Сесил Скотт Форестер. Под стягом победным
страница №2
...лфетку, Хорнблауэр принес тарелкусупа и кусок хлеба.
— М-м, — сказал Буш, пробуя. — Могло быть хуже. Прошу вас, сэр,
ешьте, пока не остыло.
Браун придвинул к столу стул и вытянулся за спинкой по стойке "смирно":
хотя прибора было два, сразу стало ясно, как далек он от мысли сесть с
капитаном.
— Еще супа, Браун, — сказал Буш. — И вина, пожалуйста.
Тушеная говядина оказалась превосходной даже на вкус человека,
привыкшего, что мясо надо жевать.
— Лопни моя селезенка, — объявил Буш. — А тушеного мяса мне можно,
сэр? Что-то я с дороги проголодался.
Хорнблауэр задумался. Когда человека лихорадит, ему лучше есть
поменьше, но признаков лихорадки он не видел. К тому же, Бушу надо
оправляться после потери крови. Все решило голодное выражение на лице
лейтенанта,
— Немного вам не повредит, — сказал Хорнблауэр. — Браун, передай
мистеру Бушу тарелку.
На "Сатерленде" кормили однообразно, в Росасе — скудно. Теперь они
вкусно поели, выпили хорошего вина, обогрелись и даже немного разговорились.
Однако ни один не мог преодолеть некую невидимую преграду. Аура могущества,
окружающая капитана на линейном корабле, сохранялась и после гибели корабля,
мало того, беседе препятствовала та дистанция, которую всегда сохранял
Хорнблауэр. А для Брауна первый лейтенант был почти так же недосягаемо
высок, как и капитан, в присутствии офицеров он испытывал благоговейный
ужас, хотя личина старого слуги помогала преодолеть неловкость. Хорнблауэр
доедал сыр. Наступил момент, которого Браун страшился.
— Ну, Браун, — сказал Хорнблауэр, вставая. — Сядь и поешь, пока не
остыло.
Семнадцать из своих двадцати восьми лет Браун служил Его Британскому
Величеству на Его Величества флоте, и за эти годы пользовался за едой
исключительно ножом и пальцами, он ни разу не ел с фарфоровой тарелки,
никогда не пил из бокала. Он запаниковал — ему казалось, что офицеры
вылупили на него огромные, как плошки, глаза. Он нервно схватил ложку и
приступил к незнакомой задаче. Хорнблауэр внезапно увидел его смущение так,
словно заглянул внутрь. У Брауна железные мускулы и нервы, которым
Хорнблауэр нередко завидовал, в бою он храбр той храбростью, какая
Хорнблауэру и не снилась. Он умеет вязать узлы и сплесни, брать рифы,
убирать паруса, править, бросать лот и грести — все это много лучше, чем
его капитан. Он, не задумываясь, полез бы на мачту ночью, в ревущий шторм,
однако при виде ножа и вилки руки его задрожали. Хорнблауэр подумал, что
Гиббон смог бы афористично вывести мораль в двух ярких антитезах.
Унижение никому не идет на пользу — Хорнблауэр отлично знал это по
себе. Он взял стул, поставил возле носилок, сел лицом к Бушу и постарался
вовлечь его в разговор. За спиной ложка скребла по фарфору.
— Переберетесь в постель? — спросил он первое, что пришло в голову.
— Нет, сэр, спасибо, — ответил Буш. — Я уже две недели сплю на
носилках. Мне тут удобно сэр, да и больно было бы перебираться, даже если
бы... если...
Бушу не хватало слов выразить безусловную решимость не ложиться вместо
капитана в единственную кровать.
— Зачем мы едем в Париж, сэр? — спросил он.
— Бог его знает, — отвечал Хорнблауэр. — Думаю, Бони хочет о чем-то
нас порасспросить.
Вопроса он ждал и ответ приготовил несколько часов назад: Бушу в его
состоянии лучше не знать о предстоящем расстреле.
— Много ему будет проку от наших ответов, — сказал Буш мрачно. --
Может, пригласит нас в Тюильри выпить чайку с Марией-Луизой.
— Может, — согласился Хорнблауэр. — А может, решил поучиться у вас
навигации. Я слышал, он в математике слабоват.
Буш улыбнулся. Считал он туго, и простейшая задачка из сферической
тригонометрии оборачивалась него пыткой. Чутким слухом Хорнблауэр уловил,
как скрипнул под Брауном стул — видимо, трапеза продвигалась успешно.
— Налей себе вина, Браун, — сказал Хорнблауэр, не оборачиваясь.
На столе оставалась непочатая бутылка и еще немного в другой. Сейчас
можно проверить, как у Брауна с тягой к спиртному. Хорнблауэр упорно не
поворачивался к нему лицом и кое-как поддерживал затухающий разговор. Пятью
минутами позже стул под Брауном скрипнул более определенно, и Хорнблауэр
обернулся.
— Поел, Браун?
— Так точно, сэр. Отличный ужин.
Супница и судок опустели, от хлеба осталась одна горбушка, от сыра --
последний ломтик. Однако в бутылке убыло всего на треть — Браун
удовольствовался от силы полбутылкой. По тому, что он выпил не больше и не
меньше, можно заключить, что он не пьяница.
— Тогда дерни звонок.
Вдалеке зазвенело, потом в двери повернулся ключ, вошел сержант с двумя
служанками: женщины принялись убирать со стола, сержант присматривал.
— Надо раздобыть тебе какую-нибудь постель, Браун, — сказал
Хорнблауэр.
— Я могу спать на полу, сэр.
— Нет, не можешь.
Молодым офицером Хорнблауэру случалось спать на голых палубных досках,
и он помнил, как это неудобно.
— Моему слуге нужна постель, — обратился он к сержанту.
— На полу поспит, — отозвался тот.
— Ничего подобного. Найдите ему постель.
Хорнблауэр к собственному удивлению обнаружил, что бойко объясняется
по- французски. Сообразительность помогала максимально использовать
небольшой набор выражений, цепкая память хранила все когда-либо слышанные
слова — при необходимости они сами оказывались на языке.
Сержант пожал плечами и грубо повернулся спиной.
— Завтра утром я доложу полковнику Кайяру о вашей наглости, — сказал
Хорнблауэр в сердцах. — Немедленно принесите матрац.
На сержанта подействовала не столько угроза, сколько вошедшая в плоть и
кровь привычка к повиновению. Даже сержант французской жандармерии был
научен уважать золотой позумент, эполеты и властный голос. Может быть, его
смягчило и явное недовольство служанок, возмущенных тем, что такой красавчик
будет спать на полу. Он позвал часового и велел принести с конюшни матрац.
Это оказался всего-навсего соломенный тюфяк, однако несравненно более
удобный, чем голые доски. Браун взглянул на Хорнблауэра с благодарностью.
