Сесил Скотт Форестер. Под стягом победным
страница №3
...ченел от холода, да и промок, вероятно. А ведь емунадо лежать в постели. Буш может умереть в эту же ночь. Лодка соскользнула с
мели, Хорнблауэр провалился по пояс в ледяную воду. Он полез через
качающийся планширь, Браун, который, похоже, ушел под воду с головой,
барахтался с другого борта. Оказавшись в лодке, оба жадно схватились за
весла, торопясь согреться, пока совсем не промерзли на ветру.
Течение вновь несло лодку. Следующий раз их прибило к прибрежным
деревьям — ивам, догадался Хорнблауэр в темноте. Ветки, за которые они
задевали, осыпали снегом, царапали, хлестали по лицам, удерживали лодку --
приходилось шарить во тьме, находить и убирать преграду. К тому времени, как
они миновали ивы, Хорнблауэр решил, что перекаты лучше, и захихикал, стуча
от холода зубами. Разумеется, перекаты не заставили себя ждать — скальные
берега сблизились, и река, бурля, устремилась через небольшие пороги.
Хорнблауэр постепенно уяснил себе, что представляет из себя река:
долгие быстрые протоки, чередующие с каменистыми стремнинами, разбросанными
там и сям в соответствии с особенностями ландшафта. Лодку, вероятно,
построили примерно там же, где они ее нашли, и держали для перевоза.
Наверно, хозяева ее были крестьяне, и, скорее всего, она редко удалялась от
дома больше чем на полмили. Хорнблауэр, отталкивая ее от камня, сомневался,
чтоб ей пришлось вернуться к берегу.
После перекатов они долго шли спокойно — как долго, Хорнблауэр оценить
не мог. Они научились различать покрытый снегом берег за ярд или больше и
держаться на расстоянии. Всякий раз берег помогал им определить направление
течения относительно ветра, после чего, если в фарватере не было камней,
можно было приналечь на весла, не опасаясь, что сядут на мель. Снег почти
перестал, и те хлопья, что летели по ветру, очевидно, сдувало с берега.
Теплее не стало: лодка обмерзла уже целиком, доски стали скользкими, только
под ступнями оставалась проталина.
За десять минут они покрыли не меньше мили. Хорнблауэр не знал, сколько
времени они в лодке. Но ясно, что пока вся местность покрыта снегом, их не
нагонят, а чем длиннее окажется этот замечательный отрезок реки, тем в
большей безопасности они будут. Он приналег на весло. Браун отвечал гребком
на гребок.
— Пороги впереди, — сказал Буш через какое-то время.
Перестав грести, Хорнблауэр услышал далеко впереди знакомый шум бегущей
по камням воды, предыдущий отрезок пути был слишком хорош, чтобы тянуться
долго, сейчас их снова понесет, мотая и раскачивая.
— Браун, приготовься отталкивать по левому борту, — приказал он.
— Есть, сэр.
Хорнблауэр сидел с веслом наготове; вода за бортом была черная и
маслянистая. Лодка вильнула. Течение увлекало ее вбок, и Хорнблауэр решил,
что это хорошо: там, куда устремляется основная масса воды, больше
вероятность проскочить порог. Грохот усиливался.
Хорнблауэр встал, чтобы взглянуть вперед.
— Господи! — выдохнул он.
Слишком поздно уловил он разницу в звуке. Перед ними были не перекаты,
вроде пройденных, но нечто гораздо худшее. Перед ними была запруда --
возможно, естественная преграда, у которой застревали камни, или некое
искусственное сооружение. Обо всем этом Хорнблауэр думал, когда их уже
вынесло на гребень. По всей длине вода переливалась через запруду,
маслянистая на перегибе, и устремлялась к пенному хаосу внизу. Лодку
увлекало в мощную широкую воронку, она ужасающе накренилась и пулей
понеслась под уклон. Вода, в которую они врезались, была плотная, как
кирпичная стена.
Водопад еще гремел у Хорнблауэра в ушах, мысли еще неслись лихорадочно,
а вода уже сомкнулась над ним. Его тащило по каменистому дну, он не мог
ничего поделать. Легкие разрывались. Это была смерть. На мгновение голова
оказалась над водой — он вдохнул, воздух обжег горло, и тут его снова
поволокло вниз, на каменистое дно, грудь разрывалась невыносимо. Еще глоток
воздуха — дышать было больнее, чем задыхаться. На поверхность, опять на дно
— голова шла кругом, в ушах гудело. Его тащило по подводным камням с
грохотом, какого он не слышал ни в одну грозу. Еще глоток воздуха — он ждал
его почти со страхом, но заставил себя вдохнуть — казалось, легче не делать
этого, легче сдаться на милость раздирающей грудь боли.
Опять на дно, к грохоту и мучениям. Мысли проносились четко и ясно --
он понимал, что с ним происходит. Он попал в воронку за плотиной, его
выбросило на поверхность дальше по течению, увлекло возвратным потоком,
опять потащило на дно, выбросило наружу, подарив возможность вдохнуть, и
доволокло обратно. Теперь он был готов, когда его следующий раз вынесет на
поверхность, отплыть вбок — он едва успел сделать несколько движений
руками, а его уже вновь дотащило вниз. На этот раз боль в груди была еще
невыносимее, и к ней прибавилась другая — боль в коченеющих руках и ногах.
Потребовалась вся сила воли, чтоб в следующий раз снова вдохнуть и, жалко
барахтаясь, проплыть чуть-чуть вбок. Его снова потащило вниз, на этот раз он
был готов умереть, хотел умереть, лишь бы унялась боль. Под руку попалась
сломанная доска с торчащими гвоздями — наверно, останки разбитой лодки раз
за разом, бесконечно, крутятся вместе с ним в водовороте. Тут решимость на
мгновение вернулась. Его вынесло на поверхность, он глотнул воздуха и
поплыл, с ужасом ожидая, когда его снова потащит вниз. Удивительное дело --
он успел вдохнуть второй раз, третий. Теперь он хотел жить — так упоительны
были эти, не причиняющие боли, вдохи. Только он очень устал и очень хотел
спать. Он встал на дно, упал — ноги не держали — заплескал в испуге, на
четвереньках выбираясь из воды. Встав, сделал два шага и повалился лицом в
снег, ногами в бушующую воду.
Поднял его человеческий голос, звучавший, казалось, в самом ухе. Подняв
лицо, он увидел еле различимую фигуру в ярде или двух, которая голосом
Брауна орала:
— Эй! Капитан! Капитан! Эй! Капитан!
— Я здесь, — простонал Хорнблауэр.
Браун склонился над ним.
— Слава Богу, сэр, — сказал он, потом громче: — Мистер Буш, капитан
здесь.
