страница №1
Мария Йозефа Курк фон Потурцин. Жанна д'Арк
OCR: Дара Херсонская
Вечер в Шиноне
Вот уже восемьдесят лет, как над Францией навис зловещий рок. Война,
братоубийство, эпидемии, голод и всеобщий мор. Однажды королю Филиппу,
прозванному Красивым, когда он искал убежища от недовольных парижан в доме
капитула ордена тамплиеров, удалось увидеть сокровища ордена. С тех пор
жажда золота поселилась у него в сердце. Пятьдесят шесть тамплиеров были
сожжены на костре по обвинению в ереси и колдовстве; сокровища же попали в
королевскую казну. Но спустя год Филипп погиб от несчастного случая на
охоте, а трое его сыновей умерли один за другим, не оставив наследников. Два
английских епископа предстали перед парижским двором и заявили, что право
носить корону Франции имеет только их монарх, так как он женат на дочери
Филиппа Красивого. В Лондоне две лилии уже можно было видеть в гербе Эдуарда
III. Из-за всего этого разразилась война. Столетняя война. В народе
распространялись слухи, что она послана в наказание за расправу над
тамплиерами. Через тридцать три года после их гибели на костре был уничтожен
цвет французского рыцарства, лучшего рыцарства Запада; через шестьдесят
шесть лет после смерти Филиппа Красивого трон Франции достался слабоумному
королю и сумасшедшей королеве, и оба завещали страну англичанам, объявив
собственного сына незаконнорожденным. Еще тридцать три года спустя Париж был
у англичан, а Генрих V Английский короновался в нем. Это произошло в 1413
году, когда девочке Жаннетте, дочери крестьянина д'Арка из лотарингской
деревни Домреми, исполнился год, и она еще только училась ходить.
Тогда Нормандия на западе, все провинции от Нанта до Пиренеев
находились в руках англичан, англичанам покорились также Фландрия на севере
и Бургундия на востоке. Лишь оставшаяся часть страны принадлежала Карлу
Седьмому Валуа, который, однако, не мог с полным правом называться королем,
так как не был уверен, может ли он считать покойного короля своим отцом. В
течение семи лет он переезжал из одного замка в другой, не имея ни
резиденции, ни правительства, нищий, безвольный и бездеятельный. Когда зима
покидала берега Луары, он жил в замке Шинон. В башне этого замка некогда
томился в плену последний Великий магистр тамплиеров Жакоб де Молэ,
сожженный на костре, и его страшная смерть принесла Франции несчастья.
- Правильно ли я сделал, что пустил ее в замок сегодня вечером, как Вы
считаете, епископ? Ваш ход.
Карл сидел за искусно инкрустированным шахматным столиком, опершись на
острый локоть. Он смотрел на партнера, прищурившись, с выражением скуки и
легкой растерянности на лице. В открытом камине потрескивало большое дубовое
полено, оно начинало разгораться.
Рука в кольцах медленно потянулась за слоном в левом углу шахматной
доски, громкий голос, откашлявшись, сказал:
- Вы, вероятно, видите, сир, что я могу объявить Вам мат в один ход.
Поставьте пешку на место. Вы думали о чем-то другом.
Режинальд был не только канцлером Франции, он также имел титул епископа
Реймсского, но своего епископства он никогда не видел, так как древний
город, где происходила коронация французских королей, находился на
английской территории. Он сложил руки на фиолетовой сутане, а Карл неловко
отступил пешкой и двинул вперед ладью.
- Этот ход был единственно возможным, сир. Он вынуждает меня защищать
моего ферзя... Что же касается крестьянской девушки, то я, как Вам известно,
не был ни за, ни против того, чтобы Вы ее приняли. Но так как она уже два
дня находится в городе и только ждет приглашения, мне кажется, что
размышлять здесь немного поздно.
Карл склонился над шахматной доской и думал об игре, но, поскольку
Режинальд медлил со своим ходом, он встал, пошел к окну, волоча длинные
ноги, которые казались жалкими и тощими в тесно обтягивающих суконных
панталонах, и стал смотреть на дождь за окном, падающий на распускающиеся
почки и серые зубцы крепостной стены.
- Сегодня Вы играете без всякого удовольствия, сир, - на свежем,
вопреки годам все еще моложавом лице епископа появилась отеческая улыбка.
Как только Карл отвернулся от окна и направился к столику, Режинальд опустил
пристальный, испытующий взгляд.
- С чего бы это быть удовольствию? Вот уже три недели, как мой казначей
не может платить денег моим поварам. Мы съедаем огромное количество рыбы, а
вот поглядите на мои рукава, - Карл держал свою руку перед неподвижным лицом
епископа. В том месте бархатной куртки, которое продрал его локоть, была
искусно пришита четырехугольная заплата. Гневным движением он отодвинул
шахматную доску.
- Я должен называться королем Франции, а я сегодня не король. Знаете ли
Вы, что мне вчера написал один подданный? - голос Карла стал тонким, будто в
горле стояли слезы. - "Вы, называющий себя королем Франции"!..
Режинальд знал, что Карл получает и гораздо более наглые письма, и, к
сожалению, они не были просто клеветой: в них говорилось, что он прячется по
замкам и скитается по дурным местам, не прислушиваясь к жалобам своего
бедного народа.
- Почему Вы не наказываете за такие непристойности? - спросил епископ.
- Потому что моя собственная мать, весь мир это знает, поклялась, что я
не сын своего отца, потому что никто мне не верит, и потому что было бы
лучше, если бы я бежал в Арагон. Уже семь лет я молю Господа, чтобы Он дал
мне ясное решение, но Он не дает мне ответа, и скоро будет слишком поздно.
Если же король Арагона не пошлет мне на помощь свои войска, то мне останется
разве что бежать в Шотландию.
Режинальд сидел неподвижно, будто слушал исповедь, терпеливо и
внимательно он ждал, стараясь понять, доверяет ли ему человек, которого он
называет королем. Но Карл больше ничего не сказал, он тупо уставился перед
собой, подняв шахматную фигуру и опустив ее на прежнее место
- Я все это знаю, сир. Но Господь может сотворить чудо, а для чуда не
бывает слишком поздно.
Через осевшее тело Карла прошла дрожь, он поднял голову и умоляюще
посмотрел в лицо епископу.
- Разве не чудо, что крестьянская девушка из Лотарингии приходит сюда,
разыскивая меня? Что происходит это 12 февраля, и она знает о нашем
поражении в битве при Руврэ как раз в этот день? Что она говорит, будто
должна прийти ко мне, даже если ей придется очень долго об этом хлопотать,
ибо Господь послал ее окончить нашу войну?