— Время отбоя, — сказал Хорнблауэр, оставляя без внимания этот
взгляд. — Сперва, Буш, устроим поудобнее вас.
Из какой-то непонятной гордости Хорнблауэр отыскал в саквояже вышитую
ночную рубашку, над которой любовно потрудились заботливые Мариины пальцы.
Он взял ее из Англии на случай, если придется ночевать у губернатора или у
адмирала. За всю бытность свою капитаном он ни с кем кроме Марии, комнаты не
делил, и теперь стыдился готовиться ко сну на глазах у Брауна и Буша, он до
смешного стеснялся их, хотя Буш уже откинулся на подушку и закрыл глаза, а
Браун, скромно потупившись, скинул штаны, завернулся в плащ, который
Хорнблауэр всучил ему чуть не насильно, и свернулся на тюфяке, ни разу на
капитана не взглянув.
Хорнблауэр залез в постель.
— Все? — спросил он и задул свечу; дрова в камине прогорели, красные
уголья слабо озаряли комнату. Начиналась бессонная ночь, чье приближение
Хорнблауэр научился угадывать заранее. Задув свечу и опустив голову на
подушку, он уже знал, что не заснет почти до зари. Будь это на корабле, он
вышел бы на палубу или на кормовую галерею, здесь ему оставалось только
лежать неподвижно. Иногда по шороху соломы он догадывался, что Браун
повернулся на своем тюфяке, раз или два простонал в нездоровом забытьи Буш.
Сегодня среда. Шестнадцать дней назад Хорнблауэр командовал
семидесятичетырехпушечным кораблем и неограниченно распоряжался судьбами
пяти сотен моряков. Малейшее его слово приводило в движение исполинскую
боевую машину, от ударов, которые он наносил, содрогались троны. Он с тоской
вспоминал ночь на корабле, скрип древесины и пение такелажа, бесстрастного
рулевого в свете нактоуза, мерную походку вахтенного офицера на шканцах...
Теперь он никто. Человек, которые расписывал по минутам жизнь пяти
сотен подчиненных, выпрашивает один-единственный матрац для единственного
своего старшины. Жандармский сержант безнаказанно его оскорбляет, он должен
покоряться презренному временщику. Хуже того — при одном воспоминании к
щекам прихлынула горячая кровь — его везут в Париж как преступника. Очень
скоро холодным утром его выведут в ров Венсенского замка, чтобы поставить к
стенке. А потом смерть. Живое воображение явно рисовало касание пули.
Интересно, долго ли длится боль до того, как наступает забытье? Он убеждал
себя, что страшится не забытья — оно будет избавлением от тоски, почти
желанным — но окончательности, необратимости смерти.
Нет, даже не это. Скорее он инстинктивно боялся перемены, переходу к
чему-то совершенно неведомому. Он вспомнил, как мальчиком ночевал в Андовере
— на следующий день ему предстояло взойти на корабль и окунуться в
совершенно незнакомую флотскую жизнь. Наверно, точнее сравнения не подберешь
— он был тогда напуган, так напуган, что не мог спать, и все же "напуган"
— слишком сильное слово, чтоб описать состояние человека, полностью
смирившегося с будущим, который не виноват, что сердце колотится и по всему
телу выступает пот!
В ночной тишине громко застонал Буш. Хорнблауэр отвлекся от анализа
своих страхов. Они расстреляют и Буша. Наверно, привяжут к столбу --
удивительно, как легко приказать солдатам стрелять в стоящего, даже
совершенно беспомощного человека, и как трудно — в простертого на носилках.
Это будет чудовищным преступлением. Пусть даже капитан виноват, Буш только
исполнял приказы. Но Бонапарт пойдет и на это. Необходимость сплотить Европу
в борьбе против Англии подстегивает его все сильнее. Блокада душит
Французскую Империю, как душил Антея Геракл. Вынужденные союзники Бонапарта,
то есть вся Европа, исключая Португалию и Сицилию, беспокоится и подумывает
о переходе в другой стан. Сами французы, догадывался Хорнблауэр, подобно
лафонтеновским лягушкам, не в восторге от короля-аиста, которого сами же
выпросили себе на голову. Бонапарту мало сказать, что британский флот --
преступное орудие вероломной тирании, он говорил это десятки раз. Объявить,
что британский флотский офицер нарушил воинские соглашения, тоже будет
пустым сотрясением воздуха. А вот судить и расстрелять парочку офицеров --
куда убедительнее. Франция, даже Европа, вполне могут поверить превратно
изложенным фактам — еще год-два враждебности к англичанам Бонапарту
обеспечено.
Только жаль, что жертвами будут он и Буш. За последние несколько лет в
руки Бонапарту попали десятки британских капитанов, против половины из них
он мог бы сфабриковать обвинения. Вероятно, на Хорнблауэра и Буша пал выбор
судьбы. Хорнблауэр убеждал себя, что двадцать лет ходил под угрозой
внезапной насильственной смерти. И вот она перед ним, неминуемая,
неотвратимая. Он надеялся, что встретит ее смело, пойдет на дно под
развевающимися флагами, однако он не доверял слабому телу. Он боялся, что
лицо побелеет и зубы будут стучать, хуже того, что подведет сердце, и он
упадет в обморок. "Moniteur Universel" не преминет напечатать пару
язвительных строк — отличное чтение для леди Барбары и Марии.
Будь он в комнате один, он бы громко стонал и ворочался с боку на бок.
А так он лежал неподвижно, молча. Если его подчиненные проснутся, они не
догадаются, что он бодрствует. Он стал думать, как бы отвлечься от будущего
расстрела и мысли не замедлили нахлынуть. Жив ли адмирал Лейтон или убит, а
если убит, чаще ли леди Барбара Лейтон будет вспоминать Хорнблауэра, своего
воздыхателя, как развивается беременность Марии, как английская публика
расценивает капитуляцию "Сатерленда" и, в особенности, как расценивает ее
леди Барбара — сомнения и тревоги сменялись, как плавучий мусор в
водовороте его сознания. На конюшне били копытами лошади, каждые два часа
сменялись часовые за дверью и за окном.
V
Заря только брезжила, наполняя комнату серым утренним светом, когда
звон ключей и топот подошв возвестили о появлении жандармского сержанта.
— Карета тронется через час, — объявил он, — лекарь будет через
полчаса. Попрошу господ приготовиться.
Буша заметно лихорадило — Хорнблауэр увидел это сразу, когда, еще не
сменив вышитую ночную рубашку на мундир, склонился над носилками.
— Я в полном порядке, сэр, — сказал Буш, однако лицо его горело, руки
стискивали одеяло. Хорнблауэр подозревал, что даже то сотрясение пола,
которое производят они с Брауном при ходьбе, причиняет Бушу боль.
— Я готов помочь вам, чем могу, — сказал Хорнблауэр.
— Нет, сэр. Если вы не против, давайте подождем врача.