— Хорошо, — отозвался слабый голос ярдах в пяти.
Хорнблауэр поборол омерзительную слабость и сел. Раз Буш жив, о нем
надо позаботиться немедленно. Он раздетый и мокрый сидит на снегу под
ледяным ветром. Хорнблауэр, пошатываясь, встал и ухватился за Брауна. Перед
глазами плыло.
— Там свет, сэр, — хрипло сказал Браун. — Я уж собрался туда идти,
если бы вы не откликнулись.
— Свет?
Хорнблауэр провел рукой по глазам и поглядел вверх. Ярдах в ста
действительно мерцал огонек. Идти туда значит сдаться — вот первое, о чем
он подумал. Остаться здесь значит умереть. Даже если они чудом разожгут
костер и переживут ночь, их поймают утром — а Буш, безусловно, умрет. Когда
Хорнблауэр замышлял побег, какие-то шансы у них были, теперь не осталось ни
одного.
— Мистера Буша мы понесем, — сказал он.
— Есть, сэр.
Они побрели по снегу туда, где лежал Буш.
— Там на берегу дом. Мы понесем вас.
Хорнблауэр удивлялся, как при теперешней слабости может думать и
говорить — это казалось фантастическим.
— Есть, сэр.
Они наклонились и подняли Буша, сцепив руки у него под коленями и за
спиной; когда они его поднимали, с ночной рубашки потекла вода. Буш обхватил
руками их плечи, и они, по колено в снегу, побрели вверх, к далекому
огоньку.
Они спотыкались о скрытые под снегом валуны и кочки. Они скользили.
Один раз они проехались по склону и упали. Буш вскрикнул.
— Ушиблись, сэр? — спросил Браун.
— Только задел культю. Капитан, оставьте меня здесь и попросите в
доме, чтоб вам помогли.
Хорнблауэр сохранил способность думать. Без Буша они доберутся до дома
быстрее, но легко вообразить, что начнется потом: расспросы, его неловкие
ответы на ломаном французском, колебания. Тем временем Буш, мокрый и
раздетый, будет сидеть на снегу. Полчаса-час его убьют, а может пройти и
больше. А в доме совсем не обязательно найдутся помощники.
— Нет, — сказал Хорнблауэр бодро. — Уже немного. Подымай, Браун.
Они, шатаясь, двинулись к огоньку. Нести Буша было тяжело — голова у
Хорнблауэра кружилась от усталости, руки, казалось, выдергивались из
суставов. Однако под скорлупой усталости мозг работал быстро и неутомимо.
— Как вы выбрались из реки? — спросил он, удивляясь звуку
собственного голоса.
— Течение прибило меня к берегу, — сказал Буш с некоторым удивлением.
— Я только успел сбросить одеяло, как задел о камень, и тут же Браун меня
вытащил.
— Ясно, — сказал Хорнблауэр.
Причуды реки могут быть совершенно фантастическими: они оказались в
воде на расстоянии какого-то ярда, но его утащило на дно, а их благополучно
выбросило на берег. Они не догадываются о его отчаянной борьбе за жизнь, и
никогда не узнают — он не сможет им рассказать. Дыхание вырывалось тяжело,
и казалось — он отдал бы все, лишь бы положить свою ношу на снег и
отдохнуть пару минут, но гордость не позволяла, и они брели, спотыкаясь о
скрытые под снегом неровности почвы. Огонек приближался. Тихо залаяла
собака.
— Окрикни их, Браун, — сказал Хорнблауэр.
— Эй, — заорал Браун. — Эй, в доме!
Уже две собаки разразились оглушительным лаем.
— Эй! — снова заорал Браун, и они двинулись дальше. Загорелось еще
окно. Похоже, они были в саду — Хорнблауэр чувствовал, как ломаются под
ногами стебли, розовый куст зацепил его за штанину, она порвалась. Собаки
яростно лаяли. Вдруг из темного нижнего окошка раздался голос.
— Кто там? — спросил он по-французски.
Хорнблауэр напряг усталые мозги в поисках ответа.
— Трое, — сказал он. — Раненые.
Ничего лучшего он не придумал.
— Подойдите, — сказал голос.
Они прошли вперед, скользя на невидимом уклоне, и остановились в
квадрате света из большого окна на первом этаже, двое оборванцев и Буш в
ночной рубашке у них на руках.
— Кто вы?
— Военнопленные, — сказал Хорнблауэр.
— Пожалуйста, подождите, — вежливо сказал голос.
Они дрожали на снегу, пока рядом с освещенным окном не открылась дверь.
В прямоугольнике света стоял человек.
— Входите, господа, — сказал вежливый голос.
VII
Дверь открывалась в мощеный каменными плитами холл. На пороге стоял
высокий сухопарый господин в синем сюртуке с ослепительно-белым галстуком, а
рядом — молодая женщина в декольтированном платье. Еще троих — кажется,
дворецкого и двух служанок — Хорнблауэр приметил краем глаза, когда,
шатаясь под своей ношей, вступил в дом. На боковом столике поблескивали
слоновой костью рукояти двух пистолетов — видимо, хозяин отложил их, сочтя
ночных посетителей безобидными. Хорнблауэр и Браун стояли, ободранные,
всклокоченные, запорошенные снегом, с одежды их капала на пол вода, у Буша
из-под фланелевой ночной рубашки торчал один серый шерстяной носок. На
Хорнблауэра накатила обычная его слабость, и он еле-еле сдержал нервный
смешок, гадая, как эти люди объясняют явление раздетого инвалида из
кромешной ночи.
По крайней мере, хозяину хватило выдержки скрыть изумление.
— Входите, входите, — сказал он, взялся рукой за дверь, потом
передумал. — В гостиной недостаточно тепло. Феликс проводи господ на кухню.
Надеюсь, вы извините, что я приму вас там? Сюда, господа. Стулья, Феликс, и
попроси служанок выйти.
Кухня была низкая, с каменным, как и холл, полом. Ее наполняло райское
тепло — в очаге поблескивал догорающий огонь, весело вспыхивая на кухонной
утвари по разным углам. Женщина, ничего не говоря, подбросила дров и
принялась раздувать огонь мехами. Ее шелковое платье мерцало, зачесанные
наверх золотистые волосы отливали медью.
— Мари, дорогая, может быть, этим займется Феликс? Ладно, очень
хорошо, как тебе угодно, — сказал хозяин. — Прошу садиться, господа. Вина,
Феликс.
Хорнблауэр и Браун опустили Буша на стул перед огнем. Он валился от
усталости, пришлось его поддерживать. Хозяин сочувственно прищелкнул языком.
— Поторопись, Феликс, тебе еще надо приготовить постели. Бокал вина,
сударь? А вы, сударь? Позвольте мне.
