Морис Дрюон. Французская волчица
страница №3
...овой лестницы заскрипели под тяжестью графаАртуа. Мессир Толомеи задвинул заслонку глазка и опустил край ковра.
Комната, куда вошли оба сеньора, была мрачной, пышно обставлена тяжелой
мебелью, большими серебряными вазами, на стенах висели узорчатые ковры,
заглушавшие все шумы; здесь пахло свечами, ладаном, пряностями и
лекарственными травами. Казалось, собранные банкиром богатства впитали в
себя все запахи жизни.
Банкир поднялся им навстречу. Робер Артуа, давно не видевший Толомеи, -
почти три месяца он разъезжал со своим кузеном, королем Франции,
сопровождал его в Нормандию, куда они прибыли в конце августа, затем
вместе с ним провел осень в Анжу, - удивился перемене, происшедшей в
сиеннце. Банкир постарел, седые волосы жидкими прядями спадали на воротник
его кафтана; время наложило жестокий отпечаток на его лицо; от висков к
скулам легла сетка морщин, словно по лицу его прошлись птичьи когти;
дряблые щеки слились с отвисшим подбородком; грудь впала, зато живот
торчал сильнее прежнего; коротко остриженные ногти крошились. Только левый
глаз, знаменитый левый глаз мессира Толомеи, обычно зажмуренный, придавал
ему выражение живости и лукавства; но взгляд другого глаза - широко
открытого, - рассеянный, отсутствующий и утомленный взгляд, выдавал
человека изнемогшего и помышляющего не так о внешнем мире, как о дряхлой
своей плоти, где гнездятся недуги и усталость, о плоти, которая скоро
превратится в прах.
- Друг Толомеи, - воскликнул Робер Артуа, сняв перчатки и швырнув их,
словно кровавый кусок мяса, на стол, - друг мой Толомеи, в лице этого
посетителя вам улыбается фортуна.
Банкир указал гостям на кресла.
- Во что же она мне обойдется, ваша светлость? - спросил он в ответ.
- Ну, ну, банкир, - сказал Робер Артуа, - разве когда-нибудь по моей
вине вы помещали невыгодно капиталы?
- Никогда, ваша светлость, никогда, признаю. Правда, с платежами иногда
немного запаздывали, но, в конце концов, бог даровал мне довольно долгую
жизнь, и я смог пожать плоды оказанного мне вами доверия. Но представьте,
ваша светлость, что я бы умер, как умирают другие, в пятьдесят лет? Тогда
по вашей милости я умер бы банкротом.
Остроумная шутка развеселила Робера Артуа, и он улыбнулся всем своим
широким лицом, обнажив крепкие, но грязные зубы.
- Разве вы когда-нибудь теряли на мне? - ответил он. - Вспомните, как в
свое время я втянул вас в игру его высочества Валуа против Ангеррана де
Мариньи. И вы сами видите, кто сейчас Карл Валуа и как кончил Мариньи свою
бренную жизнь. Разве я не вернул вам сполна всю сумму, которую вы дали мне
на войну в Артуа? Я признателен вам, банкир, весьма признателен за то, что
вы всегда меня поддерживали, даже в самые тяжелые часы; ибо было время,
когда я по уши влез в долги, - продолжал он, повернувшись к сеньору в
черном, - у меня не оставалось земель, если не считать несчастного
графства Бомон-ле-Роже, доходы от коего казна к тому же выплачивала не
мне, а мой любезный кузен Филипп Длинный - да хранит бог его душу в самых
дальних закоулках ада - упрятал меня в Шатле. И вот этот банкир, которого
вы, милорд, видите перед собой, ростовщик и величайший плут, каких
когда-либо давала миру Ломбардия, человек, способный взять в залог ребенка
в утробе матери, никогда не оставлял меня в беде. Вот почему он так долго
прожил и проживет еще немало...
Мессир Толомеи растопырил два пальца правой руки на манер рожек и
прикоснулся к деревянной столешнице.
- Да, да, король ростовщиков, вы будете еще долго жить, уж поверьте
мне... Вот почему этот человек будет всегда моим другом, которому я
безгранично верю. И он был прав, поддерживая меня, ибо ныне я зять его
высочества Валуа, член королевского Совета и живу на доходы с собственного
графства. Мессир Толомеи, знатный сеньор, которого вы видите, - это лорд
Мортимер, барон Вигморский.
- Бежавший из Тауэра первого августа, - проговорил банкир, склоняя
голову. - Большая честь, милорд, большая честь!
- Черт подери! - вскричал Артуа. - Так, значит, вам все известно?