Режинальд выглянул из окна, дав этим недвусмысленно понять, что ему
надоели разговоры Тремуя да и вся его упитанная персона.
- Ваш царственный отец, сир, иногда принимал не только мужчин, но и
девственниц, которые желали сообщить ему какие-то тайны, ибо он утверждал,
что король Иоанн Добрый расплатился поражением и пленом за то, что не
поверил человеку из народа, убеждавшему его не устраивать сражение в
определенный день. Вам делает честь то, что Вы не пренебрегаете этим
примером Вашего отца.
- Позволительно спросить, какого отца? - пробормотал Тремуй, но
Режинальд продолжал говорить, сделав вид, что ничего не слышит.
- Если Вы примете Жанну, то я посоветовал бы попросить ее, чтобы она
открыла Вам ту тайну своей души, которую дозволено знать только Вам, может
быть, это некая молитва или же некий обет. Она должна явить Вам знамение,
относящееся к ее миссии.
- Знамение?
Епископ утвердительно кивнул. Теперь он выглядел крайне серьезным. А
затем он попросил разрешения откланяться.
Тремуй встал со стула и придерживал дверь до тех пор, пока не появился
паж, чтобы закрыть ее за епископом.
- Старый холостяк, вероятно, тебе завидует, ведь она хочет видеть не
его, а тебя? - когда они оставались наедине, Тремуй обращался к своему
господину на "ты".
- Мне не нравится, что ты так говоришь об архиепископе, - Карл уныло
смотрел своими маленькими глазками на кончик длинного носа. Он все еще смел
надеяться, а теперь Тремуй испортил ему радость.
- Пардон... Разве не будет лучше, если ты наденешь мантию, когда эта
девица к тебе придет? - Тремуй бросил взгляд на острые колени и тощие икры
короля. - Разумеется, в ее мечтах ты казался ей удивительно прекрасным
человеком. Лучше всего было бы испытать ее. Когда ее введут в зал, мы
скажем, что король - это я.
- А если она ошибется?
- Черт побери, неужели ты думаешь, что я не знаю, как вести себя с
девчонкой, если она не святая и не горбатая? К тому же, мне тут удалось
провернуть одно дельце, и мой кошелек теперь полон. Если тебе что-нибудь
нужно, возьми. Все-таки пока еще это хорошие деньги, а не фальшивые с твоего
монетного двора.
Карл поднял голову, лоб его разгладился, он похлопал Тремуя по могучему
плечу.
- Конечно, ты мой друг, хотя мне иногда и кажется, что ты тоже во мне
сомневаешься. Да, деньги мне нужны. Сегодня вечером будет прием - а только
что сапожник опять унес мои новые сапоги, потому что казначей не смог за них
расплатиться.
Тремуй засмеялся, словно услышав шутку, хотя понимал, что речь здесь
идет о крайне серьезных вещах, а затем спросил, что говорит о девушке
королева.
- Она полна любопытства. Все дамы будут рады приему. А мы спросим мою
жену, как следует провести сегодняшний вечер.
В тот мартовский вечер 1429 года пятьдесят факелов освещали большой
праздничный зал Шинонского замка. Их красноватый свет отбрасывал блики на
бархат, парчу и белую кожу дам. В камзолах, тесно облегающих стройные и
одутловатые тела, в развевающихся мантиях чуть ли не до лодыжек около
длинных стен с изображенными на них гербами высшего дворянства Франции
стояли в ожидании герцоги, рыцари и камергеры. Рядом с ними были и клирики с
драгоценными крестами на груди. Дамы в узких корсетах и пышных юбках
улыбались под высокими чепцами, завязанными столь искусно, что не виднелось
ни волоска, так как по тогдашней моде женщины избегали открывать волосы.
Бушующая роскошь
красок, иногда истертых, запах сандалового дерева, шепот и поклоны
мужчин, которые казались беззаботными, - это позволяло забыть, что вся
Франция жила в нищете, а золото имелось лишь у тех, чьи слуги разбойничали
на большой дороге, нападая на своих и чужих. В конце концов, нужно же
какое-то разнообразие при дворе, где, кроме пьянства и азартной игры, царили
долги и тревоги. Пусть все это было обманом, а люди - жертвами обмана, но
приятная забава на один вечер устраивала всех. Даже у королевы легкая улыбка
блуждала по бледному, озабоченному, хотя и молодому, лицу; узкой рукой она
касалась драгоценных камней своего колье, последнего, которое еще не было
заложено.
"Она миловидна?" - спрашивали друг друга молодые рыцари, осматриваясь.
"Что за одежду она носит?" - язвительно улыбались дамы. Казалось, что
девушка не может предстать перед королем в красной крестьянской юбке, еще
менее возможным казалось появление девушки в штанах, в которых она въехала в
Шинон. Каким же барахлом она обзавелась?
Во дворе зазвучал рожок, пажи подошли к дверям флигеля и отступили
вправо и влево. В зал вошел, бряцая шпорами, в развевающейся мантии Людовик
Бурбон, граф Уэндомский. Затем в мерцающем свете сотен неподвижных глаз
возникло какое-то существо в черных рейтузах и сером камзоле. Под небольшой
круглой фетровой шляпой было видно очаровательное юное лицо, казалось,
блестящие глаза чего-то ищут.
В мертвой тишине зала только факелы потрескивали.
- Вот Его Величество король, - объявил мужской голос, и чья-то рука
указала на Тремуя. Тот выпятил свою широкую грудь над совсем не стройной
талией и победоносно усмехнулся. Ей-богу, шутка могла оказаться еще удачней,
чем он думал.
Но Жанна по-прежнему не двигалась, ее глаза блуждали по залу.
-Не пытайтесь меня обманывать, - сказала она нежным голосом.
Теперь через боковую дверь вошел Карл; со своими маленькими
беспомощными глазками и распухшим носом он казался едва ли не менее всех
собравшихся похож на короля. Улыбка скользнула по лицу Жанны. Осторожно,
тихо, но уверенно шла она по залу. Как маленький крестьянский мальчик, когда
он встречает в поле своего господина, она сняла шляпу и преклонила колени.
- Благородный дофин, я девица Жанна. Господь послал меня к Вам с
вестью, что Вы должны короноваться в Реймсе.
Голос звучал по-детски и почти благоговейно, но не было в нем ни
страха, ни сомнения. Что пришло в голову этой крестьянке? Если бы взгляды
могли пронзать, Жанна была бы вся утыкана стрелами, как некогда святой
Себастьян.