Хорнблауэр умылся и побрился холодной водой — теплой ему не давали с
самого "Сатерленда". Больше всего ему хотелось искупаться под холодной
струей из помпы, при одной этой мысли по коже побежали мурашки. Мерзко было
мыться намыленной рукавичкой, по несколько дюймов в один прием. Браун
одевался в уголке и, когда капитан умылся, бесшумно проскользнул к
умывальнику. Вошел лекарь с чемоданчиком.
— Как сегодня раненый? — спросил он поспешно. Хорнблауэру показалось,
что врач с явной тревогой разглядывает горячечное лицо Буша.
Лекарь встал на колени, Хорнблауэр опустился рядом. Лекарь размотал
бинты — обрубок задергался в крепких докторских пальцах. Лекарь взял руку
Хорнблауэра и положил ее на кожу над раной.
— Тепловато, — сказал лекарь. Хорнблауэру нога показалась совсем
горячей. — Это может быть хорошим знаком. Сейчас проверим.
Он ухватил лигатуру пальцами и потянул. Нить змейкой выскользнула из
раны.
— Отлично! — сказал лекарь. — Превосходно! Он внимательной
разглядывал клочья плоти на узелке, потом наклонился обозреть тонкую струйку
гноя, вытекшую из раны на месте выдернутой лигатуры.
— Превосходно! — повторил лекарь.
Хорнблауэр поворошил в памяти, вспоминая многочисленные рапорты,
которые приносили ему корабельные врачи, а так же устные комментарии
последних. Из подсознания всплыли слова "доброкачественный гной" — это было
важное отличие между дренированием стремящейся исцелиться раны и зловонным
соком отравленной плоти. Судя по замечаниям лекаря, гной был именно
доброкачественный.
— Теперь другую, — сказал лекарь. Он потянул за оставшуюся лигатуру,
но исторг только вопль боли (полоснувший Хорнблауэра по сердцу), да
конвульсивные подергивания истерзанного тела.
— Не готова, — сказал лекарь. — Однако, полагаю, речь идет о
нескольких часах. Ваш друг намерен сегодня продолжить путь?
— Мой друг не распоряжается собой, — сказал Хорнблауэр на нескладном
французском. — Вы считаете, что продолжать путь было бы неразумно?
— Весьма неразумно, — сказал лекарь. — Дорога причинит больному
большие страдания и поставит под угрозу выздоровление.
Он пощупал Бушу пульс и задержал руку на лбу.
— Весьма неразумно, — повторил он.
Дверь отворилась и вошел сержант.
— Карета готова, — объявил он.
— Я еще не перевязал рану. Выйдите, — произнес доктор резко.
— Я поговорю с полковником, — сказал Хорнблауэр. Он проскользнул мимо
сержанта, который запоздало попытался преградить ему путь, выбежал в коридор
и дальше во двор гостиницы, где стояла карета. Лошадей уже запрягли, чуть
дальше седлали своих скакунов жандармы. Полковник Кайяр в синем с красном
мундире, начищенных сапогах и с подпрыгивающим при ходьбе орденом Почетного
Легиона как раз пересекал двор.
— Сударь, — обратился к нему Хорнблауэр.
— Что такое?
— Лейтенанта Буша везти нельзя. Рана тяжелая, и приближается кризис.
Ломанные французские слова несвязно слетали с языка.
— Я не нарушу приказ, — сказал Кайяр. Глаза его были холодны, рот
сжат.
— Вам не приказано его убивать.
— Мне приказано доставить его в Париж как можно быстрее. Мы тронемся
через пять минут.
— Но, сударь... Неужели нельзя подождать хотя бы день...
— Даже пираты должны знать, что приказы выполняются неукоснительно.
— Я протестую против этих приказов во имя человечности...
Фраза получилась мелодраматическая, но мелодраматической была и сама
минута, к тому же из-за плохого знания французского Хорнблауэру не
приходилось выбирать слова. Ушей его достиг сочувственный шепот, и,
обернувшись, он увидел двух служанок в фартуках и хозяина — они слышали
разговор и явно не одобряли Кайяра. Они поспешили укрыться на кухне, стоило
тому бросить на них яростный взгляд, но Хорнблауэру на минуту приоткрылось,
как смотрит простонародье на имперскую жестокость.
— Сержант, — распорядился Кайяр, — поместите пленных в карету.
Противиться было бессмысленно. Жандармы вынесли носилки с Бушем и
поставили их в карету. Хорнблауэр и Браун бегали вокруг, следя, чтоб не
трясли без надобности. Лекарь торопливо дописывал что-то на листке, который
вручил Хорнблауэру его росасский коллега. Служанка, стуча башмаками,
выскочила во двор с дымящимся подносом, который передала Хорнблауэру в
открытое окно. На подносе был хлеб и три чашки с черной бурдой — позже
Хорнблауэр узнал, что такой в блокадной Франции кофе. Вкусом она напоминала
отвар из сухарей, который Хорнблауэру случалось пить на борту в долгих
плаваньях без захода в порт, однако была горячая и бодрила.
— Сахара у нас нет, — сказала служанка виновато.
— Неважно, — отвечал Хорнблауэр, жадно прихлебывая.
— Какая жалость, что бедненького раненого офицера увозят, --
продолжила девушка. — Эти войны вообще такие ужасные.
У нее был курносый носик, большой рот и большие карие глаза — никто бы
не назвал ее хорошенькой, но сочувствие в ее голосе растрогало бы любого
арестанта. Браун приподнял Буша за плечи и поднес чашку к его губам. Тот два
раза глотнул и отвернулся. Карета вздрогнула — кучер и жандарм влезли на
козлы.
— Эй, отойди! — заорал сержант.
Карета дернулась и покатилась по дороге, копыта зацокали по булыжникам.
Последнее, что Хорнблауэр увидел, было отчаянное лицо служанки, когда та
увидела карету, уезжающую вместе с подносом.
Судя по тому, как мотало карету, дорога была плохая, на одном ухабе Буш
с шумом потянул воздух. Раздувшемуся, воспаленному обрубку тряска, должно
быть, причиняла нестерпимую боль. Хорнблауэр подсел и взял Буша за руку.
— Не тревожьтесь, сэр, — сказал Буш, — я в порядке.
Карету опять тряхнуло, Буш сильнее сжал его руку.
— Мне очень жаль, Буш, — вот и все, что Хорнблауэр мог сказать:
капитану трудно говорить с лейтенантом о таких личных вещах, как жалость и
сопереживание.
— Мы тут ничего не можем поделать, — сказал Буш, пытаясь изобразить
улыбку.
Полнейшее бессилие угнетало больше всего. Хорнблауэр обнаружил, что ему
нечего говорить, нечего делать. Пахнущая кожей внутренность кареты давила на
него. Он с ужасом осознал, что им предстоит провести в этой тряской тюрьме
еще дней двадцать. Он начал беспокоиться, и, наверно, состояние это
передалось Бушу — тот мягко отнял руку и повернулся на подушку, чтобы
капитан мог хотя бы шевелиться в тесном пространстве кареты.