- Ваша светлость, барон Вигморский слишком видная фигура, чтобы мы не
знали, что случилось с ним, - ответил Толомеи. - Мне даже известно,
милорд, что, когда король Эдуард отдал приказ своим шерифам на побережье
отыскать и арестовать вас, вы уже отплыли и были вне досягаемости
английского правосудия. Мне известно, что, когда он велел обшарить все
суда, готовящиеся к отплытию в Ирландию, и перехватить всю почту из
Франции, ваши друзья в Лондоне и по всей Англии уже были уведомлены о
благополучном вашем прибытии в Пикардию, к вашему кузену мессиру Жану де
Фиенну. И, наконец, мне известно, что, когда король Эдуард приказал
мессиру де Фиенну вас выдать, угрожая отобрать все его земли, находящиеся
по ту сторону Ла-Манша, этот сеньор, горячий сторонник и верная опора его
светлости Робера, тотчас же направил вас к нему. Должен сказать вам, что я
не только предполагал, я был уверен, что вы придете ко мне, ибо его
светлость Артуа - мой постоянный клиент, как он сам об этом сказал, всегда
вспоминает обо мне, когда его друзья попадают в затруднительное положение.
Роджер Мортимер внимательно слушал банкира.
- Я вижу, мессир, - ответил он, - что у ломбардцев отличные соглядатаи
при английском дворе.
- Для вашей же пользы, милорд... Вам, вероятно, известно, что король
Эдуард должен нашим компаниям крупную сумму. А за должником нужно следить.
Тем более что ваш король уже давно отказывается признавать свою же
собственную подпись, по крайней мере когда дело касается нас. Он ответил
нам через своего лорда-казначея епископа Экзетерского, что незначительные
доходы от сбора податей, тягостное бремя войн и происки его баронов не
позволяют ему поступить иначе. А между тем пошлин, которыми он облагает
наши товары в одном лишь лондонском порту, вполне хватило бы на то, чтобы
рассчитаться с нами.
Слуга принес подогретое вино и драже - обычное угощенье для знатных
посетителей. Толомеи поднес гостям по целому кубку пряного вина, себе же
налил лишь несколько капель и едва пригубил кубок.
- В настоящее время казна Франции находится, по-моему, в лучшем
состоянии, нежели английская, - добавил он. - Не известно ли уже сейчас,
ваша светлость Робер, каким приблизительно будет сальдо в этом году?
- Если в нынешнем месяце не грянет какая-нибудь нежданная беда - чума,
голод, женитьба или похороны кого-нибудь из наших родственников
королевской крови, то доходы на двенадцать тысяч ливров превысят расходы;
эти цифры представил сегодня утром Совету глава Счетной палаты Миль де
Нуайе. Активное сальдо в двенадцать тысяч! Никогда еще во времена двух
Филиппов - и Четвертого и Пятого (а не дай бог появиться Шестому) - казна
не была в таком блестящем состоянии.
- Как удалось вам, ваша светлость, добиться превышения доходов над
расходами? - спросил Роджер Мортимер. - Не является ли это следствием
того, что государство не ведет войн?
- С одной стороны, войн нет, но в то же время война есть, война,
которую готовят, но не ведут. Или, точнее говоря, крестовый поход. Должен
сказать, Валуа как никто умеет воспользоваться выгодами крестового похода!
Не подумайте, что я считаю его плохим христианином! Разумеется, он от
всего сердца желает освободить Армению от турок, так же как он желает
восстановить ту самую Константинопольскую империю, корону которой он в
свое время носил, так и не сумев взойти на трон. Но, в конце концов,
крестовый поход в один день не подготовишь! Надо еще снарядить флот,
выковать оружие; а главное, надо найти крестоносцев, договориться с
Испанией, договориться с Германией... А первый шаг на этом пути - добиться
от папы уплаты десятины с духовенства. Мой дорогой тесть добился этой
десятины, и сейчас все убытки казны покрывает не кто иной, как папа.
- Ну и ну! Вы, ваша светлость, чрезвычайно меня заинтересовали! -
произнес Толомеи. - Поскольку я являюсь банкиром папы... Четвертая доля
вместе с Барди, но и эта четвертая доля достаточно велика! И если папа, не
дай бог, обеднеет...
Артуа, отхлебнувший большой глоток вина, прыснул со смеху в серебряный
кубок и поперхнулся.
- Обеднеет? Кто? Святой отец? - воскликнул он, проглотив наконец вино.
- Да ведь он богач, у него сотни тысяч флоринов! О, этот человек мог бы
кое-чему научить даже вас, Спинелло. Каким великим банкиром мог бы он
стать, не будь он духовным лицом! Ведь когда он принял папскую казну, в
ней было еще меньше денег, чем в моем кармане шесть лет назад...
- Знаю, знаю, - пробормотал Толомеи.
- Дело в том, что кюре лучшие сборщики налогов, какие когда-либо
существовали на свете, и его высочество Валуа отлично усвоил эту истину.