Женщина, которую он назвал Мари, встала с колен и неслышно удалилась.
Огонь весело потрескивал под батареей вертелов и котлов. Однако мокрого до
нитки Хорнблауэра колотила дрожь. Его не согрел даже бокал вина: рука,
которую он держал у Буша на плече, дрожала, как лист.
— Вам надо переодеться в сухое, — сказал хозяин. — Если позволите...
Вошли дворецкий с Мари, неся одежду и одеяла.
— Прекрасно! — воскликнул хозяин. — Феликс, помоги господам. Идем,
дорогая.
Пока Хорнблауэр и Браун раздевали и насухо вытирали Буша, дворецкий
согревал у огня шелковую ночную рубашку.
— Думал, я уже никогда не согреюсь, — сказал Буш, когда голова его
появилась над воротом. — А вы, сэр? Зря вы обо мне беспокоитесь. Может, вы
лучше переоденетесь сами? Я себя прекрасно чувствую.
— Сперва мы устроим вас поудобнее, — сказал Хорнблауэр. Была
противоестественная радость в том, чтобы заниматься Бушем, отрешась от себя.
— Ну-ка посмотрим на вашу ногу.
Зашитая культя выглядела на редкость здоровой. Хорнблауэр потрогал --
ни намека на воспаление, из рубцов не сочится гной. Феликс протянул материю
для перевязки. Пока Хорнблауэр заматывал обрубок, Браун накинул на Буша
одеяло.
— Подымай, Браун. Мы отнесем его в постель.
В холле они остановились, не зная, куда идти. Слева открылась дверь и
вошла Мари.
— Сюда. — Она говорила резким контральто. — Раненому я велела
постелить на первом этаже. Я подумала, так будет удобнее.
Старая служанка только что вынула из постели грелку на длинной
рукоятке, другая укладывала под одеяло грелки с горячей водой. Хорнблауэра
восхитила заботливая предусмотрительность Мари. Укладывая Буша в постель, он
пытался выразить по- французски свою благодарность.
— Господи, как же хорошо, спасибо, сэр, — сказал Буш.
Они оставили ему горящую свечу и вышли. Теперь Хорнблауэр хотел одного
— побыстрее снять мокрую одежду перед жарко пышущим очагом. Он вытерся
теплым полотенцем и натянул теплую шерстяную сорочку; согревая перед огнем
голые ноги, выпил еще вина. Усталость и холод отпустили, на смену им пришла
восторженная, пьянящая легкость. Феликс, согнувшись, держал штаны --
Хорнблауэр шагнул в них. Феликс заправил ему сорочку в штаны, застегнул
пуговицы. Хорнблауэр не сопротивлялся... Последний раз штаны на него
надевали в детстве, но сейчас это казалось как нельзя более естественным.
Феликс опустился на колени, чтоб надеть ему носки и башмаки, встал, чтоб
застегнуть брошку на галстуке, помог с жилетом и сюртуком.
— Мсье граф и мадам виконтесса ждут господина в гостиной, — сказал
Феликс. Удивительно, как он без малейшего намека понял, что Браун
принадлежит к низшему сословию. Это было видно даже по той одежде, которую
он Брауну принес.
— Располагайся поудобнее, Браун, — сказал Хорнблауэр.
— Есть, сэр, — отозвался Браун, вытягиваясь по стойке "смирно".
Черные всклокоченные волосы стояли копной — гребень был один, и причесаться
успел только Хорнблауэр.
Он зашел взглянуть на Буша. Тот уже спал, хрипло дыша ртом. Похоже,
купание и холод ему не повредили — двадцать пять лет в море закалили его
могучее тело. Хорнблауэр задул свечу, тихонько прикрыл дверь, и сделал
дворецкому знак идти вперед. В дверях гостиной Феликс спросил, как его
объявить — со странным удовольствием Хорнблауэр услышал, как Феликс
коверкает его имя и фамилию. Хоть в этом безупречный дворецкий оказался
простым смертным.
Хозяева сидели у огня в дальнем конце гостиной. Граф встал.
— Сожалею, — сказал он, — что не расслышал имени, которое назвал мой
мажордом.
— Капитан Горацио Хорнблауэр корабля Его Британского Величества
"Сатерленд", — сказал Хорнблауэр.
— Чрезвычайно рад познакомиться, капитан, — сказал граф, избегая
трудных в произношении слов с легкостью естественной в представителе старого
режима. — Меня зовут Люсьен Антуан де Лядон, граф де Грасай.
Они обменялись поклонами.
— Позвольте представить вас моей невестке. Мадам виконтесса де Грасай.
— Ваш слуга, мэм, — сказал Хорнблауэр, снова кланяясь, и тут же
почувствовал себя неотесанным болваном: как только дело дошло до знакомства,
английский оборот сам подвернулся на язык. Он принялся торопливо выискивать
французский эквивалент, и, наконец, позорно промямлил "enchante".
У виконтессы были темные глаза в умопомрачительном контрасте с
золотистыми волосами. Лет тридцати на вид, она была крепкого, чуть ли не
жилистого сложения, и одета в черное шелковое платье, оставлявшее открытыми
белые, сильные плечи. Она сделала реверанс и ласково улыбнулась.
— А как зовут раненого господина, которого мы имеем честь принимать?
— спросила она; даже Хорнблауэр различил, что она говорит по-французски
иначе, чем граф.
— Буш, — отвечал Хорнблауэр, с трудом угадывая смысл вопроса. --
Первый лейтенант моего корабля. Слугу, Брауна, я оставил в кухне.
— Феликс о нем позаботится, — вмешался граф. — Чего бы вы хотели,
капитан? Поесть? Бокал вина?
— Ничего, спасибо, — сказал Хорнблауэр.
В этом безумном мире есть не хотелось, хотя обедал он полдня назад.
— После такого утомительно пути?
Трудно было бы деликатнее намекнуть на то, что Хорнблауэр недавно
явился из снежной ночи, мокрый и оборванный.
— Ничего, спасибо, — повторил Хорнблауэр.
— Вы не присядете, капитан? — спросила виконтесса.
Все трое сели.
— Надеюсь, вы извините нас, — сказал граф, — если мы дальше будем
говорить по- французски. Я уже десять лет не имел случая беседовать на
английском языке, в котором и прежде был не силен, моя же невестка не знает
его совсем.
— Буш, — повторила виконтесса, — Браун. Это я произнести могу. Но
ваша фамилия, капитан, очень трудная. Облор... нет, не могу выговорить.
— Буш! Оренблор! — воскликнул граф, словно о чем-то вспомнив. --
Вероятно, капитан, вы знаете, что в последнее время писали про вас
французские газеты?
— Нет, — сказал Хорнблауэр, — но желал бы знать.