Карл прищурился, затем по нему пробежал отблеск сияющего лица этой
девушки, и, глядя на Тремуя и робко наклонившись вперед, он поспешил
возразить:
- Король не я, а вот этот человек. Жанна не шевельнулась.
- Во имя Господа, благородный дофин, король - Вы и никто иной. Да
ниспошлет Вам Господь долгую жизнь. Я девица Жанна. Триста миль проехала я,
чтобы помочь королевству и Вам. Вы избраны Царем Небесным для помазания в
Реймсе, Вы - орудие Господа, истинного повелителя Франции. Дайте мне помочь
Вам, благородный господин, и отечество вскоре будет спасено.
В зале раздался еле слышный шепот, но Карл молчал. Казалось, он что-то
хотел сказать, но голос не слушался. Его руки ощупью искали девушку, чтобы
поднять ее, а потом, прежде чем собравшиеся успели осознать, что произошло,
он исчез вместе с девушкой, пройдя через боковую дверь.
Дамы стояли, собравшись в группы, их голоса звучали уже не приглушенно;
мужчины брали кубки из рук торопливо хлопотавших пажей и большими глотками
пили густое вино. Вино выручает, если не знаешь, что сказать, и то тут, то
там слышен был шепот: "Он все еще с ней наедине?" Из-за ожидания желудки
оставались пустыми. Почему бы не сесть побыстрее за стол? Если король
думает, что он теперь спасен, пусть сегодня вечером дает угощений больше,
чем когда-либо.
Архиепископ Режинальд стоял в нише вместе с Раулем де Гокуром,
комендантом Шинона, и Жилем де Рэ, который в свои двадцать три года являлся
единственным наследником многочисленных поместий, еще не тронутых войной, он
был племянником министра Тремуя.
- Ну, что скажете? - спросил Гокур. Епископ прикрыл глаза и поднял
голову, словно не замечая ни зала, ни времени. Поскольку он молчал, Гокур
продолжал говорить. - К нам прибыли посланники из Орлеана. Англичане
построили еще два мостовых укрепления, поэтому город теперь блокирован и с
юга. К ним пришло на помощь подкрепление из 2500 человек, которые теперь
окапываются в направлении Блуа. Годоны снесли семь церквей...
"Годен" было французским ругательством, обозначавшим англичанина, так
французы слышали английское выражение "God damned!", что переводится: "будь
я проклят".
- Девять церквей, - уточнил Режинальд.
- И все девять превратили в крепости. В окрестностях Орлеана теперь
тринадцать бастионов. В январе еще удалось доставить в город пятьсот свиней
через восточные ворота, но я боюсь, что отныне Орлеану придется голодать.
Как Вы думаете, Жиль де Рэ?
Тот, к кому обращались, стоял, скрестив руки, рядом с епископом. Глаза
у него были с поволокой, редко удавалось поймать его взгляд, но стоило ему
пристально посмотреть на кого-нибудь из-под своих длинных, черных как смоль
ресниц, и ни одна дама не могла остаться равнодушной, и ни один мужчина не
мог спорить с тем, что Жиль де Рэ был самым красивым рыцарем при дворе Карла
Седьмого.
- Ну как, Жиль, сколько еще продержится Орлеан? И сможет ли подойти
подкрепление, если ему придется капитулировать?
Казалось, что Жиль де Рэ все еще ничего не слышит, и потому ответил его
дядя, пожимая плечами и покраснев от вина:
- Если кто-нибудь до сих пор не понимает, что мы потерпим поражение, не
получив подкрепления из Арагона, то да поможет ему Господь. Жиль, тебе что,
нечего ответить? Или тебя околдовала девица Жанна? Тогда мне жаль короля.
Только теперь Жиль поднял голову с иссиня-черными кудрями.
- Вы видели глаза девушки? - спросил он медленно и рассеянно.
Быстрый взгляд Режинальда упал на молодого человека.
- Еще не установлено, является ли это существо женщиной. А если
является, то можно ли называть ее девственницей. Все это должно стать
предметом исследований.
- А кто требует провести эти исследования? - спросил Жиль де Рэ,
нахмурив брови.
- Мы. Но смотрите, вернулся король.
Толпа отступила в сторону, колыхались мантии и юбки, голоса перешли на
шепот. Карл стоял в зале один, без девушки, С достоинством к нему подошел
Режинальд, за ним торопливо семенила королева, с ужасом готовая ловить
каждое слово короля. Ведь она привыкла слышать от этого человека только о
новых бедах - от человека, который вынужден был взять взаймы колыбель для их
первого ребенка, от человека, который вот уже семь лет беспомощно и жалко
сетует ей на то, что только смерть спасет его. Но теперь, в этот момент, с
безошибочностью проницательной женщины она видела, что его окружает густое
сияние, что он уже не усталый немощный мальчик, но - муж. Муж, уверовавший в
Бога и в собственные силы.
- Она мне рассказала о том, чего не может знать ни один смертный, кроме
меня, - сказал Карл. - Входите, вы также должны с ней поговорить.
Один за другим они вошли в небольшую комнату, где их ожидала Жанна, и
никто не хотел пропустить того, что она скажет. Все это продолжалось долго,
пока не вспомнили о трапезе, но прежде, чем начался ужин, Жанна уже
возвратилась на свой постоялый двор в городе.
Едва ли был еще вопрос, столь сильно взволновавший умы, как вопрос, что
же произошло в кабинете короля: в те годы - потому, что проблема, связанная
с короной и ее легитимностью, была решающей для судеб Англии и Франции;
сегодня - потому, что другая часть жизни девушки остается загадкой. Во
всяком случае, фактом является то, что, как сообщал пятнадцать лет спустя
камердинер, спавший в мартовские дни 1429 года, по обычаю того времени, с
Карлом Седьмым в одной драгоценной кровати, его господин молился всем
святым. Если он действительно наследник королевства, то да поможет ему
Господь; если же нет, то да накажет его Господь, принеся великое горе на
землю Франции. Ни один человек не знал об этой молитве, но Жанна ему о ней
поведала. Еще имеется письмо Алена Шартье, королевского секретаря, где речь
идет о том, что Карл после беседы с Жанной сиял от радости так, словно бы
его посетил Святой Дух. "Я говорю Вам от имени Господа нашего: Вы -
подлинный наследник французского престола и сын короля", - сказала ему
девушка. Впоследствии сама Жанна после допросов, продолжавшихся несколько
недель, в течение которых она упорно молчала, сообщила, что в королевском
кабинете появился ангел, который передал Карлу корону, а она сказала: "Сир,
вот Ваше знамение, примите его". Она полагала, что ангела видел не только
Карл, но и другие господа; некоторые должны были видеть, по крайней мере,
корону. Высказывания Жанны на эту тему, вопреки обыкновению, совершенно
неясны и передаются различными авторами настолько непохоже, что кажется,
будто у каждого были разные сведения.