Иногда за окном проглядывало море, с другой стороны тянулись Пиренеи.
Высунув голову, Хорнблауэр заметил, что сопровождающих поубавилось. Два
жандарма ехали впереди, остальные четверо — позади кареты, сразу за
Кайяром. Теперь они во Франции, значит, вероятность побега гораздо меньше.
Стоять, неловко высунув голову в окно, было не так томительно, как сидеть в
духоте. Они проезжали мимо виноградников и сжатых полей, горы отступали.
Хорнблауэр видел людей, главным образом женщин — те лишь ненадолго
поднимали глаза от своих мотыг, чтоб взглянуть на карету и верховых. Раз они
проехали мимо отряда солдат. Хорнблауэр догадался, что это новобранцы и
выздоровевшие после ранения, на пути в Каталонию. Они брели, похожие больше
на овечье стадо, чем на солдат. Молодой офицер отсалютовал Кайяру, не сводя
с кареты любопытных глаз.
Необычные арестанты проезжали по этой дороге. Альварец, мужественный
защитник Жероны, скончавшийся в темнице на тачке — другой постели ему не
нашлось, Туссен Лювертюр, чернокожий гаитянский герой, которого похитили с
его солнечного острова и отправили в Юрские горы умирать в крепости от
неизбежного воспаления легких, Палафокс из Сарагоссы, Мина из Наварры --
всех их убила мстительность корсиканского тирана. Их с Бушем имена лишь
дополнят этот славный список. Герцог Энгиенский, которого расстреляли в
Венсенском замке шесть лет назад, принадлежал к королевскому роду, и смерть
его потрясла всю Европу, но Бонапарт уничтожил и многих других. Мысль о
предыдущих жертвах заставила Хорнблауэра пристальнее вглядываться в пейзаж
за окном, глубже вдыхать свежий воздух.
Они остановились на почтовой станции сменить лошадей — отсюда еще было
видно море, и гора Канигу по-прежнему высилась в отдалении. Запрягли новую
упряжку, Кайяр и жандармы пересели на свежих лошадей, и меньше чем через
четверть часа опять тронулись в путь, с новой силой преодолевая крутой
подъем. К Хорнблауэру вернулась способность считать — он прикинул, что они
делают миль по шесть в час. Сколько еще до Парижа, он не знал, но
догадывался, что пятьсот или шестьсот. Семьдесят-девяносто часов пути, и они
в столице; а они могут ехать в день по восемь, двенадцать, пятнадцать часов.
Может быть, они доберутся до Парижа за пять, может быть — за двенадцать
дней. Может быть, его не будет на свете через неделю, а может — спустя три
недели он еще будет жив. Еще жив! Произнеся про себя эти слова, Хорнблауэр
понял, как хочет жить. Это была одна из редких минут, когда Хорнблауэр,
которого он изучал отстраненно и немного брезгливо, сливался с тем
Хорнблауэром, который был он сам, самый важный и значительный человек в
мире. Он завидовал старому сгорбленному пастуху в рваной одежде, который
брел, опираясь на палку, по склону холма.
Они въезжали в город — земляной вал, хмурая цитадель, величавый собор.
Проехали ворота. Карета пробиралась по узким улочкам, копыта звонко цокали
по мостовой. Здесь тоже было много солдат: улицы пестрели разномастными
мундирами. Должно быть, это Перпиньян, французский перевалочный пункт для
переброски войска Каталонию. Карета резко остановилась на улице пошире,
дальше за полосой деревьев виднелась каменная набережная и речушка. Подняв
глаза, Хорнблауэр прочел табличку: "Почтовая станция Педпикс.
Государственный тракт No 9. Париж — 849". Сменили лошадей, Брауну и
Хорнблауэру неохотно разрешили выйти и размять ноги перед тем, как заняться
потребностями Буша — их у последнего в теперешнем состоянии было немного.
Кайяр и жандармы наскоро перекусили — полковник в дальней комнате, солдаты
у окна. Арестантам принесли на подносе ломтики холодного мяса, хлеб, вино,
сыр. Еду только передали в карету, а жандармы уже вскочили на коней и кучер
щелкнул бичом. Мотаясь из стороны в сторону, как корабль в море, карета
переехала сперва один горбатый мостик, потом другой, и лошади рысью
тронулись по обсаженной тополями дороге.
— Времени не теряют, — мрачно заметил Хорнблауэр.
— Уж это точно, сэр, — отозвался Браун.
Буш ничего не ел и, когда ему предложили мясо и хлеб, только слабо
помотал головой. Единственно, что они могли сделать, это смочить вином его
воспаленные, растрескавшиеся губы. Хорнблауэр строго наказал себе на
следующей же станции попросить воды — он переживал, что позабыл такую
очевидную вещь. Они с Брауном ели руками и пили по очереди из одной бутылки
— Браун, отхлебнув, всякий раз виновато вытирал горлышко салфеткой.
Покончив с едой, Хорнблауэр сразу встал к окну, высунулся и стал
разглядывать бегущий мимо пейзаж. Пошел холодный дождик, волосы и лицо
намокли, за шиворот бежали струйки, но он стоял, глядя на волю.
Ночевать они остановились в трактире под вывеской: "Почтовая станция
Сижан. Государственный тракт No 9. Париж — 805. Перпиньян — 44". Сижан
оказался большой деревней, растянувшейся на милю вдоль тракта, а гостиница
— крохотным домишком, меньше чем даже конюшни по трем другим углам двора.
Лестница наверх была такой узкой, что втащить по ней носилки не
представлялось никакой возможности, лишь с трудом удалось внести их в
гостиную, которую нехотя предоставил арестантам хозяин. Когда носилки задели
о косяк, Буша передернуло от боли.
— Лейтенанту немедленно нужен врач, — сказал Хорнблауэр.
— Я спрошу хозяина, — ответил сержант.
Хозяин был мрачный косоглазый детина, он злился, что пришлось выносить
из лучшей гостиной ветхую мебель, устраивать Хорнблауэру и Брауну постели,
приносить разные мелочи, которые они просили для Буша. Ни ламп, ни восковых
свечей у него не было, только вонючие сальные.
— Как нога? — спросил Хорнблауэр, наклоняясь над Бушем.
— Отлично, сэр, — упрямо отвечал тот, но его так явно лихорадило и он
так явно страдал, что Хорнблауэр встревожился.
Когда сержант провел в комнату служанку с ужином, он резко спросил:
— Где врач?
— В деревне нет врача.
— Нет врача? Лейтенанту очень плохо. Есть ли здесь... есть ли
аптекарь?
Не вспомнив французского слова, Хорнблауэр употребил английское.