— Тогда извините меня.
Граф взял свечу и вышел, он вернулся довольно быстро, так что
Хорнблауэр не успел окончательно смутиться наступившим молчанием.
— Вот последние номера "Монитора", — сказал граф. — Заранее
извиняюсь, капитан, за то, что здесь написано.
Он передал Хорнблауэру газеты, указав несколько столбцов. В первом
кратко излагалось сообщение, переданное перпиньянской семафорной станцией на
имя министра Флота, согласно которому в Росасе захвачено британское военное
судно. Следующий номер газеты дополнял предыдущий. Ликованию газетчиков не
было конца. Детально расписывало, как тулонская эскадра под руководством
адмирала Космао захватила стопушечный корабль "Сатерленд", тем самым положив
конец творимым в Средиземном море разбоям. Застигнутые врасплох англичане
"малодушно спустили флаг вероломного Альбиона, под которым совершили столько
отвратительных злодеяний". Французов уверяли, что англичане "практически не
оказали сопротивления". Для вящей убедительности сообщалось, что в ходе
незначительной перестрелки один французский корабль лишился стеньги.
Операция прошла на глазах у тысяч простых испанцев, и послужит наглядным
уроком для тех немногих, кто, обманутые английской ложью или купленные
английским золотом, упорствуют в неповиновении законному королю Жозефу.
В другой заметке сообщалось, что на милость победителя "Сатерленд"
сдали подлый капитан Хорнблауэр и его равно бесчестный лейтенант Буш
(последний в числе немногих получил ранение). Миролюбивые французские
граждане, пострадавшие от их пиратских набегов, могут не сомневаться, что
названные лица предстанут перед скорым и справедливым судом. Слишком долго
новый Карфаген безнаказанно творил злодеяния руками своих наймитов! Мир
увидит правду и сумеет отличить ее от лжи, которой без устали потчуют его
нанятые Канингом* [Канинг, Джордж (1770-1827) — английский политический
деятель и сатирик, основатель журнала "Анти-галл".] продажные писаки.
Еще одна статья объявляла, что в результате выдающейся победы адмирала
Космао над "Сатерлендом" остановлены действия британского флота у берегов
Испании, вследствие чего британская армия под командованием Веллингтона
серьезно страдает от нехватки продовольствия. Потеряв одно орудие в лице
презренного Хорнблауэра, коварный Альбион вскоре лишится и другого в лице
Веллингтона, чья капитуляции теперь неизбежна.
Хорнблауэр читал, задыхаясь от бессильной ярости. "Стопушечный
корабль"! Это при том, что "Сатерленд" со своими семьюдесятью четырьмя
пушками был едва ли не самым маленьким из линейных кораблей! "Почти не
оказал сопротивления"! "Один корабль лишился стеньги"! "Сатерленд" вывел из
строя три превосходящие его размерами корабля и серьезно повредил четвертый!
"Немногие получили ранения"! Две трети команды "Сатерленда" лишились жизни
или искалечены, а он своими глазами видел, как из шпигатов французского
флагмана лилась кровь! "Действия британского флота остановлены"! Ни полслова
о том, что после захвата "Сатерленда" вся французская эскадра уничтожена
ночной атакой на Росас.
Его профессиональная честь замарана. Ложь подана на редкость
убедительно — чего стоит одно упоминание о сломанной стеньге! Европа
поверит, что он не только пират, но и трус, а у него нет ни малейшей
возможности оправдаться. Могут поверить даже в Англии — английские газеты
перепечатывают реляции из "Монитора", особенно те, которые касаются флота.
Леди Барбара, Мария, его собратья капитаны — все сейчас гадают, насколько
правдивы сообщения французской печати. Да, Бонапарт склонен преувеличивать
свои успехи, это известно всем, однако людям трудно будет поверить, что эти
статьи лгут во всем, кроме самого факта капитуляции. Когда Хорнблауэр поднял
глаза от газеты, руки у него подрагивали от гнева, щеки горели. Ярость
мешала подбирать французские слова.
— Лжец! — выговорил он наконец. — Он меня опозорил!
— Он опозорил всех, — сказал граф тихо.
— Но это... но это... — Хорнблауэр отчаялся выразить свою мысль
по-французски. Он напомнил себе, что уже в Росасе знал о победных реляциях,
которыми разразится Бонапарт. Постыдная слабость — впасть в исступление
только из-за того, что увидел их воочию.
— Вы извините меня, мсье, — сказал граф, — если я сменю тему и задам
несколько личных вопросов?
— Да, конечно.
— Я полагаю, вы убежали по пути в Париж?
— Да.
— Где это было?
Хорнблауэр попытался объяснить, что это произошло на проселочной дороге
у реки, в шести километрах выше Невера. Путаясь в словах, он рассказал, как
они туда попали, как связали Кайяра и как в темноте шли по реке на лодке.
— Я полагаю, это было около шести часов вечера? — спросил граф.
— Да.
— А сейчас полночь, и вы проплыли двадцать километров. Ваша охрана
никак не могла добраться досюда. Это я и хотел знать. Сегодня ночью вы
можете спать спокойно, капитан.
Хорнблауэр с изумлением понял: он и не сомневался, что будет спокойно
спать этой ночью — дружественная атмосфера дома не позволяла помыслить об
ином. Теперь, как бы от противного, пробудились сомнения.
— Вы... вы скажете полиции, что мы здесь? — спросил он. Чертовски
трудно было сформулировать такого рода вопрос на чужом языке и не обидеть
хозяина.
— Напротив, — отвечал граф, — если меня спросят, я скажу, что вас
здесь нет. Прошу вас, считайте, что вы среди друзей, капитан, и оставайтесь
у нас столько, сколько сочтете нужным...
— Спасибо, сударь. Спасибо большое, — пробормотал Хорнблауэр.
— Могу добавить, — продолжал граф, — что по причинам, излагать
которые было бы слишком долго, власти не усомнятся в моих словах. Не говоря
уже о том, что я имею честь быть здешним мэром, то есть представителем
правительства, хотя всю работу и делают мои заместители.
Хорнблауэр заметил, что при слове "честь" граф сухо усмехнулся. Он
пробормотал что-то соответствующее, граф любезно выслушал. Чем дольше
Хорнблауэр об этом думал, тем больше удивлялся, что случай вывел его к дому,
где их приветили, обогрели и спрятали от погони, к дому, где можно спать
спокойно. При мысли о сне он понял, что, несмотря на возбуждение, смертельно
устал. По бесстрастному лицу графа и приветливому — его невестки нельзя
было угадать, насколько устали они. Какую-то минуту Хорнблауэр мучился
проблемой, неизбежно встающей, когда впервые ночуешь в чужом доме — надо ли
гостю самому намекнуть, что он хочет лечь, или ждать, пока намекнет хозяин.