В те дни, когда Жанна, которую на родине называли попросту Жаннетта,
ехала верхом на лошади через опустошенную землю, где хозяйничали солдаты и
мародеры, в сторону Шинона, было ей семнадцать лет и два месяца. Она никогда
не бывала за пределами Лотарингии и никогда не спала иначе, как на
соломенном мешке в родительском доме, исключая те месяцы, когда вся деревня
вынуждена была спасаться от нападения бургундцев в соседней деревне; и еще
исключая те краткие недели, когда она помогала по хозяйству родственникам в
Гре. Именно из Гре собралась она в путь в Вокулер к капитану Бодрикуру,
чтобы объяснить ему, что французы - не англичане, что она должна ехать к
королю, чтобы помочь ему и что приказал ей это сам Бог. Приходского
священника ей также пришлось убеждать, а это было воистину непросто. Но,
наконец, ей дали лошадь и двоих сопровождающих, оказав честь, и в Шинон они
должны были отправиться к началу поста, как и было сказано. Теперь же ей
приходилось ждать, и никто не верил, насколько важно торопиться.
Жанна видела ласточек из окна небольшой круглой башни замка, отведенной
ей королем для жилья; как раз начиная с Благовещения раздавалось их усердное
щебетание. Солнце приходило в комнату лишь вечером на краткие мгновения,
поскольку окно было маленьким, а стена толстой. До Жанны доносился запах
цветущих вишен, стоявших у обрыва Замковой горы, а внизу на плоских холмах
высыхала талая вода с полей. Обычно в это время Жанна выходила на луг пасти
коров и радовалась рождению телят, которые кричали "мама", как малые дети.
Теперь, наверное, ее мать плачет, так как дочь убежала и не сказала куда.
Вероятно, Господь ее когда-нибудь за это накажет. Но он знал и ее сердце и
понимал, что в родной деревне ей было гораздо лучше - на лугах с коровами
или за прялкой в родительском доме. Он знал, что ее направлял архангел
Михаил, который заповедал ей спасти Францию уже через три года. И здесь в
башне был его свет, когда она по утрам и вечерам, а иногда и днем опускалась
на колени на скамеечку и звала его. Столь же отчетливо, как и голос дофина,
слышала она его слова: "Жанна, ты должна уговорить солдат пойти на помощь
Орлеану. Ты должна привести дофина в Реймс. Нельзя терять время. Тебе
предоставлен год и еще немного".
Жанна повторяла эти слова дофину, почему же он не верил ей? В тот
вечер, неделю назад, когда она приехала в замок, разве не увидел он
собственными глазами фигуру, сотканную из света? Разве не поселились в его
сердце мужество и радость? Но затем под влиянием других людей его охватили
злые сомнения, и он делал то, чего хотели эти люди. Зачем он посылал к ней
женщин, задававших непристойные вопросы, зачем он каждый день заново
заставлял своих господ наводить о ней справки? Жанна не могла сказать ему
ничего, кроме того, что было уже давно сказано. Скоро отцветут деревья, а
люди в Орлеане все голодали.
На двух этажах башни была лишь одна небольшая круглая комната, по
винтовой лестнице Луи де Конт, краснощекий паж, приносил девушке еду. Он
интересовался, почему она не носит красивых юбок и сверкающих камней, как
другие дамы при дворе, и почему глаза ее то и дело краснеют, словно от
плача. Когда наступал вечер, он уходил в город к себе домой, а затем
приходили две женщины и спрашивали, чего она желает. Никаких желаний у Жанны
не было, кроме того, которое могли исполнить только Бог и дофин.
Сегодня была Страстная пятница. Не служили ни обедни, ни вечерни, из
города не доносился колокольный звон, лишь великопостные трещотки вот уже
третий раз нарушали тишину. С более глубоким, чем когда-либо, благоговением
опустилась Жанна на колени на молитвенную скамеечку. Она видела три креста
на Голгофе и кровь Господню, стекающую по капле на дрожащую землю. Вон там
стоит Мария, а это Иоанн, он ее поддерживает. Затем появляется длинная
вереница фигур, одетых в пестрое, они идут к могиле в расщелине скалы...
- Госпожа, я принес Вам ужин, Вы не слышите, госпожа? - Луи де Конт
поставил на шаткий стол кружку и тарелку, полную еды. Уже некоторое время он
находился в комнате, и ему очень хотелось узнать, что же шептали уста Жанны,
когда она молилась. Но девушка не шелохнулась, она стояла на коленях, как
статуя святой в храме. Осторожными пальцами он пошарил в поисках ее руки,
затем потряс руку и, наконец, слегка ущипнул ее. Слава Богу, руки ее были
теплые, а щеки румяные. Но когда она открыла глаза, слеза скатилась по щеке.
- Сегодня очень жирная рыба, госпожа, я попробовал ее на кухне,
вкусная.
- Спасибо, - улыбнулась Жанна. - Но ведь сегодня Страстная пятница.
- Рыбу есть разрешено, даже для господина архиепископа принесли трех
форелей. Ваш слуга интересовался, сколько Вы кушаете, и не поверил мне,
когда я сказал, что за целый день Вы съели только немного хлеба.
Когда она посмотрела на него, Луи нашел, что она очень красива, даже с
подстриженными волосами. Она должна носить чепец, как знатные дамы, как
жаль, что он не может купить Жанне чепец, - подумал Луи.
- Ты все обо мне должен докладывать? - спросила она, покачав головой.
- Разумеется, госпожа, все должны знать, как Вы себя чувствуете. И к
тому же я не должен забывать о данном мне поручении: господин король ожидает
завтра после молебна Деву Жанну, чтобы побеседовать с ней. Я буду Вас
сопровождать. Спокойной ночи, - он торжественно отвесил ей низкий поклон,
затем осторожно попятился к двери, как это и полагается благовоспитанному
пажу.