— Ветеринар ушел в другую деревню и сегодня не вернется. Звать некого.
Сержант вышел. Хорнблауэр объяснил Бушу ситуацию.
— Очень хорошо, — сказал последний, слабо поворачиваясь на подушке.
Хорнблауэру больно было смотреть. Он набирался решимости.
— Я сам перебинтую вам рану, — сказал он наконец. — Мы можем
приложить к ней холодного уксуса, как это делают на кораблях.
— Чего-нибудь холодного, сэр, — с надеждой откликнулся Буш.
Хорнблауэр дернул звонок и, когда появились, наконец, служанка с
сержантом, попросил уксуса. Уксус принесли, Никто из троих не вспомнил про
стынущий на столе ужин.
— Ну, — сказал Хорнблауэр.
Он поставил блюдечко с уксусом на пол, смочил в нем корпию, приготовил
бинты, которыми снабдил его в Росасе гарнизонный лекарь. Отвернул одеяло.
Культя подергивалась, пока он разматывал бинты, она оказалась красной,
раздувшейся и воспаленной, на ощупь горячей.
— Здесь тоже здорово опухло, сэр, — прошептал Буш. Лимфатические узлы
у него в паху раздулись.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
В свете свечи, которую держал Браун, он осмотрел обрубок и бинты. Из
того места, где утром вытащили лигатуру, немного сочился гной, в остальном
рубец выглядел здоровым. Значит, вся беда во второй лигатуре — Хорнблауэр
знал, что опасно оставлять ее после того, как она готова отойти. Он
осторожно потянул шелковую нить. Пальцы чувствовали, что она вроде бы
свободна. Он вытащил ее на четверть дюйма, Буш лежал спокойно. Хорнблауэр
сжал зубы, потянул — нить поддавалась неохотно, однако она явно была
свободна и не тащила за собой эластичную артерию. Хорнблауэр тянул. Лигатура
медленно выскользнула из раны вся, вместе с узелком. Тонкой струйкой потек
окрашенный кровью гной. Дело было сделано.
Артерия не порвалась, и теперь, после удаления лигатуры ране явно
требовалось открытое дренирование.
— Я думаю, теперь вы начнете поправляться, — сказал Хорнблауэр громко
и по возможности бодро. — Как оно?
— Лучше, — сказал Буш. — Вроде лучше, сэр.
Хорнблауэр приложил смоченную уксусом корпию к рубцу. Руки его дрожали,
однако он перевязал рану — это оказалось не просто, но все же осуществимо
— приладил на место плетеную сетку, прикрыл одеялом и встал. Дрожь в руках
усилилась, его мутило.
— Ужин, сэр? — спросил Браун. — Мистера Буша я покормлю.
При мысли о еде Хорнблауэру стало совсем тошно. Он хотел отказаться, но
это значило бы обнаружить слабость перед подчиненным.
— Когда вымою руки, — сказал он величаво. Он заставил себя сесть, а
дальше пошло легче, чем он предполагал. Правда, куски застревали в горле, но
он кое-как создал видимость, что поужинал плотно. С каждой минутой
воспоминания о сделанном теряли остроту. Буш сильно сдал со вчерашнего
вечера — он был вял и есть не хотел, явно из-за лихорадки. Но теперь, когда
рана дренируется открыто, можно надеяться на скорое выздоровление.
Хорнблауэр устал, и после бессонной ночи мысли его были в полном беспорядке;
на этот раз заснуть было легче. Временами он просыпался, слушал, как дышит
Буш, и вновь засыпал, успокоенный ровным, спокойным звуком.
VI
Дальше детали путешествия стали менее отчетливыми и мешались в голове
— до того дня, когда окружающая местность приобрела неестественную
предгрозовую четкость. Оглядываясь на предыдущие дни, легче всего было
вспомнить, что Буш выздоравливал. С той ночи, когда из раны вынули лигатуру,
он уверенно шел на поправку. Силы возвращались с быстротой, удивившей бы
всякого, не знакомого с его здоровьем и спартанским образом жизни. Вскоре
его уже не надо было поддерживать под плечи, чтобы напоить, он садился сам.
Эти подробности Хорнблауэр мог при желании вспомнить, но все остальное
смешалось в кучу. Он помнил, что долгие часы стоял у окна, и почти все время
на голову капал дождь. То были часы глубокого душевного упадка, позже
Хорнблауэр вспоминал их, как выздоравливающий вспоминает канувшие в горячке
дни. Трактиры, где они останавливались, и лекари, которые навещали Буша,
перепутались в памяти. Он помнил неумолимую череду табличек на почтовых
станциях, настойчиво напоминавших, что до Парижа остается все меньше
километров: Париж — 525, Париж — 383, Париж — 285; где-то после этого они
съехали с государственного тракта No 9 на государственный тракт No 8. Каждый
день приближал их к Парижу и смерти, с каждым днем Хорнблауэр все больше
впадал в уныние. Иссуар, Клермон-Ферран, Мулэн; он читал названия городов и
тут же забывал.
Осень осталась за Пиренеями. Началась зима. Холодные ветры тоскливо
раскачивали облетевшие деревья, поля лежали бурые и безлюдные. По ночам
Хорнблауэра мучили кошмары, которых он не мог вспомнить по утрам, дни он
проводил, стоя у окна и вперив невидящий взгляд в скучные, мокрые от дождя
равнины. Казалось, он провел годы в спертом, пахнущем кожей воздухе, под
стук конских подков, постоянно видя краем глаза Кайяра с эскортом чуть
позади кареты.
В один из самых тоскливых вечеров его не вывела из оцепенения даже
неожиданная остановка, которая вполне могла бы развеять дорожную
арестантскую скуку. Он тупо наблюдал, как Кайяр проехал вперед узнать
причину задержки, так же тупо понял из разговора, что одна лошадь потеряла
подкову и захромала. Он отрешенно наблюдал, как распрягают несчастную
лошадь, без любопытства слушал, как проезжий торговец на вьючном муле
отвечает Кайяру на вопрос о ближайшей кузнице. Два жандарма черепашьим шагом
двинулись по боковой дороге, ведя хромую лошадь в поводу, запряженная
тройкой карета двинулась к Парижу.
Ехала она медленно. До того им редко случалось путешествовать в
темноте, но теперь, похоже, ночь грозила застигнуть их далеко от города. Буш
и Браун оживленно обсуждали это экстраординарное происшествие — Хорнблауэр
слышал их шуточки, но не воспринимал умом, как живущий у водопада человек не
замечает шума воды. Тьма сгущалась, хотя было еще совсем не поздно. Небо
заволокли черные тучи, ветер угрожающе шумел в облетевших кронах.