Вместо того чтобы увеличивать подати, используя для этого ненавистных всем
сборщиков, в ход были пущены священнослужители, они выклянчивают
пожертвования, а с них берут десятину. Рано или поздно крестоносцы
двинутся в путь. А пока платит папа, стрижет шерсть со своих овечек, то
бишь паствы.
Толомеи осторожно потер правую ногу; с некоторых пор нога начала
холодеть и побаливала при ходьбе.
- Так вы говорите, ваша светлость, что сегодня утром состоялся Совет.
Не было ли принято на нем каких-нибудь важных ордонансов? - спросил он.
- О! Как и обычно. Обсудили стоимость свечей и приняли решение
запретить подмешивать в воск животное сало, а также смешивать старое
варенье с новым. В отношении товаров, продаваемых в упаковке, вес упаковки
должен вычитаться и не включается в цену. Все это в угоду простому люду,
дабы показать ему, что о нем пекутся.
Слушая разглагольствования Робера, Толомеи внимательно разглядывал
своих посетителей. Оба они казались ему молодыми; сколько могло быть лет
Артуа? Тридцать пять, тридцать шесть... Да и англичанину не больше. Все
мужчины, не достигшие шестидесяти лет, казались ему чуть ли не юношами!
Сколько у них впереди дел, сколько волнений, битв, надежд и сколько
восходов солнца, которых ему уже не увидеть! Сколько раз эти двое,
проснувшись, вдохнут воздух нового дня, когда его прах уже будет покоиться
в земле!
И что за человек этот лорд Мортимер? Лицо с правильными чертами и
густыми бровями, гордый разрез серых глаз, строгая одежда, манера
скрещивать руки, высокомерная и спокойная осанка человека, который еще
недавно был на вершине могущества и старается сохранить свое достоинство в
изгнании, даже машинальное движение, когда он проводил пальцем по
небольшому белому шраму на губе, - все это понравилось старому сиеннцу. И
Толомеи вдруг захотелось, чтобы этот сеньор вновь обрел счастье! С
некоторых пор Толомеи находил своеобразное удовольствие, думая о других
людях.
- А что, ордонанс о вывозе монет будет вскоре обнародован, ваша
светлость, или нет? - спросил он.
Робер Артуа заколебался с ответом.
- Может быть, вы не слишком осведомлены об этом... - добавил Толомеи.
- Разумеется, разумеется, я осведомлен. Вы же прекрасно знаете, что
король и особенно его высочество Валуа не делают ничего, не спросив моего
совета. Ордонанс будет подписан через два дня: никто не будет иметь права
вывозить за пределы королевства золотые или серебряные монеты,
отчеканенные где-либо во Франции. Только паломникам разрешат брать с собой
несколько мелких монет.
Банкир сделал вид, что придает этой новости ничуть не больше значения,
чем ценам на свечи и подмешиванию старого варенья в новое. Но про себя он
уже думал: "Значит, вывозить из королевства можно будет только иностранные
монеты; следовательно, они возрастут в цене... Какую помощь в нашем деле
оказывают болтуны и как дешево отдают нам бахвалы то, что могли бы продать
втридорога!"
- Итак, милорд, - сказал он, поворачиваясь к Мортимеру, - вы
рассчитываете обосноваться во Франции? Чем я могу быть вам полезен?
За Мортимера ответил Робер:
- Всем, что необходимо знатному сеньору для поддержания своего
положения. У вас достаточно богатый опыт в этом деле, Толомеи!
Банкир позвонил в колокольчик. Вошел слуга, и банкир велел ему принести
свою большую книгу, добавив:
- Если мессир Боккаччо еще не уехал, скажи ему, пусть подождет меня.
Принесли книгу - огромный фолиант в обложке из черной кожи, сильно
потертой от бесчисленных прикосновений; веленевые листы книги были
скреплены при помощи подвижных зажимов. При желании в книгу можно было
добавлять сколько угодно новых листков. Этот прием позволял мессиру
Толомеи подкалывать счета своих знатных клиентов в алфавитном порядке,
вместо того чтобы каждый раз искать разрозненные листки. Банкир положил
книгу на колени и с некоторой торжественностью открыл ее.
- Вы будете в хорошей компании, милорд, - проговорил он. - По месту и
почет... Книга начинается с графа Артуа. У вас много счетов, ваша
светлость, - добавил он с усмешкой, обращаясь к Роберу. - Затем следует
граф Бувилль, попавший сюда в связи с его поездками к папе и в Неаполь...
Королева Клеменция...
Банкир почтительно склонил голову.