Он решился и встал.
— Вы утомились, — сказала виконтесса.
— Да, — ответил Хорнблауэр.
— Я покажу вам вашу комнату, сударь. Позвать вашего слугу? Нет? --
спросил граф.
Хорнблауэр поклонился виконтессе и пожелал спокойной ночи. Они вышли в
холл. Указывая на пистолеты, которые все еще лежали на столике, граф вежливо
спросил:
— Не хотите ли вы взять их с собой? Быть может, с ними вы будете
чувствовать себя безопаснее?
Предложение звучало соблазнительно, однако Хорнблауэр, подумав,
отказался. Если придет полиция, пистолеты его не спасут.
— Как хотите, — сказал граф и пошел вперед со свечой — Я зарядил их,
когда услышал, что вы приближаетесь. Я подумал, что это, возможно, шайка
refractaires — молодых людей, уклоняющихся от воинской повинности. Их число
значительно выросло после нового декрета о призыве на военную службу. Однако
я быстро понял, что грабители не стали бы оповещать о себе криками. Вот ваша
комната, сударь. Надеюсь, вы найдете здесь все необходимое. Наряд этот сидит
на вас так хорошо, что, возможно, вы наденете его и завтра? Тогда желаю
спокойной ночи.
Хорнблауэр нырнул в постель и задвинул полог. Под одеялом было
восхитительно тепло. Мысли его приятно мешались; тревожную память о падении
с длинного черного водопада, об отчаянной схватке с водоворотом заслонили
другие образы: длинное, подвижное лицо графа, замотанный в плащ Кайяр на
полу кареты. Спокойно Хорнблауэр не спал, но не мог бы сказать, что спал
плохо.
VIII
Хорнблауэр еще дремал, когда Феликс принес завтрак и раздвинул полог
над кроватью. Следом появился Браун и, пока Феликс устраивал поднос на
столике, принялся складывать одежду, которую Хорнблауэр сбросил перед сном.
Держался он с невозмутимой почтительностью барского слуги. Хорнблауэр с
удовольствием отхлебнул дымящегося кофе, откусил хлеба; Браун вспомнил еще
одну обязанность и торопливо отдернул занавеси на окнах.
— Шторм улегся, сэр, — доложил он. — Думаю, ветер стал немного
южнее, так что надо ждать оттепели.
Сквозь глубокий оконный проем Хорнблауэр с постели видел ослепительно
белый берег, полого спускающийся к реке, которая чернела, словно выписанная
на белом листе бумаги. Ветер сдул снег с деревьев, обнажив четкие голые
ветви, только стоящие по колено в темной воде ивы венчались нежными
куполами. Хорнблауэру казалось, что он различает журчание воды. Во всяком
случае, шум водопада он слышал отчетливо, хотя самого водопада не видел,
только завихрение воды у его подножия за изгибом берега. На другом берегу
торчали заснеженные крыши деревенских домишек.
— Я заходил к мистеру Бушу, сэр, — сказал Браун. Хорнблауэру стало
совестно, что он, увлекшись пейзажем, забыл про своего лейтенанта. — Он
чувствует себя хорошо и просил засвидетельствовать вам свое почтение, сэр.
Когда вы закончите одеваться, сэр, я пойду его побрею.
— Хорошо, — сказал Хорнблауэр.
Он чувствовал приятную истому. Вставать не хотелось. Сейчас он был на
перепутье между ужасным вчера и неизвестным сегодня, и хотел, чтоб эти
минуты тянулись вечно: чтоб время остановилось и преследователи застыли,
обратившись в неподвижные статуи, пока он нежится в постели, чуждый
опасностям и ответственности. Даже кофе утолял жажду, но не подстегивал
энергию. Нечувствительно Хорнблауэр впал в приятную полудрему, однако
неумолимый Браун топтался возле постели, вежливым шарканьем напоминая, что
пора вставать.
— Ладно, — сказал Хорнблауэр, покоряясь неизбежному.
Он сбросил одеяло и встал, суровый обыденный мир сомкнулся вокруг,
дремота растаяла, словно краски тропического восхода. Бреясь и умываясь из
нелепого маленького тазика в углу, он с тоской думал, что придется долго
говорить с хозяевами по-французски. Утруждаться не хотелось ужасно. Хорошо
Бушу, который говорит только по-английски. Эгоистичный рассудок свое
нежелание напрягаться раздувал до размеров трагедии, сопоставимой с реальной
угрозой расстрела. Хорнблауэр рассеянно слушал болтовню Буша, и ни словом не
удовлетворил его любопытство касательно гостеприимных хозяев или их
дальнейших планов. От этого ему веселее не стало, напротив — теперь
вдобавок к плохому настроению он жалел и презирал себя, что отыгрывается на
безобидном лейтенанте. Высидев, сколько требовали приличия и ни минутой
больше, он сбежал от Буша и пошел в гостиную искать хозяев.
Там была одна виконтесса, и она приветствовала его улыбкой.
— Мсье де Грасай работает у себя в кабинете, — объяснила она. --
Сегодня утром вам придется довольствоваться моим обществом.
Даже самые простые французские слова требовали от Хорнблауэра усилий,
но он кое- как соорудил подходящий ответ, который дама с улыбкой приняла. Но
разговор не клеился: Хорнблауэру приходилось заранее строить предложения и
не сбиваться на испанский, который подстерегал его стоило задуматься на
иностранном языке. Тем не менее, из первых фраз о вчерашней буре, снеге на
полях и паводке Хорнблауэр почерпнул любопытный факт: река, чей рев до него
доносится — Луара, за четыреста с лишним миль отсюда впадающая в Бискайский
залив. В нескольких милях выше по течению расположен город Невер, чуть ниже
в реку впадает большой приток, Алье, но в ту сторону на двадцать миль жилья
нет почти до Пуильи, деревни, где вырастили виноград, вино из которого они
вчера вечером пили.
— Река только зимой такая полноводная, — сказала виконтесса. — Летом
она мелеет. В некоторых местах ее можно перейти вброд. Тогда она синяя, а
берега золотые, но сейчас она черная и безобразная.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
Слова ее напомнили ему события предыдущего вечера, падение с водопада и
смертельную схватку с потоком, и он ощутил странное покалывание в икрах. Он,
Буш и Браун могли бы сейчас окоченевшими трупами катиться по каменистому
дну, чтобы позже всплыть, раздувшимися, на поверхность.
— Я не поблагодарил вас и господина графа за гостеприимство, — сказал
Хорнблауэр, тщательно выбирая слова. — Мсье де Грасай очень добр.
— Добр? Да он добрейший человек в мире. Не могу выразить, какой он
хороший.