Даже безразличный ко всему Хорнблауэр это приметил, а вскоре обнаружил
и другое: бьющий в лицо дождь сменился серой крупой, а затем и снегом;
большие снежинки холодили ему губы, и он потрогал их языком. Жандарм зажег
лампу на козлах; плащ его запорошило снегом, тускло искрящимся в свете
лампы. Копыта стучали приглушеннее, колеса скользили почти беззвучно, карета
двигалась все медленнее, увязая в снегу. Кучер безжалостно нахлестывал
усталых лошадей — ветер дул им прямо в морды, они то и дело норовили
уклониться с пути.
Хорнблауэр обернулся к подчиненным — сквозь переднее окошко проникало
совсем немного света от лампы, так что он еле различал, где они есть. Буш
лежал, укрытый одеялами, Браун кутался в плащ, и Хорнблауэр вдруг понял, что
очень холодно. Он молча закрыл окно, оставшись в пахнущем кожей тесном
пространстве. Он не заметил, когда отпустило оцепенение.
— Храни Господь тех, кто в море в такую ночь, — сказал он бодро.
В темноте его спутники рассмеялись. По их смеху он понял, что они
заметили его уныние, жалели его эти несколько дней и теперь радуются первым
признакам выздоровления. Интересно, чего они от него ждут? В отличие от него
они не знают, что в Париже двоих должны расстрелять. Что толку ломать себе
голову, если их стерегут Кайяр и шесть жандармов? Если Буш — беспомощный
калека, разве им убежать? Они не знают, что мысль оставить Буша и бежать
вдвоем Хорнблауэр отмел с порога. Положим даже, это бы ему удалось. Что ж,
он вернется в Англию и объявит, мол, лейтенанта я бросил на верную смерть?
Как на это посмотрят? Может быть, посочувствуют, пожалеют, поймут — нет,
лучше пусть его расстреляют рядом с Бушем, пусть он никогда больше не увидит
леди Барбару, не увидит новорожденного. И лучше провести оставшиеся дни в
апатии, чем изводиться несбыточными планами. И все же перемена погоды его
раззадорила. Он смеялся и болтал, чего не было с ним после Безьера.
Карета ползла во тьме, ветер ревел. На окна налип мокрый снег и не таял
— слишком холодно было внутри. Не раз и не два карета останавливалась, и
Хорнблауэр, высунувшись наружу, видел, как кучер и жандарм очищают конские
копыта от смерзшегося снега.
— Если до ближайшей почтовой станции больше двух миль, — объявил он,
опускаясь на сиденье, — мы доберемся до нее через неделю.
Теперь они, похоже, въехали на горку, лошади пошли быстрее, почти
побежали, карету мотало из стороны в сторону. Вдруг снаружи донеслись
яростные крики:
— Эй! Стой! Тпру!
Карета развернулась и встала, опасно наклонясь на бок Хорнблауэр
бросился к окну и выглянул. Карета остановилась на самом берегу реки: прямо
под колесами струилась черная вода. В двух ярдах от Хорнблауэра моталась
привязанная к колышку лодка. Другой берег терялся в темноте. Жандарм бежал к
лошадям, чтобы взять их под уздцы; они пятились и фыркали, напуганные
близостью воды.
Где-то в темноте карета свернула с тракта на проселочную дорогу, кучер
еле-еле успел натянуть поводья, не то бы они свалились в реку. Кайяр сидел
на лошади и злопыхал.
— Ну кучер, ну мастер. Что б тебе заехать прямо в реку — избавить
меня от необходимости писать на тебя докладную. Эй, чего стоите? Хотите
здесь ночевать? Вытаскивайте карету на дорогу, болваны.
Снег валил, снежные хлопья с шипением таяли на горячих лампах. Кучер
успокоил лошадей, жандармы отошли в сторону, щелкнул бич. Лошади дернулись,
оступаясь, нащупывая копытами опору, карета задрожала, но не тронулась с
места.
— Эй! — заорал Кайяр. — Сержант и ты, Пеллатон, берите лошадей.
Остальные, толкайте колеса. Ну, разом! Толкай! Толкай!
Карета проехала ярд и снова встала. Кайяр ругался на чем свет стоит.
— Если бы господа вышли из кареты и помогли, — предложил жандарм, --
может, мы бы ее и сдвинули.
— Пусть помогут, если не хотят ночевать в снегу, — отвечал Кайяр, не
снисходя до того, чтобы лично обратиться к Хорнблауэру. Тот сперва решил
было, что пошлет Кайяра ко всем чертям — это было бы приятно. С другой
стороны, он не хотел ради мелочного удовлетворения обрекать Буша на ночевку
в холодной карете.
— Идем, Браун, — сказал он, проглатывая обиду, открыл дверцу и
выпрыгнул на снег.
Теперь карета стала легче, и на спицы давили пять человек, но сдвинуть
все равно не могли. На крутой берег намело снега, усталые лошади беспомощно
барахтались.
— Черт, что за калеки! — орал Кайяр. — Кучер, сколько до Невера?
— Шесть километров, сударь.
— То есть, по-твоему шесть. Десять минут назад ты был уверен, что
едешь по тракту. Сержант, скачите в Невер за помощью. Найдите мэра. Именем
Императора приведите сюда всех здоровых мужчин. Рамель, поезжай с сержантом
до тракта, там останешься и будешь ждать, иначе они нас не найдут. Скачите,
сержант, чего вы ждете? Остальные, привяжите лошадей. Накройте им спины
своими плащами. Согреетесь, разгребая с берега снег. Кучер, слезай с козел и
помоги им.
Темень сгустилась. В двух ярдах от горящей лампы было не видно ни зги,
ветер оглушительно свистел, заглушая возню жандармов, которые разгребали
снег чуть поодаль. Чтобы согреться, Хорнблауэр притоптывал и хлопал себя
руками. Однако снег и холодный ветер бодрили, в карету лезть не хотелось. Он
очередной раз взмахнул руками, когда в голове блеснула идея. Он замер с
поднятыми руками, потом из нелепого страха, что мысли его прочтут, принялся
притоптывать и охлопываться еще более ожесточенно. К лицу прихлынула горячая
кровь, как всего, когда он продумывал смелое решение — когда сражался с
"Нативидадом" или буксировал "Плутон" в шторм у мыса Креус.
Чтобы бежать, нужен способ тащить беспомощного калеку, теперь в
двадцати футах от них качалось на воде идеальное средство передвижения --
привязанная к колышку лодка. В такую ночь легко сбиться с пути — но только
не на реке, достаточно отталкиваться от берегов, и течение понесет их
быстрее скачущей лошади. Несмотря на это, план был совершенно отчаянный.
Сколько дней они пробудут во Франции на свободе, двое здоровых мужчин и один
безногий? Они замерзнут, умрут от холода, утонут, наконец. Однако это шанс,
иначе им расстрела не избежать. С интересом Хорнблауэр отметил, что теперь,
когда он принял решение, горячка пошла на убыль. Он сообразил, что лицо его
сведено грозной решимостью, ему стало смешно, и он снова улыбнулся. В
качестве героя он всегда казался себе немного комичным.