- О! Она доставила нам немало забот после смерти короля Людовика
Десятого; можно было подумать, что горе породило в пей ненасытную
расточительность. Сам святейший отец заклинал ее в особом послании быть
умеренной, и она вынуждена была заложить у меня свои драгоценности, чтобы
расплатиться с долгами. Сейчас она живет доходами с земель, завещанных ей
покойным супругом, в отеле Тампль, который получила в обмен на Венсеннский
замок, и, кажется, вновь обрела покой.
Он продолжал переворачивать шелестевшие под его рукой страницы.
"Ну вот, теперь я сам расхвастался, - подумал Толомеи. - Впрочем, нужно
же хоть немного подчеркнуть услуги, которые оказываешь, а заодно показать,
что ничуть не польщен новым должником".
Толомеи с необычайной ловкостью показывал посетителям лишь имена,
прикрывая рукой столбцы цифр. Таким образом он был нескромен только
наполовину. Кроме того, вся его жизнь была как бы заключена в этой книге,
и он с тайной радостью листал ее при всяком удобном случае. Каждое имя,
каждый счет вызывали множество воспоминаний, были связаны с множеством
интриг и чужих тайн, с множеством обращенных к нему просьб, так что книга
стала как бы мерилом его могущества. Каждая сумма была живым напоминанием
о чьем-нибудь посещении, письме, ловкой сделке, свидетельствовала о
симпатии или жестокости в отношении неаккуратного должника... Прошло уже
почти полвека с тех пор, как Спинелло Толомеи, приехавший из Сиенны и
поначалу торговавший на ярмарках в Шампани, обосновался здесь, на
Ломбардской улице, и открыл собственный банк.
Еще страница, еще одна, зацепившаяся за поломанный ноготь. Имя,
перечеркнутое черной чертой.
- Смотрите-ка, вот мессир Данте Алигьери, поэт... Счет на небольшую
сумму, которую он взял, когда прибыл в Париж навестить королеву Клеменцию
в дни траура. Он был большим другом Клеменции и ее отца короля Карла
Венгерского. Помню, как он сидел в том же кресле, что и вы, милорд.
Недобрый он был человек. Сам сын менялы, он целый час говорил мне о своем
презрении и профессии банкира. Но пусть он бывал злым, пусть пьянствовал с
девками в злачных местах, а сам твердил о своей небесной любви к Беатриче!
Зато первый показал, сколь певуч наш язык, никто до него не сумел этого
сделать. А как он описал ад, милорд! Вы не читали? Ай-ай-ай, прикажите-ка
вам перевести! Содрогаешься при одной мысли, что так оно и есть. А знаете,
в Равенне, где мессир Данте прожил свои последние годы, люди со страхом
разбегались при виде его, ибо думали, что он и в самом деле спускался в
преисподнюю. До сих пор немало людей отказываются верить, что он
действительно умер два года назад, они утверждают, что он волшебник и не
может умереть!.. Да, он не любил ни банков, ни его высочество Валуа,
который изгнал его из Флоренции.
Пока Толомеи рассказывал о Данте, он прижимал раздвинутые рожками
пальцы к деревянной ручке кресла.
- Вот, вы будете здесь, милорд, - вновь заговорил он, делая пометку в
толстой книге. - Сразу же после монсеньора Мариньи; не беспокойтесь, не
того, которого повесили и о котором только что упомянул его светлость
Артуа, нет, а его родича, епископа Бовэзского. С нынешнего дня я открываю
вам счет на десять тысяч ливров. Можете использовать их по своему
усмотрению; мой скромный дом всегда к вашим услугам. Ткани, оружие вы
возьмете здесь у меня и получите любые товары в кредит.
У Толомеи уже давно вошло в привычку давать людям взаймы деньги на
покупку того, что он сам же продавал.
- А как ваш процесс против тетушки, ваша светлость? Не намерены ли вы
возобновить его теперь, когда достигли такого могущества? - спросил он
Робера.
- Непременно, непременно, но всему свое время, - ответил гигант,
вставая. - Торопиться нечего, и я давно убедился, что излишняя поспешность
мне только во вред. Пусть моя дражайшая тетушка стареет, пусть
растрачивает силы в мелких тяжбах с вассалами и своим сутяжничеством
каждый день наживает себя новых врагов, пусть приводит в порядок замки, с
которыми я не совсем бережно обошелся во время последнего пребывания на ее
землях и которые на самом-то деле принадлежат мне. Она начинает понимать,
во что ей обойдется владение моим добром! Ей пришлось одолжить его
высочеству Валуа пятьдесят тысяч ливров, которых она в глаза не увидит,
ибо их дали в приданое за моей супругой и именно из этой суммы я уплатил
вам долг. Как видите, эта шлюха на самом деле не такая уж вредная особа,
как об этом говорят. Я только стараюсь поменьше с ней встречаться, ибо она
меня до того любит, что вполне может отправить к праотцам, подсунув
какое-нибудь засахаренное драже, от которого уже отдало богу душу немало
наших родичей... Но я верну свое графство, банкир, верну, будьте уверены,
и, когда это случится, я сдержу свое слово и сделаю вас своим казначеем.