Графская невестка безусловно говорила искренно: ее крупный
выразительный рот приоткрылся, темные глаза сияли.
— Правда? — спросил Хорнблауэр. Теперь, когда разговор оживился,
слово "vraiment" само пришло на язык.
— Да, правда. Он хороший во всем. Он ласковый и добрый от природы, а
не... а не потому, что таким его сделала жизнь. Он мне ни разу ничего не
сказал, ни слова о том, как я его разочаровала.
— Вы, мадам?
— Да. Разве это не видно? Я не знатная дама — Марсель не должен был
на мне жениться. Мой отец — крестьянин в Нормандии, у него свой надел, но
все равно он крестьянин, а Лядовы, графы де Грасай были при... при Людовике
Святом или раньше. Марсель сказал мне, что графа разочаровала его женитьба,
а иначе бы я и не узнала. Мсье де Грасай не показал мне этого ни словом, ни
поступком. Марсель был тогда старшим сыном, потому что Антуана убили при
Аустерлице. А теперь умер и Марсель — его ранили при Асперне — а у меня
нет сына, вообще нет детей, но граф ни разу не упрекнул меня, ни разу.
Хорнблауэр постарался издать сочувственный звук.
— А теперь умер Луи-Мари. В Испании, от лихорадки. Он был третий сын,
и теперь мсье де Грасай — последний Лядон. Мне кажется, сердце его разбито,
но он никогда об этом не говорит.
— Все три сына погибли? — сказал Хорнблауэр.
— Да, как я вам рассказала. Мсье де Грасай был в эмиграции — жил у
вас в Лондоне вместе с детьми после революции. Потом дети его выросли и
услышали про Императора — он был тогда Первым Консулом. Они захотели
сражаться за славу Франции. Они радовалось, когда граф воспользовался
амнистией и вернулся сюда — это все, что осталось после революции от его
поместий. Он ни разу не ездил в Париж — не хотел иметь ничего общего с
Императором. Но он позволил сыновьям поступить в армию, и теперь они мертвы,
Антуан, и Марсель, и Луи-Мари. Марсель женился на мне, когда его полк стоял
в нашей деревне, а двое других были неженатые. Луи-Мари было восемнадцать,
когда он умер.
— Terrible! — сказал Хорнблауэр.
Банальное слово не соответствовало трагическому рассказу, но другого он
подобрать не сумел. Теперь стали понятны вчерашние слова графа, что власти
поверят ему на слово во всем, что касается беглецов. Знатного вельможу, чьи
сыновья погибли за Империю, не заподозрят в укрывательстве военнопленных.
— Поймите, — продолжала виконтесса. — Он приютил вас не из ненависти
к Императору. Просто он добр, а вы чуждаетесь в помощи — не помню, чтоб он
хоть раз отказался кому-нибудь помочь. Трудно объяснить, но, я думаю, вы
поняли.
— Я понял, — сказал Хорнблауэр мягко. Он проникался к виконтессе все
большей приязнью. Наверно, она одинока и несчастлива, она по-крестьянски
сурова, но первым ее движением было рассказать чужаку о доброте и
благородстве свекра. Почти рыжеволосая, темноглазая, она была очень хороша
собой, что особенно подчеркивалось белизной кожи; если бы не легкая
неправильность черт и не большой рот, ее можно было бы назвать ослепительной
красавицей. Не удивительно, что юный гусарский поручик — Хорнблауэр не
сомневался, что покойный виконт де Грасай был именно гусарским поручиком --
влюбился в нее во время нудных учений и настоял на женитьбе вопреки
недовольству отца. Хорнблауэр и сам бы легко в нее влюбился, если б рассудок
не удерживал от подобного безумия под кровом графа, в чьих руках его жизнь.
— А вы, — спросила виконтесса. — У вас есть в Англии жена? Дети?
— Жена, — сказал Хорнблауэр.
Даже на родном языке он затруднился бы говорить о Марии с незнакомыми,
он сказал только, что она маленького роста и волосы у нее темные. Что она
полная, что у нее красные руки, что она предана ему до безумия и что его это
раздражает — он не смел говорить о ней подробней, боясь обнаружить то, чего
еще не обнаруживал ни перед кем — что не любит жену.
— Значит, у вас тоже нет детей? — спросила виконтесса.
— Сейчас нет, — ответил Хорнблауэр.
Это была пытка. Он рассказал, как маленький Горацио и маленькая Мария
умерли от оспы в Саутси, и, проглотив ставший в горле ком, добавил, что еще
ребенок должен родиться в январе.
— Будем надеяться, что к тому времени вы вернетесь к жене, — сказала
виконтесса. — Сегодня вы сможете поговорить с моим свекром, как это
устроить.
При последних словах в комнату вошел граф, словно вызванный этим
упоминанием.
— Извините, что прерываю вас, — сказал он, возвращая Хорнблауэру
поклон, — но из окна кабинета я только что видел, как от едущего берегом
отряда отделился жандарм и направляется к дому. Я не слишком побеспокою вас
просьбой пройти в комнату мсье Буша? Вашего слугу я пришлю туда же, а вы,
если вас не затруднит, запритесь изнутри. Я сам поговорю с жандармом и не
задержу вас больше, чем на несколько минут.
Жандарм! Хорнблауэр вылетел из комнаты и оказался у дверей Буша раньше,
чем окончилась эта длинная речь. Мсье де Грасай сопровождал его,
невозмутимый, вежливый, неторопливый в словах.
Буш сидел на кровати и уже открыл было рот, но Хорнблауэр махнул рукой,
призывая к молчанию. Через минуту постучал Браун. Хорнблауэр впустил его и
тщательно запер дверь.
— Что случилось, сэр? — прошептал Буш. Хорнблауэр шепотом объяснил,
не снимая руки с дверной ручки и прислушиваясь.
Он слышал стук во входную дверь, звяканье открываемой цепочки, однако,
как ни вслушивался в разговор, ничего разобрать не мог. Однако жандарм
говорил почтительно, Феликс — ровным бесстрастным голосом образцового
дворецкого. Потом застучали сапоги, зазвенели шпоры — это жандарма провели
в холл. Дальше дверь за ним затворилась и все смолкло. Минуты тянулись
часами. Чувствуя нарастающую нервозность, Хорнблауэр повернулся к остальным
— они сидели, навострив уши — и улыбнулся.
Ждать пришлось долго, постепенно они расслабились и обменялись улыбками
— уже не натужными, как сперва Хорнблауэр, а вполне искренними. Шум в холле
возобновился, они встрепенулись, напряглись. Так они и сидели скованно,
вслушиваясь в доносящиеся из- за двери голоса. Потом стукнула входная дверь,
голоса стихли. Однако прошло довольно много времени — пять минут, десять
минут — прежде чем стук в дверь заставил их вздрогнуть не хуже выстрела.