Мадам де Гокур, супруга капитана Шинона, и девятнадцатилетняя жена
канцлера Лемасона "видели все, что в таких случаях нужно было видеть", и
после этого сказали, что ни пол Жанны, ни ее девственность не подлежат
никакому сомнению; порицать же ее следовало за то, что она отказывается
носить женское платье, но архиепископ Режинальд пояснил, что данные такого
осмотра вряд ли могут служить основой для того, чтобы приступить к
дальнейшим испытаниям. Каждое утро, когда король присутствовал на мессе в
своей капелле, девушка снова и снова должна была представать перед ним и
придворными, как будто больше нечего было делать. Де Тремую давно наскучили
беседы, о которых каждый знал заранее, как они будут протекать: Карл
спрашивал Жанну, что, по ее мнению, нужно сделать; она, в свою очередь,
говорила об Орлеане и Реймсе, а когда ей возражали относительно трудностей,
она могла проповедовать, словно поп, только, нужно отдать ей должное,
проповеди ее были столь немногословны, что Тремуй, несмотря ни на что, опять
начинал сомневаться в ее поле, ведь он готов был поклясться всеми святыми,
что женщины болтливы. Она говорила, что "благородный дофин" должен передать
свое королевство Господу, чтобы снова его принять из руки Господней; он
должен очистить свою жизнь, освободить пленных и заботиться о бедных. Уже
это одно свидетельствовало о ее детской неразумности перед лицом двора, где
пьянство, азартные игры и обмен женами были единственными развлечениями, а
грабеж - единственным ремеслом. И все-таки Тремуй располагался в комнате
короля, когда там бывала Жанна. Ведь немногие люди, которые еще сохраняли
здравомыслие, должны были быть начеку, чтобы Карл, чего доброго, не передал
в один прекрасный день оставшуюся часть Франции в руки этой крестьянки.
Когда Жанна сказала: "Сир, Вы проводите столь долгие совещания, а у
меня осталось так мало времени, год и еще немного", - Тремуй захотел
устроить ей головомойку и возразить, что лучше бы ей было сидеть дома, если
она так сожалеет о времени, проведенном при дворе. Но Карл не терпел, когда
перед девушкой высказывали откровенные мнения о ней. Астролог Пьер уже
прочел по звездам, что какой-то пастушке из Лотарингии суждено изгнать
"годонов". Хорошо, что Режинальд оставался разумным и говорил о суевериях,
произрастающих как сорная трава среди пшеницы, или о здравом человеческом
рассудке, расплывавшемся подобно маслу на солнце. Так оно и было. О девушке
уже торопливо плели какие-то басни, для нее уже приготовили нимб. Так,
говорили, что некий солдат, позволявший себе нагло отзываться о девушке,
упал в городской ров и его вытащили оттуда мертвым через два часа после
того, как Жанна предсказала его смерть. Напрасно объясняли, что этот
человек, вероятно, напился; люди говорили, что они лучше знают про такие
дела: Жанна может предсказывать будущее. И с каждым днем количество
уверовавших в нее возрастало. Вчера Орлеанский Бастард, командовавший
осажденным городом, специально послал двух дворян, чтобы они что-нибудь для
него выведали об этой девице. Даже его собственный племянник Жиль проявлял
по отношению к ней странное беспокойство - молча, со сверкающими глазами, он
часто наблюдал за ней издалека, в то время как она оказывала ему дружелюбия
ничуть не больше, чем какому-нибудь скучному седому старику. И еще Жан
Алансон...
В тот день, когда Жанна прибыла в замок, Алансон охотился на перепелов
в окрестных болотах. На следующий день чуть свет он появился во дворце;
перед ним, кузеном короля, должна была открываться каждая дверь.
- Это герцог Алансонский, - сказал Карл Жанне. Жанна поклонилась и
улыбнулась.
- Добро пожаловать, господин герцог. Чем больше рыцарей королевской
крови соберется, тем лучше.
Жанна принимала его, словно королева подданного, которому она оказывает
благоволение, а не как крестьянка- отпрыска королевской династии. Они
смотрели друг на друга так, будто все сословные преграды исчезли, и оба
заметили, что понравились друг другу. С тех пор Жанна говорила не иначе, как
"мой прекрасный герцог", имея при этом в виду не кудрявого красавца Жиля де
Рэ, а Жана Алансона.
Прошла Пасха, луга стали изумрудно-зелеными, в небе висело золотое
солнце, ласточки с острыми крыльями проносились в прозрачном воздухе. Жанна
с Алансоном поехали на прогулку верхом на лошадях. На пологой лужайке под
виноградником они соревновались в метании копья. Алансон радовался, что
девушка столь же легко попадала в цель, как и он сам, и удивлялся, как
уверенно она держалась в седле. Лошадь под ней была второй и последней его
лошадью, герцог тоже обеднел за годы войны. Но на третий день, когда Жанна
поглаживала лошадь, прежде чем оседлать, он сказал: "Возьмите ее, она
принадлежит Вам", - и покраснел до корней волос.
Однажды они поехали в его родовой замок Сен-Флоран, и Жан Алансон
представил Жанну своей жене и матери. Младшая герцогиня была очень любезна,
правда, она жаловалась, что войне не видно конца, что пришлось заложить все
свои имения, чтобы внести выкуп за супруга, когда он попал в плен к
англичанам. Уже шутили, что Алансон - самый бедный человек во Франции. А
теперь еще он, может быть, упадет с лошади.
Жанна строго покачала головой и обратилась к герцогине так, словно она
оказывала Алансону материнское покровительство, словно ей было не семнадцать
лет и она не была намного моложе герцогини.
- Не бойтесь, мадам, я привезу его к Вам в том же виде, как он сейчас
стоит перед Вами, а может быть, и еще здоровее.
Из всех присутствовавших и слышавших эти слова ни один не усомнился,
что она сдержит свое обещание.
Они возвращались в Шинон, счастливые, как дети. Еще минуту назад Жанна
сердилась на Алансона за то, что он говорил о ежедневных совещаниях в замке,
ругаясь, как старый солдат. Такие выражения непристойны, - поучала его
Жанна, и Алансон поспешно пообещал ей исправиться. Минуту спустя девушка
заявила, что с горсткой таких храбрецов, как он, Орлеан можно было бы спасти
за несколько дней. Тогда лицо герцога просияло.
Во дворце замка Алансон повел лошадь Жанны под уздцы, а Жанна счастливо
улыбнулась своему "прекрасному герцогу" и пожелала ему доброй ночи.
Выглядело это так, словно с незапамятных времен они были братом и сестрой -
юный наследник из знатного рода и крестьянка из далекой Лотарингии. Об
Алансоне она позднее сказала, что он тоже видел ангела, который принес
дофину корону.