Провожая посетителей, мессир Толомеи, осторожно нащупывая ступеньки,
спустился по лестнице и довел их до двери, выходившей на Ломбардскую
улицу. Когда Роджер Мортимер осведомился, под какой процент ему даны
деньги, банкир жестом дал понять, что вопрос этот излишен.
- Окажите лишь честь, заглядывая в мой банк, навещать меня, - сказал
он. - Вы, несомненно, сможете рассказать мне много поучительного, милорд.
Слова эти сопровождались улыбкой, а левый глаз вдруг приоткрылся и даже
слегка подмигнул, что должно было означать: "Поговорим наедине, без
болтливых свидетелей".
От холодного ноябрьского воздуха, ворвавшегося с улицы, по телу старика
пробежала легкая дрожь; но как только дверь за посетителями закрылась,
Толомеи прошел за прилавки в маленькую комнату для ожидания, где находился
Боккаччо, кочующий представитель компании Барди.
- Друг Боккаччо, - обратился к нему Толомеи, - сегодня и завтра скупай
все английские, голландские и испанские монеты, итальянские флорины,
дублоны, дукаты - всю чужеземную валюту; можешь переплачивать по денье, а
то и по два на каждой монете. Через три дня цена на них возрастет на
четверть. Все путешественники вынуждены будут запасаться ими у нас, ибо
вывоз французского золота будет запрещен. Доход от этой операции поделим
пополам.
Банкир приблизительно прикинул, сколько можно будет собрать
иностранного золота на месте, приплюсовав то, что лежало у него в
сундуках, и подсчитал, что это дельце принесет ему пятнадцать-двадцать
тысяч ливров чистой прибыли. Другими словами, он удвоит ту сумму в десять
тысяч ливров, которую только что дал взаймы, и благодаря удачной операции
будет иметь возможность предоставлять новые займы. Вот что значит
сноровка!
И когда флорентийский горожанин Боккаччо рассыпался в комплиментах по
адресу Толомеи и, медленно цедя фразы своим тонкогубым ртом, заметил, что
не зря ломбардские компании в Париже выбрали мессира Спинелло Толомеи
своим капитаном, старик ответил:
- О! Когда занимаешься больше полувека нашим ремеслом, тут уж нечего
говорить о личных заслугах, все получается само собой. А будь я
действительно ловким человеком, знаешь, что бы я сделал? Скупил бы твои
запасы флоринов и забрал бы себе всю прибыль. Но к чему мне это? Ты сам
это поймешь позже, Боккаччо, сейчас ты еще слишком молод...
А у Боккаччо на висках уже пробивалась седина.
- ...человек, достигнув известного возраста и работая только для себя,
испытывает такое чувство, будто он работает впустую. Мне недостает моего
племянника. Дела его здесь уладились; уверен, что он ничем не рискует,
если вернется. Но он отказывается, этот чертов Гуччо, упрямится, как
полагаю, от гордости. Этот огромный дом по вечерам, после того как
приказчики разойдутся, а слуги улягутся, кажется мне таким пустым. Порой я
даже жалею, что покинул Сиенну.
- Твой племянник, Спинелло, - сказал Боккаччо, - должен был поступить
так же, как поступил я, когда оказался в таком же положении после истории
с одной парижской дамой. Я забрал своего сына и отвез его в Италию.
Мессир Толомеи покачал головой, думая о том, как печален очаг без
детей. Сыну Гуччо должно было на днях исполниться семь лет, а Толомеи еще
ни разу его не видел. Этому противилась мать ребенка...
Банкир потер правую ногу, она онемела и не слушалась, будто он ее
отсидел. Вот так тащит вас к себе смерть, тащит за ноги понемножку, тащит
долгие годы... Вечером, перед тем как лечь в постель, Толомеи прикажет
принести таз с горячей водой, чтобы отогреть ногу.
4. ЛЖЕКРЕСТОВЫЙ ПОХОД
- Лорд Мортимер, для моего крестового похода мне понадобятся
мужественные и доблестные рыцари наподобие вас, - заявил Карл Валуа. -
Быть может, вы сочтете не слишком скромным с моей стороны говорить о "моем
крестовом походе", тогда как в действительности это поход самого нашего
господа бога, но, признаюсь, и с этим согласятся все, если сие великое
предприятие, самое значительное и самое славное, какое только может
объединить христианские народы, и впрямь свершится, то оно свершится лишь
потому, что я своими собственными руками подготовлю его. Итак, лорд
Мортимер, со всей присущей мне чистосердечностью и прямотой я спрашиваю
вас: хотите ли вы присоединиться ко мне?