Браун топтался возле кареты. Хорнблауэр заговорил, стараясь, чтобы
голос его звучал тихо и обыденно.
— Мы убежим в этой лодке, Браун, — сказал он.
— Есть, сэр, — отвечал Браун таким тоном, словно Хорнблауэр
пожаловался на холод, и повернулся к почти невидимому Кайяру — тот мерил
шагами снег за каретой.
— Надо заткнуть ему рот, — сказал Хорнблауэр.
— Есть, сэр. — Браун секунду помедлил. — Лучше, если это сделаю я,
сэр.
— Очень хорошо.
— Сейчас, сэр?
— Да.
Браун сделал два шага к ничего не подозревающему Кайяру.
— Эй, — позвал он, — эй.
Кайяр повернулся и тут же получил мощный удар в челюсть, удар, в
который Браун вложил все свои четырнадцать стоунов веса. Кайяр упал на снег,
Браун, как тигр напрыгнул на него сверху, Хорнблауэр был уже рядом.
— Завяжи его в плащ, — приказал Хорнблауэр. — Держи за горло, пока я
расстегну пуговицы. Жди. Вот лента. Замотай пока голову.
Лента Почетного Легиона несколько раз обвила голову несчастного. Браун
перевернул извивающееся тело, и, прижимая коленом загривок, связал Кайяру
руки шейным платком. Носовой платок Хорнблауэра стянул тугим узлом лодыжки.
Согнув тело вдвое, они обмотали его плащом и связали перевязью. Буш, лежа на
носилках в темноте, услышал, что дверца открылась и на пол плюхнулось что-то
тяжелое.
— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр — формальное "мистер" пришло само
собой, как только он начал действовать. — Мы бежим в лодке.
— Удачи, сэр, — сказал Буш.
— Вы отправляетесь с нами. Браун, берись за этот край. Подымай. Право
руля. Так держать.
Буш вместе с носилками оказался снаружи. Его несли к реке.
— Подтащи лодку, — командовал Хорнблауэр. — Обрежь трос. Ну, Буш,
дайте я закутаю вас в одеяло. Вот мой плащ, накройтесь им. Делайте, что
приказано, мистер Буш. Берись с другого края, Браун. Клади на кормовое
сиденье. Опускай. Садись на переднюю банку. Весла. Хорошо. Отваливай. Весла
на воду.
С зарождения идеи прошло шесть минут. Теперь они, свободные, несутся по
черной реке, а связанный Кайяр с кляпом во рту валяется на дне кареты. На
какую-то секунду Хорнблауэр задумался, не задохнется ли Кайяр прежде, чем
его обнаружат, и тут же понял, что ему это безразлично. Личные адъютанты
Бонапарта, в особенности если они — полковники жандармерии, должны знать,
что их грязная работа сопряжена с определенным риском. Хорнблауэру и без
Кайяра было о чем подумать.
— Суши весла, — сказал он Брауну. — Пусть плывет по течению.
Было темно, хоть глаз выколи — с кормовой банки Хорнблауэр не различал
даже поверхность воды. Кстати, он не знает, что это за река. Но все реки
впадают в море! Море! При воспоминании о свежем бризе и кренящейся палубе
Хорнблауэра охватила жгучая ностальгия, и он заерзал на банке. В Средиземное
или в Атлантическое, неизвестно, но если очень повезет, река вынесет их в
море, а моря принадлежат Англии. Он доберется до дома, живой, свободный, он
увидит леди Барбару, Марию, ребенка.
Ветер завывал, наталкивал за шиворот снега (банки и дно лодки уже
покрывал густой белый слой), разворачивал лодку и дул Хорнблауэру уже не в
щеку, а в лицо.
— Разверни ее носом к ветру, — приказал он Брауну, — и легонько
греби.
Чтобы течение несло их быстрее, нужно уравновесить действие ветра,
иначе он погонит их к берегу или даже вверх по реке, в такой тьме ничего не
разберешь.
— Удобно вам, мистер Буш? — спросил Хорнблауэр.
— Так точно, сэр.
Буша было еле видно. Серые одеяла уже занесло снегом.
— Хотите лечь?
— Спасибо, сэр, я лучше посижу.
Волнение схлынуло, и Хорнблауэр начал мерзнуть. Он ухе собирался
сказать Брауну, что возьмет весло, когда Буш снова заговорил:
— Простите, сэр, но вы ничего не слышите?
Браун перестал грести, все трое прислушались. В шуме ветра угадывался
далекий монотонный рев.
— Хм, — сказал Хорнблауэр встревоженно.
Рев нарастал, и внезапно они различили шум бегущей воды. Что-то
возникло во тьме совсем рядом с лодкой — то был полускрытый водой камень,
различимый лишь по кипению белой пены вокруг. Он возник и тут же скрылся за
кормой, подтверждая, что лодка и впрямь несется стремительно.
— Черт! — выговорил Браун.
Лодка закружилась, задергалась. Вся вода вокруг была белая, стремнина
оглушительно ревела. Они сидели, вцепившись в банки, бессильные что-либо
сделать. Лодка бешено раскачивалась. Хорнблауэр сбросил с себя оцепенение --
ему казалось, что оно длилось полчаса, не меньше, хотя, вероятно не прошло и
двух секунд.
— Дай мне весло, — приказал он Брауну. — Будешь отталкиваться по
левому борту, я — по правому.
Он протянул руку и нашел в темноте весло; лодка повернулась,
замедлилась, снова понеслась вперед. Кругом ревели перекаты. Правый борт
зацепился за камень, ледяная вода хлынула Хорнблауэру на ноги. Он уже тыкал
в камень веслом, яростно, почти вслепую. Лодка повернулась, он толкнул еще.
В следующую секунду они миновали камень. Воды налилось по самые банки, лодка
лениво раскачивалась. Еще один камень со свистом пронесся мимо, но рев воды
уже стихал.
— Тысяча чертей! — ругнулся Буш почти ласково. — Проскочили!
— Не знаешь, Браун, есть ли в лодке черпак?
— Да, сэр, когда я садился, он был у меня под ногами.
— Отыщи его и вычерпай воду. Дай мне другое весло.
Жалко было слышать, как Браун ищет в ледяной воде плавающую деревянную
плошку.
— Нашел, сэр, — доложил он, и за борт через равные промежутки времени
заплескала вода.
