, но решительно поднялась из-за стола, и каждый ради
приличия должен был сделать то же самое, даже если недоеденная рыба еще
лежала на тарелках.
- Как, за тридцать сребренников?! - загремел голос тети. - Мой
племянник никогда этого не сделает! А если сделает - я лишу его наследства!
Жан удержался от возражения, что наследства тети Жанны едва хватит
расплатиться с долгами: Жанна же могла принести им столько денег, что они
были бы обеспечены на всю жизнь. Он овладел собой и сказал так почтительно,
как только мог:
- Я еще не все рассказал. Кошон угрожает мне, если я его не послушаюсь.
Ты знаешь, этот человек ни перед чем не отступит, когда чего-то захочет.
Боюсь, что здесь Жанна уже не в безопасности, прежде всего оттого, что
сегодня я должен возвратиться в лагерь. Если она будет сидеть в башне
Боревуар, куда мы ее тайно привезем сегодня ночью, то следы ее затеряются, и
мы выиграем время.
Тетя Жанна была женщиной, знавшей жизнь и свет: честолюбие мужчин,
жажду добычи, свойственную сильным мира сего, и она понимала, что
епископское одеяние не является гарантией дружелюбного поведения.
- Тогда другое дело, - сказала она и в знак примирения подала руку
племяннику. - Если ты хочешь защитить Жанну, ты найдешь во мне союзника.
Давайте мы вместе поедем сегодня ночью в Боревуар, я, твоя жена и она. Я
предупрежу твоих слуг, чтобы они не болтали. Епископ Кошон, должно быть,
просчитался, пусть даже за ним стоят инквизиция и герцог Бедфорд. Нагнись
пониже, чтобы я смогла тебя перекрестить.
Мощные, поросшие плющом стены старого герцогского замка в Руане
находятся в сердце Нормандии. Здесь Вильгельм Завоеватель мечтал об отплытии
в Англию и о покорении этого огромного острова, здесь зрели планы управлять
всей Францией из Лондона. Сена, широко и раздольно текущая через Руан на
запад, доносит запах моря, разбивающегося о белый дуврский берег, а меловой
берег Альбиона отражается, как в зеркале, в небольших белых холмах, покрытых
травой, которые глядят на английский берег, словно дети. Норманны, народ
мореплавателей, рождавшиеся на кораблях и сжигавшие своих мертвецов также на
кораблях, не смогли прожить оседло в своих домах и хижинах даже на
протяжении жизни одного поколения. Ностальгия перелетных птиц уводила их на
запад, через узкую полоску канала на Британские острова, а их двоюродных
братьев с юга заставляла плыть из Неаполитанского залива в сторону Сицилии.
Но когда и английская земля была завоевана до самых шотландских гор,
когда нормандские герцоги стали называться английскими королями, остались
древние узы любви к Нормандии, к земле, на которой сыны викингов учились
обрабатывать землю и повелевать людьми.
В Нормандии были могилы их отцов, в Руанском замке на стенах висели
щиты и копья, оставшиеся с тех славных дней покорения Англии, там ощущалось
присутствие духов предков Ролло Дикого, который пришел с севера и в Шартре
склонился перед христианским Богом, - вплоть до Генриха II, кусавшего землю
и вырывавшего волосы из бороды, если кто-нибудь перечил его воле.
Нормандская земля была залогом пребывания англичан на европейском материке,
с тех пор, как английские короли обосновались в Руане, у них никогда не
умирала надежда в один прекрасный день овладеть всей Францией. Они не могли
добровольно отказаться от этой идеи.
Вот уже несколько месяцев в рядах французов находилась женщина,
превращавшая нормандцев в бунтовщиков, а английских наемников - в трусов; их
вешали дюжинами, и в этом не было ничего хорошего. Большие и малые города
переходили в руки французов, даже над центральной частью Нормандии нависла
угроза с двух сторон. Но теперь эту ведьму поймали.
В старом дворце норманнов в Руане герцог Бедфорд, человек королевского
рода, что отчетливо отразилось во всей его внешности - от властного
крючковатого носа до широкой груди, - принимал епископа Бове после его
неудачного визита к Жану Люксембургскому. Присутствовал при этом и граф
Уорвик, также родственник королевской фамилии, наместник Руана и воспитатель
юного короля Генриха.
Глядя на епископа Кошона, можно было сказать, что он проехал большое
расстояние без отдыха, лицо его осунулось, но тем глубже вырисовывалась
решительная волевая складка возле четко очерченного рта.
- Ну, епископ, почему Вы не привезли с собой эту крестьянку? - спросил
Бедфорд на хорошем французском языке.
- Господин герцог, молодой граф Люксембургский весь в долгах, но,
поскольку у меня не было полномочий предлагать ему деньги, я ушел ни с чем.