Роджер Мортимер выпрямился в кресле; его лицо слегка помрачнело, а веки
наполовину прикрыли серые глаза. Уж не предлагают ли ему, словно мелкому
вассалу или неудавшемуся авантюристу, случайно оказавшемуся здесь,
командовать отрядом из двадцати рыцарей? Тогда это предложение простая
милостыня!
Граф Валуа впервые принял Мортимера, так как все время был занят то
делами в Совете, то приемами иностранных послов, то поездками по
королевству. Наконец-то Мортимеру удалось увидеть этого человека,
правившего Францией, человека, который как раз сегодня возвел в канцлеры
одного из своих подопечных, Жана де Шершемона, и от которого сейчас
зависела судьба Мортимера; безусловно, теперешнее положение Мортимера было
завидным для бывшего узника, приговоренного к пожизненному заключению, но
в то же время тягостным для столь знатного сеньора; он, изгнанник, должен
просить и ждать, не предлагая ничего взамен.
Встреча состоялась во дворце Сицилийского короля, который Карл Валуа
получил в дар от своего первого тестя, Карла Неаполитанского Хромого, в
качестве свадебного подарка. В огромном зале, отведенном для аудиенций,
дюжина оруженосцев, придворных и писцов, разбившись на маленькие группки,
шептались между собой, поглядывая в сторону своего господина, который,
словно настоящий монарх, принимал посетителей, восседая на кресле, вернее
на троне с парчовым балдахином. Его высочество Валуа был одет в просторный
домашний наряд из голубого бархата, расшитого латинской буквой "V" и
лилиями, с большим вырезом спереди, что позволяло видеть меховую подпушку.
Руки его были усыпаны перстнями, с пояса на золотой цепочке свисала
выгравированная на драгоценном камне личная печать; голову венчал
бархатный колпак, схваченный золотым чеканным ободком, нечто вроде короны
для неторжественных случаев. Рядом, опираясь о спинку трона, стоял старший
сын Карла Валуа - Филипп, жизнерадостный, статный здоровяк с огромным
носом, а сбоку сидел на табуретке, вытянув огромные сапожищи из красной
кожи, зять Карла - Робер Артуа. В камине пылал целый ствол дерева.
- Ваше высочество, - медленно произнес Мортимер, - если помощь первого
среди баронов Уэльской марки, человека, который управлял королевством
Ирландия и командовал во многих битвах, может быть вам полезна, я с
готовностью окажу ее во имя защиты христианства, и уже сейчас вы можете
располагать мною.
Валуа понял, что его собеседник человек гордый; говорит он о своих
ленных владениях в Уэльской марке так, словно они все еще принадлежат ему,
и что привлечь его на свою сторону можно лишь обходительным обращением.
- Я счастлив, барон, - сказал он в ответ, - видеть, что под знамя
короля Франции, вернее, под мое знамя - ибо уже сейчас решено, что мой
племянник будет по-прежнему управлять королевством, в то время как я
возглавлю крестовый поход, - так вот, повторяю, счастлив видеть, что под
мое знамя собираются виднейшие суверенные принцы Европы: мой родственник
Иоганн Люксембургский, король Богемии, мой шурин Робер Неаполитанский и
Сицилийский, мой кузен Альфонс Испанский, а также республики Генуя и
Венеция, которые по призыву святейшего папы дадут нам галеры. У вас будет
неплохое общество, барон, и я позабочусь о том, чтобы все уважали и чтили
в вас знатного сеньора, каким вы являетесь. Во Франции, откуда вышли ваши
предки и которая была родиной вашей матушки, ваши заслуги сумеют оценить
лучше, чем в Англии.
Мортимер молча склонил голову. Заверение есть заверение; придется быть
начеку, чтобы оно не осталось пустыми словами.
- Вот уже более пятидесяти лет, - продолжал его высочество Валуа, - в
Европе не совершалось ничего великого во имя божье; точнее, со времен
моего деда Людовика Святого, который хоть и вознесся на небеса, но оставил
после себя на земле жизнь! Неверные, ободренные нашим бездействием, вновь
подняли голову и считают себя хозяевами всей земли, совершают
опустошительные набеги на побережье, грабят корабли, препятствуют торговле
и одним своим присутствием оскверняют святые места. А мы, что сделали мы?