Тремуй глядел из окна замка на обоих. Как жаль, что Алансон оказался
таким дурнем, ведь его можно было бы неплохо использовать, чтобы разрушить
эту новую легенду. Алансон же внезапно стал благочестив, как монах. Кто
знает, если бы эта девица вскоре умерла, то все чудеса кончились бы. Или
если бы арагонцы прислали наемников, о которых Тремуй просил уже четыре
недели назад...
Услыхав какой-то шорох, он обернулся. За ним стоял его племянник Жиль и
горящими глазами смотрел во двор замка.
- Ну, Жиль, почему ты не пошевеливаешься? Ведь ты, а не Алансон, должен
прогуливаться с девушкой верхом.
- Это не девушка, а дитя, - сказал Жиль с такой интонацией, будто он
совершил важное открытие.
- Тем хуже. Мне же кажется, что она превращает в детей наших мужчин.
С опущенной головой Жиль шел через сумеречно освещенную комнату.
- Если бы я смог проникнуть в суть ее загадки, я охотно стал бы
подчиняться Деве.
В ответ послышались громовые раскаты смеха Тремуя.
- Вот откуда ветер дует! Я тебе советую, сходи сегодня вечером в город
и проведи там веселую ночь, пока тебе эта загадка еще не ударила в голову.
- Может быть, ты и прав, - сказал Жиль.
Тремуй поднял руку, чтобы грубо и снисходительно похлопать племянника
по плечу, но Жиль с недовольным видом ускользнул от него.
Испытание перед богословами
Требовалось проделать много работы, объяснить Карлу, что в тот момент,
когда ставкой в игре были судьбы страны, королевства, да и жизнь и свобода
каждого француза, на карту не стоило бросать все, ведь об этой карте никто
не мог сказать с уверенностью, козырная ли она или же означает злой рок. Что
ни один дворянин, ни один мирянин, и даже он сам, архиепископ Режинальд, не
мог в одиночку определить, где здесь наваждение, а где - веление судьбы.
Прежде, чем выполнить требования девицы Жанны и снарядить под ее
руководством последних наемников на последние деньги, которые предстояло еще
собрать, коллегия всех ученых богословов епископства Пуатье должна была
вынести свое решение. Под хорошей охраной, в сопровождении выделенных для
этого придворных Жанну следовало доставить в Пуатье, чтобы там подвергнуть
допросу. Она получила второго пажа и, как особую королевскую милость, рыцаря
д'Олона, про которого молва говорила, что он самый честный воин во всей
французской армии. Режинальд написал необходимые письма и составил список
членов коллегии богословов для проведения испытания.
Зеленели листья на деревьях, яблони уже отцвели. Карл все еще медлил.
Тремуй сказал ему, что сначала следует дождаться вестей от арагонского
короля, из-за которых все может перемениться. Режинальд же посоветовал Карлу
делать что-то одно, и, в конце концов, события начали разворачиваться. Жанна
поехала в Пуатье. Алансону не позволили ее сопровождать, Жиль также, к
досаде своего дяди, остался в Шиноне; он то уныло слонялся по замку, то
молчаливо сидел за обеденным столом, еще реже, чем прежде, женщинам
удавалось поймать его взгляд.
- Полагаю, что Вам было бы хорошо облегчить душу исповедью, - однажды
сказал ему Режинальд, когда они как-то спускались вместе по лестнице.
Жиль высокомерно пожал плечами под дорогим плащом с опушкой из меха.
- Разве это грех, господин архиепископ, пытаться постигнуть слова
Писания, согласно которым только детям бывает открыто Царствие Небесное?
- Грех в том, господин де Рэ, чтобы пытаться понять Царствие Небесное
здесь, на земле. Это высокомерие, один из семи смертных грехов против
Святого Духа.
- А если благодать Господня открывает оку смертного Царствие Небесное,
то обязан ли человек отклонять ее?
- Сын мой, лишь Церкви дано решать, что есть благодать небесная, а что
- адское наваждение.
Они спустились до конца винтовой лестницы и вышли на воздух. Жиль шел,
стараясь высоко держать голову.
- Погода меняется. Как сказано в Писании? "Дух веет, откуда хочет".
Разрешите откланяться, господин архиепископ.
Он поклонился - почтительно, но ни на дюйм не ниже того, что
предписывал этикет, повернулся и пошел к лошади, которую слуга уже держал
наготове.
Режинальд в задумчивости сел на свою лошадь, едва заметно покачав
головой. Очень жаль, что Жиль ни разу перед ним не исповедовался, едва ли
была какая-то другая душа при дворе, которую ему так хотелось направлять. Но
Жиль перед каждым большим праздником отправлялся в город и исповедовался то
одному, то другому священнику, но не тому, кто его понимал. Ибо Жиль де Рэ
был не просто воином, не просто любящим роскошь придворным. Он читал книги с
затаенной страстью монаха и сам рисовал буквицы и миниатюры. Он изучал
латинские рукописи; а другие напивались и горланили по ночам песни, он не
уводил у друзей их жен и одолжил королю значительную часть своего имущества.
Он не пропускал ни одной мессы, если звучала хорошая музыка. Но от пороков
того времени его оберегал - и Режинальд в этом не обманывался - жар какой-то
темной страсти, подавлявшей все прочие желания. Если за ним не следить, то
он мог бы оказаться на ложном пути.
Вот уже тысячу лет в Пуатье находилась резиденция епископа, там были
древние аббатства и много знаменитых ученых, так как из парижской Сорбонны
сюда бежали профессора, отказывавшиеся стать англичанами. Собрать в этом
городе коллегию, которая в меру человеческих способностей могла бы вынести
имеющее силу суждение относительно крестьянской девушки, оказалось делом
несложным. Всегда существовали люди, видевшие и слышавшие больше, чем
другие, но в каждом случае следовало определить, добрый или злой источник
вдохновения. Здесь же неслыханное и невиданное заключалось в том, что это
существо женского пола не просто предписывало придерживаться указаний из
потустороннего мира, но желало действовать само. Оно не просто предсказывало
будущее, но хотело встать во главе полководцев, исполняя приказы совершенно
определенных иерархических существ. Письма архиепископа Режинальда стали
настоящим событием. С напряжением, пылкой надеждой, в пытливом раздумье
ожидали прибытия девушки, переворачивали горы книг и актов, справлялись в
Священном Писании, во многих кельях свечи в утренние сумерки зажигались еще
раньше, чем обычно. Слухи непонятно каким образом дошли и до простого
народа. На улицах собирались и шушукались женщины, имя Жанны повторяли
свечных дел мастера и кожевники, ткачи и виноградари. Разве Небо не должно
было вмешаться в случае столь глубочайшей необходимости? Когда ни один
маршал, ни один король и ни один епископ ничего не могли посоветовать? Когда
англичане вот-вот должны были овладеть Орлеаном, а вслед за этим наводнить
всю Францию, эти "годоны", проклятые люди, о которых шел слух, что у них на
спинах хвосты и они их тщательно прячут под одеждой. Вероятно, это были
совсем не англичане, а злые духи, превратившие Францию в объект для своих
адских шуток. Они вгрызались в души людей, угнетали их с кинжалами и
поджигательными факелами в руках, алчностью и насилием писали в их сердцах.