Он осмелился потребовать за нее восемь тысяч турнезских фунтов. После этого
я во второй раз посетил герцога Бургундского в надежде убедить его, чтобы он
оказал давление на графа Люксембургского. Он обещал сделать это, но Филипп
Бургундский также требует компенсацию; он говорил о двух тысячах фунтах за
выполнение нашей просьбы. Таким образом, всего нужно дать десять тысяч
фунтов.
- Какие нахалы! - фыркнул граф Уорвик, но Бедфорд поднял свою большую
загорелую руку, приказав ему молчать.
- Кажется, здесь какая-то ошибка, епископ. Речь идет отнюдь не о доброй
воле герцога Бургундского или же его люксембургского вассала. Хотя ведьма и
была поймана на бургундской земле, но по закону наш король как верховный
властитель Франции имеет право распоряжаться всеми пленными высокого ранга.
Вероятно, Вы также недостаточно знакомы с нашими английскими законами, - все
это Бедфорд говорил с неподвижным лицом, только губы его едва шевелились. Он
сидел, положив ногу на ногу - они у него были очень короткие, - и смотрел на
епископа своими маленькими черными глазками - дружелюбным, спокойным, и все
же самоуверенным взглядом повелителя. Уорвик, наоборот, с трудом сдерживал
себя, яростно выпуская воздух короткими толчками через усы, закрывавшие ему
рот.
Кошон пропустил мимо ушей рассуждения Бедфорда об английских законах.
Пусть Бедфорд играет роль победителя - козыри в кармане не у него.
- Возможно, господин герцог, - сказал он, - но на нашей земле уважением
пользуется право добычи и, насколько мне известно, с английской стороны
тоже. Недопустимо обойтись без компенсации для графа Люксембургского и
герцога Бургундского.
- Об этом я не спорю, епископ. Что же касается названных Вами сумм, они
несоразмерно высоки.
- Просто до смешного высоки, - проворчал Уорвик.
- И все же о них следует вести переговоры. Поскольку инквизиция имеет
интерес прояснить дело с точки зрения ереси, стоит подумать о том, чтобы
пойти на расходы.
Вздохнув, Кошон поднял и опустил руку. Парижская инквизиция нищая, она
с трудом может оплачивать гонорары профессоров, привлекающихся к участию в
процессах. Если же герцог будет настаивать на том, чтобы инквизиция
выплатила ему компенсацию, то она вообще вряд ли сохранит какие-то капиталы.
Кошон говорил мягко и смиренно, заранее рассчитав воздействие своих слов, и
оно не замедлило проявиться.
Уорвик вскочил, как разъяренный лев. Неужели епископа так мало
интересуют дела Англии? Речь ведь идет не просто о том, чтобы сжечь на
костре или утопить обычную преступницу. Может быть, он забыл, что натворила
эта женщина? Взяла в плен лучших полководцев, привела к коронации жалкого
бастарда, отвоевала у Англии полстраны и сделала французов такими
строптивыми! Черт побери, неужели епископ Бове не видит, что здесь что-то
нечисто? Неужели епископ Бове не знает, чего требует святое дело веры?
Бедфорд задумчиво и властно махнул рукой. Совершенно неумно
подчеркивать, насколько интересы Англии зависят от помощи Церкви. Но, будучи
доведен до белого каления, Уорвик уже не мог успокоиться. Это был могучий
великолепный рыцарь, он представлял Англию на Констанцском Соборе, ездил в
Святую Землю и встретился в Кале с императором Сигизмундом, когда тот привез
в подарок Генриху сердце святого Георгия. Стыд за то, что какая-то ведьма
угрожает славе и законам Англии, вот уже несколько месяцев разжигал его
гнев.
- Ее нужно судить перед всем миром! Пусть вся Франция, весь
христианский мир знают, что французам помогал сатана, что победа Карла не
что иное, как дьявольское наваждение, а его коронация - дело рук нечистого.
Вот ваша задача, только вы сможете сделать из этого судебный процесс, ибо у
вас есть полномочия решать, кто от Господа, а кто от дьявола. Церковь должна
вынести приговор! Что после этого останется делать нам, мы знаем.
Под словесным фейерверком Уорвика Кошон молчал, глубоко погрузившись в
свои мысли.
- В этом деле я сделал все, что мог, - скромно сказал он. - Теологи
Сорбонны, на мой взгляд - который совершенно совпадает с Вашим, граф Уорвик,
- абсолютно убеждены в одном. Инквизиция готова к действиям. Пока мы с
самого начала заодно. Конечно, подготовка к судебному процессу, которого, к
моей радости, желаете и Вы, займет еще некоторое время. Необходимо собрать
показания свидетелей, заключения экспертов и тому подобное, мне потребуются
сотрудники, а кроме того, какой-нибудь фонд для моих поездок и прочих
расходов...