Постепенно покинули все наши владения, все наши поселения; ушли из
построенных нами крепостей, перестали защищать завоеванные нами священные
права. Все это произошло одновременно с упадком Ордена тамплиеров, что
было делом рук моего старшего брата - мир праху его, - но я никогда не
одобрял расправы с тамплиерами! Однако те времена миновали. В начале
нынешнего года к нам прибыли посланцы Малой Армении с просьбой оказать им
помощь против турок. Я благодарен моему племяннику, королю Карлу IV, за
то, что он понял, какую пользу может принести этот шаг, и одобрил меры,
принятые мною в связи с этим; дело дошло до того, что теперь он заявляет,
будто ему первому пришла в голову эта мысль! Хорошо уже то, что он верит в
крестовый поход, а остальное не столь важно. Таким образом, в скором
времени, собрав силы, мы двинемся в поход и нанесем сокрушительный удар по
этим варварам в их далеком краю.
Робер Артуа, слышавший эту речь в сотый раз, с проникновенным видом
одобрительно кивал головой, но в глубине души его забавляло то, с каким
жаром его тесть вещает о высоких материях. Ибо Робер отлично знал истинную
подоплеку дела. Знал, что на турок действительно готовится поход, но знал
также, что попутно решено немного потеснить и христиан, ведь, как
известно, император Андроник Палеолог, правивший Византией, не поклонялся
Магомету. Разумеется, тамошняя церковь много хуже здешней и верующие иначе
осеняют себя крестным знаменьем, но все-таки осеняют! Однако это-не мешало
его высочеству Валуа упорно стремиться восстановить под своей эгидой
знаменитую Константинопольскую империю, включив в нее не только земли
Византии, но и Кипр, Родос, Армению, а также Куртенэ и Лузиньян. Так что
после прибытия в дальние края графа Карла со всеми его войсками Андронику
Палеологу придется плохо. Его высочество Валуа вынашивал в голове мечты
Цезаря...
Впрочем, заметим, что Карл Валуа охотно прибегал к подобной тактике -
запросить как можно больше, чтобы получить хоть немного. Так, он уже
сделал попытку уступить возложенное на него командование крестовым походом
и свои притязания на Константинопольский престол за маленькое королевство
Арль на Роне при условии, что к этому королевству будет также добавлен
Вьенн. В начале года об этом велись переговоры с Иоганном Люксембургским,
но сделка сорвалась из-за возражений графа Савойского и особенно
Неаполитанского короля, который, владея землями Прованса, вовсе не желал,
чтобы его беспокойный родич создал по соседству с его государством свое
независимое королевство. Тогда его высочество Валуа с особым рвением
взялся за подготовку к священному походу. Говорили, что за короной
государя, которая ускользнула от него в Испании, в Германии и даже в Арле,
ему придется отправиться на другой конец света! Но все то, что было
известно Роберу, огласке не подлежало...
- Конечно, еще не все препятствия преодолены, - продолжал его
высочество Валуа. - Нам пока не удалось договориться с папой относительно
числа рыцарей и их жалованья. Мы считаем необходимым иметь восемь тысяч
рыцарей и тридцать тысяч пехотинцев и решили назначить следующую оплату:
каждому барону по двадцать су в день, каждому рыцарю - десять; семь су и
десять денье оруженосцам, два су - пехотинцам. А папа Иоанн пытается
сократить мою армию до четырех тысяч рыцарей и пятнадцати тысяч
пехотинцев; правда, он посулил мне двенадцать вооруженных галер. Он дал
нам право на взимание десятины, но оспаривает сумму в миллион двести тысяч
ливров в год за пять лет похода, которую мы у него запросили, и не желает
предоставить четыреста тысяч ливров, необходимые королю Франции на
побочные расходы...
Из которых триста тысяч ливров уже обещаны любезному дядюшке Карлу
Валуа, подумал про себя Робер Артуа. За эту плату можно командовать
крестовым походом! Но мне-то к чему спорить, ведь я тоже получу свою
долю!"
- О! Я не хочу сказать ничего дурного о папе, - воскликнул Валуа, - но
если бы вместо моего покойного племянника Филиппа на последнем конклаве в
Лионе был я, я сумел бы добиться избрания такого кардинала, который лучше
понимал бы интересы христианства и не был бы так прижимист!
- Особенно с тех пор, как мы в мае этого года вздернули на монфоконской
виселице его племянника, - заметил Робер Артуа.
Мортимер повернулся в кресле и удивленно посмотрел на Робера Артуа.
- Племянника папы? Какого племянника?
- Как, кузен, разве вы не знаете? - отозвался Робер Артуа и,
воспользовавшись случаем, встал, он не мог долго оставаться без движения.
Подойдя к камину, он подтолкнув концом сапога выпавшее из очага полено.
Мортимер уже перестал быть для него "милордом" и превратился в
"кузена", так как они установили, что находятся в отдаленном родстве через
Фиеннов; скоро он будет просто "Роджер".