Миновав перекаты, они снова ощутили ветер. Хорнблауэр развернул лодку
носом к нему и легонько налег на весла — предыдущие события показали, что
так они действительно помогают течению уносить лодку от погони. Судя по
тому, как быстро они миновали перекаты, течение стремительное — нечего
удивляться, ведь несколько дней шел дождь, и реки вздулись. Хорнблауэр
рассеянно думал, что же это за река, здесь, в самом сердце Франции. Из тех,
что он знал, подходила одна Рона, но Рона, наверно, миль на пятьдесят
восточнее. Вероятно, река, по которой они идут, берет начало в Севеннских
горах, чьи подножия карета огибала последние два дня. В таком случае она
течет на север, а потом, вероятно, поворачивает на запад — возможно, это
Луара или ее приток. А Луара впадает в Бискайский залив у Нанта милях в
четырехстах отсюда. Хорнблауэр попытался вообразить реку в четыреста миль
длинной, и каково оно будет — пройти ее от истоков до устья в середине
зимы.
Неприятный, неизвестно откуда взявшийся звук вернул его на землю. Пока
он пытался понять, что же это, звук повторился, на этот раз более отчетливо,
лодка дернулась и замедлилась. Они проскребли дном о скрытый под водой
камень, торчащий, как нарочно, на такой глубине, чтобы задеть киль. Еще один
камень, покрытый белой пеной, пронесся совсем рядом, параллельно лодке,
подсказав Хорнблауэру то, о чем иначе бы он в темноте не догадался: на этом
отрезке река течет на запад, потому что ветер с востока, а он греб против
него.
— Сейчас опять начнется, сэр, — сказал Буш. Они уже слышали
нарастающий рев воды.
— Бери весло и следи за левой стороной, Браун, — сказал Хорнблауэр,
вставая.
— Есть, сэр, — сказал Браун и сообщил, забирая весло: — Я почти все
вычерпал.
Лодка снова закачалась, пританцовывая на стремительной воде. Нос пошел
вверх, потом вниз — они преодолели небольшой порог, Хорнблауэра тряхнуло,
вода на дне плескала у щиколоток. Перекат ревел оглушительно, по обеим
сторонам лодки кипела белая пена. Лодка вертелась и раскачивалась. Что-то с
треском ударило в левый борт. Браун безуспешно пытался оттолкнуться,
Хорнблауэр пришел ему на помощь, и вдвоем они вытолкнули лодку. Она снова
понеслась, качаясь и подпрыгивая. Хорнблауэр в темноте ощупал планширь, но,
по-видимому, пострадала лишь пара досок наружной обшивки — легко
отделались. Теперь зацепило киль — лодка опасно накренилась, Буш и
Хорнблауэр упали, но она освободилась сама и понеслась дальше по ревущей
стремнине. Грохот стихал — перекат остался позади.
— Я вычерпаю, сэр? — предложил Браун.
— Да. Передай весло.
— Свет справа по курсу! — вмешался Буш.
Хорнблауэр оглянулся через плечо. Несомненно, это был огонек, за ним
другой, дальше светились еще огни, едва различимые сквозь метель. Это
прибрежная деревня или город — в последнем случае это Невер, до которого,
если верить кучеру, оставалось десять километров. Они проделали уже четыре
мили.
— Тихо, — прошипел Хорнблауэр. — Браун, не вычерпывай пока.
Удивительно, как быстро он вновь почувствовал себя хозяином своей
судьбы — стоило увидеть во тьме путеводные огоньки, неподвижные ориентиры в
бредовом неустойчивом мире. Он опять знал, куда течет река — ветер дул по
течению. Веслами он развернул лодку туда же — ветер и течение понесли ее,
огоньки быстро скользили мимо. Снег бил в лицо — едва ли кто-нибудь выйдет
на улицу в такую ночь, чтобы их заметить. И уж конечно, лодка несется
быстрее, чем плетутся верховые жандармы, которых отправил в город Кайяр. До
ушей вновь долетел рев воды, но не такой, как у переката. Хорнблауэр
обернулся через плечо и увидел мост, белый под снегом на фоне ночной тьмы.
Он начал лихорадочно грести, сначала одним веслом, потом двумя, правя в
середину пролета. Нос лодки пошел вниз, корма задралась — вода,
подпруженная мостом, неслась в пролет, вниз. Хорнблауэр торопился разогнать
лодку, чтоб проскочить водоворот, который, подсказывал ему инстинкт моряка,
сразу за мостом. Край арки задел склоненную над веслами голову — так высоко
поднялась вода. Под каменным сводом странно отдавалось эхо бегущей воды, но
слышали они его не больше секунды — лодку вынесло наружу, и Хорнблауэр что
есть силы налегал на весла.
Мелькнул последний огонек на берегу, и они вновь остались без
ориентиров в кромешной тьме.
Хорнблауэр перестал грести.
— Черт! — сказал Буш, на этот раз с полной серьезностью. Ветер ревел,
снег слепил. С бака донесся призрачный смешок.
— Храни Господь тех, кто в море в такую ночь, — сказал Браун.
— Вычерпывай, Браун, а шутки прибереги на потом, — рявкнул
Хорнблауэр. Однако он захихикал, правда, слегка задетый тем, что матросская
кость отпускает шуточки в присутствии капитана и первого лейтенанта.
Истерический смех часто нападал на него в трудные или опасные минуты, и
теперь он хихикал, налегая на весла и сражаясь с ветром — по тому, как
входили в воду лопасти, он чувствовал, что лодку сносит. Он перестал
смеяться только сообразив, что пожелал спасения морякам не более двух часов
назад. Казалось, недели две миновали с тех пор, как он дышал спертым
воздухом кареты.
Лодка заскребла по гальке, застряла, проехала по дну еще немного и
замерла. Сколько Хорнблауэр ни толкал веслами, она не трогалась с места.
— Будем выталкивать, — сказал он, кладя весла. Он ступил в ледяную
воду, оскользаясь на камнях, рядом заплескал Браун. Вдвоем они легко
столкнули лодку, забрались обратно, и Хорнблауэр торопливо схватил весла,
чтобы развернуть ее носом к ветру. Однако через несколько секунд они снова
сели на мель. Это было началом кошмара. В темноте Хорнблауэр не мог понять,
из-за чего это происходит — то ли ветер гнал их к берегу, то ли река
поворачивала, то ли они заплыли в мелкое боковое русло. Во всяком случае, им
раз за разом приходилось вылезать и толкать лодку. Они спотыкались и
скользили на невидимых камнях, они проваливались по пояс в невидимые ямы, их
било и царапало в этой дикой игре в жмурки с коварной рекой. Холод пробирал
до костей, борта лодки обмерзли. Внезапно Хорнблауэр испугался за Буша,
который, в плаще и одеялах, сидел на корме.
— Как вы там, Буш? — спросил он.
— Отлично, сэр, — отозвался Буш.
— Не замерзли?
— Ничуть, сэр. Вы же знаете, сэр, я теперь могу промочить только одну
ногу.
Хорнблауэр, по щиколотку в воде выталкивая лодку с бесконечной
невидимой мели, подумал, что Буш, наверно, бодрится через силу. Даже в
одеяле он наверняка око...