— Разрешите войти, капитан? — спросил граф из-за двери.
Хорнблауэр поспешно отпер замок и впустил его. Пришлось стоять и с
лихорадочным спокойствием переводить извинения графа: не побеспокоил ли он
мсье Буша, как здоровье лейтенанта и хорошо ли он спал.
— Пожалуйста, ответьте ему, что я спал отлично, сэр, — сказал Буш.
— Приятно слышать, — сказал граф. — Теперь что касается жандарма...
Чтобы не подумали, будто он от волнения позабыл про приличия,
Хорнблауэр придвинул графу стул.
— Спасибо, капитан, спасибо. Вы уверены, что я не обременю вас своим
присутствием? Вы очень любезны. Жандарм сказал мне...
Разговор замедляла необходимость переводить Бушу и Брауну. Оказалось,
что жандарм из Невера. Перед самой полуночью разъяренный полковник Кайяр
поднял на ноги город и всех, кого можно, отправил на поимку беглецов. В
темноте они ничего сделать не могли, но с рассветом Кайяр начал
систематически прочесывать оба берега, ища следы пленников и расспрашивая о
них в каждом доме. Сюда жандарм зашел для проформы — спросил, не видели ли
беглых англичан, и предупредил, что они могут быть поблизости. Граф заверил,
что никого не видел, и жандарм полностью этим удовлетворился. Кстати, он и
не рассчитывал отыскать англичан живыми. На берегу возле Бек д'Оль нашли
одеяло, одно из тех, которыми укрывался раненый англичанин, из чего
заключили, что лодка, скорее всего, перевернулась. Если так, беглецы,
несомненно, утонули, в ближайшее несколько дней тела их обнаружат ниже по
течению. Жандарм считал, что лодка перевернулась меньше чем через милю, на
первом же перекате, такое бурное было течение.
— Надеюсь, капитан, вы согласны, что эти сведения на редкость
благоприятны? — добавил граф.
— Благоприятны! — воскликнул Хорнблауэр. — Да лучше и не может быть!
Если французы сочтут его мертвым, то скоро прекратят поиски. Он
повернулся к остальным и разъяснил ситуацию на английском. Буш и Браун
поблагодарили графа кивками и улыбками.
— Быть может, Бонапарт в Париже не удовлетворится таким простым
объяснением, — сказал граф. — Я даже уверен, что не удовлетворится и
снарядит новые розыски. Однако нас они не побеспокоят.
Хорнблауэр поблагодарил, граф отмахнулся.
— Остается решить, — сказал он, — как вам поступить в будущем. Не
будет ли назойливостью с моей стороны заметить, что, пока лейтенант Буш
нездоров, дальнейшее путешествие представляется мне неразумным?
— Что он сказал, сэр? — встрепенулся Буш — при звуке его имени все
глаза устремились на него. Хорнблауэр объяснил.
— Скажите его милости, сэр, — сказал Буш, — что мне пара пустяков --
соорудить себе деревянную ногу, и через неделю я буду ходить не хуже него.
— Отлично! — сказал граф, когда ему перевели и разъяснили. — И все
же я сомневаюсь, чтоб искусственная нога разрешила ваши трудности. Вы можете
отрастить бороды или сменить платье. Я подумал, что в продолжение пути вы
могли бы изображать немецких офицеров на императорской службе, что извинило
бы незнание французского. Но отсутствие ноги скрыть невозможно. Много
месяцев появление одноного иностранца будет напоминать подозрительной
полиции о раненом англичанине, который бежал из плена и, по официальной
версии, утонул.
— Да, — сказал Хорнблауэр, — разве что мы сумеем избежать
столкновений с полицией.
— Это невозможно, — уверенно сказал граф. — Французская империя
кишит полицейскими офицерами. В путешествии вам понадобятся лошади,
вероятно, даже карета, проехав сто миль верхом или в карете, вы непременно
столкнетесь с полицией. На дороге паспорта проверяют едва ли не через каждые
десять миль.
Граф задумчиво потянул себя за подбородок; глубокие складки в углах
подвижного рта сделались заметнее.
— Какая жалость, — сказал Хорнблауэр, — что наша лодка разбита.
Возможно, на реке...
Он понял, как им надо бежать, сразу, во всех подробностях, и поднял на
графа глаза. Взгляды их встретились — и опять Хорнблауэр ощутил между собой
и графом странное понимание. Граф думал в точности о том же самом — это
явление Хорнблауэр наблюдал не впервые.
— Конечно! — сказал граф. — Река! Как я не подумал! До Орлеана она
не судоходна, из-за частых паводков берега малонаселены, города расположены
редко, и вы сможете миновать их ночью, как Невер.
— Не судоходна, сударь?
— Торгового сообщения нет. Лодками пользуются рыбаки и рабочие,
которые вычерпывают со дна песок, больше никто. Бонапарт пытался расширить
реку от Орлеана до Нанта, чтобы по ней могли ходить баржи, но, насколько мне
известно, не преуспел. За Бриаром суда ходят новым поперечным каналом, так
что река заброшена.
— Но сможем ли мы по ней спуститься, сударь? — спросил Хорнблауэр.
— О да, — отвечал граф задумчиво. — Летом, в маленькой гребной
лодке. Во многих местах река будет труднопроходима, но не опасна.
— Летом! — воскликнул Хорнблауэр.
— Да, конечно. Вам нужно подождать, пока лейтенант поправится,
построить лодку — полагаю, моряки могут построить себе лодку? На это уйдет
некоторое время. В январе река замерзает, в феврале начинается разлив и
длится до марта. В это время ничто живое не удержится на ее поверхности, не
говоря уже о том, что вам было бы холодно и сыро. Похоже, вам придется
гостить у нас до апреля, капитан.
Это было совершенно неожиданно. Ждать четыре месяца! Хорнблауэр
растерялся. Он думал двинуться к Англии через несколько дней, в крайнем
случае — через три-четыре недели. За последние десять лет ему не случалось
провести в одном месте четыре месяца кряду — кстати, за эти десять лет он и
в общей сложности не провел на берегу четырех месяцев. Он тщетно искал
выход. Ехать по дороге — значит связаться с лошадьми, с каретой,
встречаться с людьми самого разного толка. Он не сможет провезти Буша и
Брауна с собой. А если спускаться по реке, то, несомненно, надо ждать. За
четыре месяца Буш встанет на ноги, летом не придется ночевать в трактирах,
спать можно будет на берегу, избегая общения с французами, плыть по течению
до самого моря.
— Если взять с собой удочки, — добавил граф, — городские жители
сочтут вас отдыхающими любителями рыбной ловли. По причинам, которые я не
могу вполне уяснить, рыболова невозможно заподозрить в дурных намерениях --
разве что по отношению к рыбе.