У того, кто за ними следовал, в карманах звенело золото, обагренное кровью
прежних владельцев. Тот, кто им сдавался, знал, какое мясо он будет жарить
на вертеле сегодня вечером и каким вином наполнит свой кубок. Но если
человек не грабил ближнего, то у него были голодные дети, пустой сундук, и
он не был уверен, не предвещает ли мрачное зарево на небе сегодня ночью
смерть для него и бесчестье для его жены. Б Париже, по слухам, люди дрались
с одичавшими собаками из-за потрохов, выброшенных мясниками в мусорные кучи,
в холодную зиму на улицах лежали замерзшие дети, а волки доходили до самых
городских стен, утаскивая оттуда трупы.
Каждую весну опять сияло солнце, распускались листья, из оттаявшей
земли пробивалась травка, время разрушало обуглившиеся своды, а проточная
вода размывала берега, но ночами по стране бродили призраки и эпидемии,
крепостные убивали своих господ из-за последней коровы в хлеву или
единственной дочери в доме. Ибо не только враг находился в стране, но брат
шел на брата, а грамотные хотели узнать, не навлекли ли разбойничьи шайки,
причинившие Франции столько зла, больше бед на христиан, чем все безбожные
императоры-язычники вместе взятые.
С тех пор, как людей поработили злые духи, земля также больше не могла
служить защитой от животных, приносящих вред урожаю и процветанию.
Отвратительные гусеницы пожирали злаки, а из лесов прибегали стада диких
кабанов, вместе с мышами и крысами уничтожавшие посевы.
Мир! - слышался стон молившихся уст. - Война, смерть, братоубийство! -
вот уже восемьдесят лет отвечало эхо. Когда же Господь расправится с силами
тьмы?
Жанна сошла с лошади перед домом генерал-адвоката Рабате, за ней
наблюдали бесчисленные толпы жителей города, сбежавшиеся сюда, словно
колокол возвестил бурю. Было подготовлено помещение, выглядевшее как
небольшой зал суда, перед длинным столом стоял ряд стульев, а у окна
напротив девушка должна была садиться на скамью каждый день, как только над
Пуатье поднималось солнце.
Ученые входили в дом адвоката по двое или по трое: доминиканцы,
кармелиты, бенедиктинцы были среди них, а кроме того, профессора богословия,
юриспруденции и медицины, лучшие головы верной королю Франции, опытнейшие в
вопросах психологии, права помилования, злостных преступлений, добродетели и
одержимости. Ибо в те дни вопрос стоял не так: здоровье или болезнь? - но
так: благодать или грех? Не преступление было следствием болезни тела, но,
скорее, больное тело было следствием греха. Если человек утверждал, что он
видит, слышит или ощущает больше чем остальные, то это означало несомненное
здоровье, но вставал вопрос: наделен ли он благодатью Божьей или же одержим
дьяволом? Следовало отличать святых от ведьм, и это было делом не врачей или
судей, а, в конечном счете, духовного сословия. Тело из праха земного
считалось конем, на котором скачет душа, находящаяся под воздействием духа;
не конь был господином, а всадник. Если конь спотыкался, то виновен в этом
был всадник, и всаднику следовало помочь, чтобы в дальнейшем он не создавал
опасности для коня.
Конек Жанны - ее семнадцатилетнее тело - был здоров, силен и девствен,
по этому вопросу к соглашению удалось прийти еще быстрее, чем в Шиноне. Даже
самый предвзятый взгляд не видел в нем ни изъяна, ни необычности. Но ведь
были случаи, когда тело страдало из-за грешной души, не раз душа под
воздействием сил зла держала его в своих руках до самого конца. Поэтому Бог,
вероятно, в противовес жизни, которую Он давал на краткий миг здесь, на
земле, создал и другую, на небесах. Итак, душа этой семнадцатилетней девушки
должна была стать предметом испытания.
В списке, составленном епископом Режинальдом, под первым номером стоял
брат Сеген, абсолютно праведный благочестивый доминиканец, опытный в суровых
упражнениях, часто гулявший по Пуатье с опущенными глазами и сложенными на
груди руками. На исповедь к нему приходили пожилые мужчины и женщины и
невоспитанные мальчики и девочки, которых посылали родители. У стариков в
глазах был тяжелый блеск, когда они выходили из исповедальни, а дети часто
рыдали от умиления. Старикам он говорил о том, как они должны радоваться,
что юность, эта греховная пора, уже прошла, и о том, как богоугодны недуги
их постаревшего тела, которые бесконечно уменьшают количество наказаний в
потустороннем мире. Молодых он спрашивал, прежде чем они успевали
опомниться, на существа какого пола, своего или противоположного, они
предпочитают смотреть, а когда они, дрожа, задумывались, так как вопрос их
изумлял, и они не знали, что ответить, Сеген отпускал их с поучением, что в
глубине их душ сидит злобный враг и изгнать его можно только слезами и
покаянием. Горе было тому ребенку, который утверждал, что он никогда не
лгал; Сеген разоблачал его, и каждый ребенок, в конце концов, одумывался и
признавался, что, вероятно, он просто забыл о своей лжи. Когда брат Сеген
проповедовал в соборах, во всех трех нефах гремел такой гром, что мужчины и
женщины прятали лица, а спины гнулись подобно деревьям в бурю. Возвращаясь
из церкви, они облегченно вздыхали о том, что перед их дверью бушевали всего
лишь бедствия войны, а не беспощадный день Страшного Суда. Когда прихожанам
задавали вопросы о проповедях брата Сегена, они не знали, как их назвать,
ужасными или прекрасными, и выбирали последнее в силу его громкого имени.