- Хватит об этом, - прервал его герцог. Важно, прежде всего, поскорее
начать процесс, и чтобы Жанна находилась в руках англичан во избежание
побега или вмешательства Карла. При этом следовало бы вернуться к исходному
пункту. Если инквизиция не может взять на себя расходы, то нужно предложить
герцогу Бургундскому половину затребованной суммы, пять тысяч турнезских
фунтов, а дело герцога Бургундского - договориться с графом Люксембургским.
Во всяком случае, он не может сразу сказать, в состоянии ли королевская
казна внести всю сумму или же только какую-то ее часть.
Для епископа Кошона выдалось беспокойное лето.
Герцог Бургундский расхохотался ему в лицо, как только он предложил
свою сумму, граф Люксембургский вообще не захотел видеть его, и никто точно
не знал, где находилась Жанна. Он вернулся в Руан, чтобы получить новые
указания; тем временем были отправлены послы, чтобы на местах записать
необходимые свидетельские показания - устные показания, согласно
каноническому праву, не имели юридической силы. Затем главы инквизиции снова
стали жаловаться Генриху, "королю Франции и Англии", на то, что Дева еще к
ним не доставлена, а ведь "мудрейшие доктора, ученейшие умы" уже готовы
вести судебный процесс по ее делу. Когда он приезжал в Руан, английские
господа упрекали его, что он проявлял слишком мало рвения ради такого
благого дела, и при этом все время утверждали, что цена в десять тысяч
фунтов была бы чрезмерной. Его расходы тоже росли. Много раз он должен был
обращаться к своим покровителям, и если бы не Уорвик, ему бы пришлось самому
оплачивать счета на семьсот шестьдесят пять турнезских фунтов: пыл Уорвика,
однако, не ослабевал, он был тем фундаментом, на котором Кошон воздвигал
свои сооружения. Бедфорда же занимало совсем другое: он хотел короновать
своего подопечного в Париже, если уж Реймс недосягаем: он приказал собрать
новые экспедиционные войска в Англии, чтобы компенсировать поражения
прошедшего года, а кроме того, желал, чтобы его имя в связи с процессом
фигурировало по возможности меньше. Но Уорвик, наоборот, только и думал о
"ведьме": предание ее проклятию вернуло бы Англии незапятнанную честь и
обратило бы превосходство Карла в ничто. К тому же он обещал Кошону в
награду за его дела освободившееся место епископа Руанского.
Жанна томилась в плену в небольшой круглой комнатке в верхнем этаже
башни Боревуар. Графиня Люксембургская следила за тем, чтобы она не голодала
и каждый день могла слушать мессу в часовне. Она, жена ее племянника, а
также его приемная дочь - всех троих звали Жаннами - принесли ей сукно,
чтобы она сшила себе юбку, как подобает порядочной девушке. Но здесь Жанна,
во всем остальном такая нежная и уступчивая, проявила упрямство. Еще "не
настала пора" для нее надевать женское платье, Господь этого не велел.
Старой герцогине Люксембургской такой ответ был совершенно непонятен, и она
обсудила его с Никола де Кевилем, аббатом из Амьена, который был послан
неизвестно кем, чтобы испытать девушку.
- Боюсь, что Жанна в общении с наемниками забыла о манерах,
приличествующих женщине. Волосы отрастут: от меня она не получит ножниц. Но
со своими ужасающими штанами она не желает расставаться, - пожаловалась
графиня.
Аббат покачал головой.
- Эта девушка - превосходная христианка.
Ладно, Кевиль слушал ее исповедь; должно быть, он в этом разбирается.
Но проблема с одеждой оказалась ему непонятной, что ж, тогда ее решит она,
графиня Люксембургская.
Конюший Жанны д'Олон также уже несколько дней находился в плену, и
графиня Люксембургская поднималась по крутой лестнице, чтобы присутствовать
при его свидании с Жанной. Нельзя сказать, что Жанну в этом замке непрерывно
посещали мужчины. Д'Олон чуть не разрыдался, когда встретился с Жанной, и
держался с ней почтительно, как со знатной госпожой. На вопрос о ее
настроении она махнула рукой и, в свою очередь, спросила о пленных братьях и
судьбе города Компьеня.
- Ах, Дева Жанна, - пожаловался д'Олон, - англичане грозятся, когда
войдут в город, перебить всех его жителей, вплоть до малолетних детей.
На это Жанна ответила, как всегда скромно и мило, но с твердостью, на
которую графиня обратила внимание:
- Нет, д'Олон, ни один город, переданный Царем Небесным в руки нашего
короля, не будет у нас отобран. Компьень получит помощь еще до дня святого
Мартина.
Казалось, д'Олон утешился, а графиня думала о том, что услышала
пророчество. Но лето выдалось долгое и жаркое, а графиня была стара. В эти
смутные времена люди не особенно дорожили своей жизнью, и если пожилой
человек заболевал, он без терзаний менял темную землю на лучший
потусторонний мир. Когда деревья еще стояли з...