Хорнблауэр кивнул. Странно, что за секунду до того он тоже представил,
как течение несет лодку с торчащими из нее удочками мимо безразличных
обывателей. Более безопасного способа пересечь Францию нельзя и вообразить.
И все же апрель?.. Ребенок родится. Леди Барбара, возможно, вообще
позабудет о его существовании.
— Мне кажется чудовищным обременять вас на протяжении всей зимы, --
сказал он.
— Уверяю вас, капитан, и мадам виконтессе, и мне ваше присутствие
доставит величайшую радость. Оставалось покориться.
IX
Лейтенант Буш следил, как Браун пристегивает последним ремешком его
новую деревянную ногу, а Хорнблауэр из другого угла комнаты наблюдал за
обоими.
— Стой тянуть, — сказал Буш. — Закрепляй.
Буш сел на край кровати и на пробу повел ногой.
— Хорошо, — сказал он. — Подставь-ка плечо. Ну, тяни, чтоб небу
стало жарко.
Буш встал, цепляясь за мощное плечо Брауна; Хорнблауэр, следивший за
своим лейтенантом, увидел, как на его лице проступило болезненное изумление.
— Господи! — слабо выговорил Буш. — Палубу-то качает!
У него закружилась голова — неудивительно, столько времени пролежать
или просидеть! Очевидно, ему казалось, что пол под ногами вздымается и
падает, а, судя по движениям, стены еще и вращались. Браун спокойно стоял,
пока Буш осознавал это неожиданное явление. Наконец Буш сжал зубы,
перебарывая слабость. Лицо его ожесточилось.
— Прямо руль, — скомандовал он Брауну. — Курс на капитана.
Браун медленно пошел к Хорнблауэру, Буш цеплялся за его плечо, кожаный
кружок на конце деревяшки со стуком опускался на пол при каждой попытке
сделать шаг — Буш слишком высоко заносил ногу, а другое, здоровое колено
подгибалось от слабости.
— Господи! — повторил Буш. — Помалу! Помалу!
Хорнблауэр успел вскочить, подхватить Буша и опустить его в кресло. Тот
тяжело отдувался. Крупное лицо, побледневшее от долгого затворничества,
стало совсем белым. Хорнблауэр с тоской вспомнил прежнего Буша, могучего,
уверенного в себе, с лицом, словно вырубленным из цельного куска дерева, тот
Буш ничего не страшился и был готов ко всему. Теперешний Буш испугался своей
слабости. Ему и в голову не приходило, что придется заново учиться ходить, и
что ходить на деревяшке — вообще отдельная история.
— Отдохните, прежде чем начинать снова, — сказал Хорнблауэр.
При том, как Буш устал от своей беспомощности, как рвался он быть
деятельным, в следующие несколько недель Хорнблауэру порой приходилось
ободрять его в желании двигаться. Препона вставала за препоной, всякий раз
неожиданная, и всякий раз огорчала Буша непропорционально своему масштабу.
Лишь через несколько дней он превозмог слабость и головокружение, и, как
только смог опираться на деревяшку, обнаружил — с ней все решительно не
так. Трудно было подобрать подходящую длину, к тому же выяснилась
удивительная вещь — важно расположить кожаный кружок под строго
определенным углом к черенку. Браун и Хорнблауэр на верстаке в конюшне раз
пять переделывали протез. Колено, на которое Буш опирался при ходьбе,
распухло и воспалилось, пришлось изготовить прокладку для коленной чашечки,
не раз и не два переделывать выемку на верхнем конце деревяшки, а Бушу --
упражняться помаленьку, чтобы кожа на колене загрубела. А когда он падал --
это случалось часто — то всякий раз ударялся культей, которой ушибы
причиняли невообразимую боль.
С другой стороны, эти уроки ходьбы помогали скоротать долгие зимние
дни, когда по приказу Бонапарта всех новобранцев со всей округи вновь
подняли на поиски канувших как в воду англичан. Они пришли в проливной
дождь, десяток дрожащих от холода мальчишек и сержант, мокрые до нитки, и
едва сделали вид, будто обыскивают дом и пристройки — Хорнблауэр, Буш и
Браун в это время благополучно лежали под сеном на неприметном чердачке.
Рекрутов покормили на кухне по-царски, и они, наевшись досыта впервые за
долгое время, отправились искать беглецов в другом месте — осмотрены были
все дома и деревни на мили вокруг.
Следующим событием в однообразной жизни замка де Грасай стало
опубликованное бонапартистской печатью сообщение, что английские капитан и
лейтенант, Хорнблауэр и Буш, утонули в Луаре при попытке бежать от охраны,
которой поручено было отвезти их в суд. Поделом им (замечал бюллетень),
смерть спасла негодяев от расстрела, несомненно ожидавшего их за наглые
пиратские действия в Средиземном море.
Хорнблауэр со смешанным чувством прочел сообщение, которое граф ему
показал — не всякому выпадает честь увидеть собственный некролог. Сперва он
даже порадовался: теперь, когда полиция их больше не ищет, бежать будет
значительно легче. Но радость была недолгой — ее вытеснили другие чувства.
Мария в Англии сочтет себя вдовой в то самое время, когда должен родиться
ребенок. Как она это перенесет? Хорнблауэр знал, знал вопреки желанию, что
Мария любит его всем сердцем, любит до безумия. Бог весть, как она себя
поведет, узнав о его смерти. Это станет для нее крушением. И все же у нее
будет пенсия, средства к существованию, дитя, которым утешаться. Быть может,
неосознанно, она начнет строить для себя новую жизнь. Хорнблауэр мысленным
взором видел Марию в глубоком трауре, ее обреченное лицо, мокрые от слез
красные щеки, обветренные руки сжимаются и разжимаются. Такой она была в тот
летний день, когда маленького Горацио и маленькую Марию похоронили в общей
могилке.
Хорнблауэр поспешил отделаться от тягостных воспоминаний. По крайней
мере, нуждаться Мария не будет — британская пресса позаботится, чтоб
правительство выполнило свой долг. Он догадывался, какие статьи появятся в
ответ на сообщение Бонапарта: яростное негодование, что британского офицера
обвинили в пиратстве, нескрываемые подозрения, что он хладнокровно
умерщвлен, а не погиб при попытке к бегству, призывы к ответным мерам. До
сего дня британская пресса редко писала о Бонапарте, не вспомнив другого
британского капитана, Райта, который якобы покончил с собой в парижской
тюрьме. В Англии были уверены, что Райта убили по приказу Бонапарта — то же
подумают и о нем. Занятно, что самые действенные нападки на тирана основаны
на дейст...