Затем в списке допрашивавших был профессор Эмери, бакалавр богословия,
ранее преподававший в Сорбонне. Он редко произносил проповеди, а исповеди
выслушивал еще реже. Запершись в своей комнатке, он в одиночку боролся за
познание девяти чинов ангельских, как воспринимал их Дионисий, основатель
аббатства Сен-Дени, следуя учению апостола Павла. Не было такой священной
книги, которую Эмери не знал бы наизусть, не было такого места в Евангелиях,
которого он не мог бы объяснить, и не было ни одной мысли какого-либо
великого христианина, которую он сам в собственных книгах многократно не
доказывал или не опровергал бы. Он знал труды своих противников, в
особенности арабистов, и тихими ночами боролся с их нападками и
доказательствами. Профессор Эмери был высокий, худой и бледный, никто
никогда не видел, как он смеется, с совершенно серьезным выражением лица он
здоровался с каждым ребенком, если, конечно, не парил в высших сферах, не
замечая тех, кто проходил мимо, приветствуя его. Его фразы были столь
искусно и логично связаны между собой, что всякий раз можно было записывать
их на пергаменте. Эмери был почти не известен жителям Пуатье, коллеги,
напротив, считали его едва ли не воплощением самой теологии, этого сурового
искусства, которым столь трудно овладеть.
Не на первом, однако, и не на последнем месте в списке допрашивавших
стоял каноник святой Радегунды, господин Гийом Ален, высокий человек,
подверженный частым приступам подагры, стар и млад во всем Пуатье называли
его "отец Ален". Он так же не много проповедовал, ибо голос его был слегка
хриплый, а французский язык оставлял желать лучшего. Но когда наступал день,
в который ему предстояло принимать исповедь, самые миловидные девушки и
самые чистосердечные юноши спешили в исповедальни и, выстроившись в очередь,
терпеливо ждали до наступления темноты. Среди коллег отца Алена многие
смеялись над таким успехом и приписывали его снисходительности или же просто
возрасту этого священника, но исповедовавшиеся лучше знали, в чем дело, и
только остерегались об этом высказываться. Отец Ален в исповедальне никогда
не забывал завязывать глаза платком, ему было безразлично, кто стоял перед
ним на коленях, всех он называл на "ты" - баронов, крестьян, мошенников и
женщин. Если исповедь была слишком краткой, он мог в конце сухо спросить:
"Это все?" - или "Разве нет еще чего-нибудь, в чем тебе хотелось бы
исповедаться?" Ничто его не удивляло, не поражало, не возмущало, ничто не
казалось особенно новым или же интересным. Он принимал вещи такими, как о
них рассказывали, и отпускал грехи, и после этого добро каждому казалось
более достойным, чем зло. Без внимания он относился только к мечтателям да к
тем, кто носился со своими ошибками, как богатые люди - со своими болезнями.
Но таких в те времена было немного. О Гийоме Алене можно было сказать, что
он, как правило, постился не больше, чем требовалось, довольно рано ложился
спать и прочел менее половины книг, написанных его братьями на протяжении
веков. Но в одном каждый мог воздать ему должное: он умел читать по лицам и
открывал книги душ, даже если для других они лежали за семью печатями.
Было и то, о чем только догадывались, но точно не знали - Гийом Ален
часто с наступлением сумерек посещал всех, кто страшился дневного света:
разбойников из шаек, убийц, воров, мошенников, больших и малых господ,
которых слишком мучило бремя совести, женщин, бросивших своих новорожденных
в реку, священнослужителей, поддавшихся демону сомнения или похоти. Даже
закоренелые грешники отваживались появляться у него в доме - те, кто со
слезами обещал больше не браться за нож, а вскоре совершал новое
преступление.
"Разве все мы не братья? - спрашивал каждого Гийом Ален. - Кто знает,
поможет ли мне Господь на следующей неделе, и тогда ты поможешь мне. От
совершенства Христова до всех нас путь столь далек, что разница между тобой
и мной не так уж велика". Когда на следующий день он видел, как злодей
преклонял колени на молитвенную скамеечку, по его близоруким глазам
невозможно было определить, узнал ли он лицо с открытым ртом, но, все глубже
погружаясь в молитву, он давал облатку прощения и большим и малым грешникам.
Жители Пуатье перешептывались между собой, называя отца Алена святым, и
радовались, когда он принимал то, что удавалось им сберечь в голодные
времена, - несколько яиц или кусок сала. И все это в награду за то, что
никому больше не было по силам вернуть столько награбленного добра, которое
он отдавал владельцам с замечанием, что пострадавший должен читать за
раскаявшегося вора "Отче наш".
Брат Сеген и профессор Эмери уже несколько раз посещали и допрашивали
Жанну.
- Как вы находите девушку? - спросил каноник Гийом Ален, встретив обоих
на улице.
- Хоть она и миловидна и голос у нее приятен на слух, слова ее
подозрительно дерзки, - ответил брат Сеген. - Когда я спросил ее: "Веруешь
ли ты в Бога?" - как Вы думаете, что она сказала в ответ? "Вероятно, больше,
чем Вы!"
- А мне она сказала, - вставил профессор Эмери, - когда я указал ей на
то, что, хотя ее утверждения и не противоречат Писанию, все же их невозможно
найти ни в одной из дошедших до нас книг, насколько мне помнится, - мне она
сказала так: "В Книгах Господних написано больше, чем в ваших".
Ален снял шляпу, засунул ее под мышку и вытер лысый череп красным
платком.
- Запутанный случай, крайне запутанный случай.
- Совершенно верно, - подтвердили оба ученых господина.
- Скажите, профессор Эмери, неужели Вы не верите, что в Божьих книгах
может быть написано больше, чем в наших?
Эмери немного помолчал, слегка наклонившись, глаза его были
меланхоличны. Затем он выпрямился и задумчиво посмотрел вдаль.
- С этим, конечно, следует согласиться, однако, что касается девушки:
как она может провести такое сравнение в области, где, по моему убеждению,
не может отличить "а" от "б", и поэтому некомпетентна в том, что писали отцы
Церкви или богословы?
Гийом Ален кивнул головой:
- Да, да, профессор Эмери, разумеется, никто из нас не смеет считать
себя таким сведущим, как Вы. А вот ответ Вам, брат Сеген: разве не трудно
измерить, сколь много или сколь мало каждый из нас верует в Бога? Никто из
нас ничего не понимает в вере, которая сдвигает горы. А Вы как считаете?
Брат Сеген с неохотой вспомнил об этом пункте, так как он всегда
уверял, что его следует понимать лишь иносказательно....