- Как, - повторил Робер, - вы не слыхали об удивительном приключении,
которое произошло с благородным сеньором Журдэном де Лилем, столь
благородным и столь могущественным, что святой отец отдал ему в жены свою
племянницу? Да, впрочем, конечно, нет, как вы могли знать? Ведь вы по
милости вашего доброго друга Эдуарда томились в узилище. О! Дело совсем
пустяковое. И в сущности обошлось бы без шума, не будь этот малый женат на
племяннице папы. Этот самый Журдэн, гасконский сеньор, был виновен в
кое-каких мелких злодеяниях: воровал, убивал, насиловал женщин, растлевал
юных девиц и сверх того баловался с мальчиками. Король, по просьбе папы
Иоанна, согласился помиловать его и даже сохранил за ним право на
получение доходов с ленного владения, но при условии, что он исправится.
Как бы не так! Наш Журдэн вернулся к себе, и вскоре стало известно, что он
еще более рьяно взялся за старое, собрал вокруг себя воров, убийц и прочий
сброд, который грабил в его пользу и мирян и церковников. Тогда послали
королевского сержанта, который явился к нему, как положено - в руках жезл
с геральдическими лилиями, - и потребовал от него явки в суд. И знаете,
как Журдэн встретил нашего сержанта? Приказал его схватить и избить
королевским жезлом, а в завершение всего посадил на этот самый жезл... Ну,
тот, понятно, отдал богу душу.
Тут Робер не смог сдержать громовой смех, от которого задрожали стекла
окон в свинцовых переплетах. Как весело хохотал его светлость Артуа, в
глубине души одобряя Журдэна де Лиля и чуть ли не завидуя ему во всем, за
исключением печального конца! Вот кого бы он охотно взял себе в друзья.
- По правде говоря, никто так и не знает, в чем состояло главное его
преступление, - продолжал он, - в том ля, что он убил королевского
посланца, или в том, что он осквернил королевские лилии пометом какого-то
сержанта! За эти подвиги сира Журдэна сочли достойным вздернуть на
монфоконской виселице, куда его торжественно доставили, привязав к хвосту
лошади, и повесили в том самом платье, которое ему преподнес его дядюшка
папа; вы можете взглянуть на него, если вам приведется побывать в тех
краях! Одеяние, правда, стало для него несколько широковато.
И Робер снова захохотал, задрав голову и заложив большие пальцы рук за
пояс; его веселье было столь искренним и заразительным, что Роджер
Мортимер не выдержал и тоже рассмеялся. Смеялись Валуа и его сын Филипп...
Придворные с любопытством поглядывали на них из глубины зала.
В числе других своих милостей судьба посылает нам одну - мы не знаем,
какой нас ждет конец. Они были в своем праве, эти четыре знатных барона,
они могли веселиться от чистого сердца; одному из них суждено было
окончить свои дни через два года, другому оставалось ждать почти в день
семь лет и найти смерть на мостовой некоего города, по улицам которого его
тоже протащат, привязав к хвосту лошади.
Этот смех сдружил их. Мортимер вдруг понял, что его допустили во
всесильную группу Валуа, и почувствовал облегчение. Он с симпатией
посмотрел на его высочество Карла, на это широкое, с багровым румянцем
лицо-человека, который неумерен в еде, но из-за недостатка досуга,
поглощенный государственными делами, не имеет возможности в должной мере
заниматься физическими упражнениями. Мортимер не видел Валуа уже очень
давно: один раз они встретились в Англии на торжествах по случаю свадьбы
королевы Изабеллы и второй раз в 1313 году, когда Роджер сопровождал
английского короля, посетившего Париж, дабы впервые принести ленную
присягу французской короне. И хотя казалось, что все это было только
вчера, на самом деле с тех пор прошло немало лет. Его высочество Валуа был
тогда в полном расцвете сил, а ныне он грузный и важный, да и Мортимер
прожил уже половину отпущенного ему срока и надеялся прожить столько же,
конечно при условии, что господь бог не пожелает сразить его на поле
битвы, утопить в море или положить его голову под топор королевского
палача. Дожить до тридцати семи лет было само по себе несомненной удачей,
особенно когда имеешь столько завистников и врагов, постоянно рискуешь
жизнью на турнирах или на войне, не считая уже полутора лет, проведенных в
темнице Тауэра. Ну да ладно! Не надо только терять время и отказываться от
новых приключений. В конце концов, мысль о крестовом походе пришлась по
душе Мортимеру.
- И когда же, ваше высочество, корабли ваши снимутся с якорей? -
спросил он.
- Полагаю, через полтора года, - ответил Валуа. - Я пошлю в Авиньон
третье посольство, чтобы окончательно решить вопрос о денежной помощи,
индульгенциях и девизе крестового похода.
- О, это будет великолепный набег, лорд Мортимер, и те, кто, нацепив на
себя оружие, кичатся своей отвагой при дворе, должны будут делом доказать,
что они способны на большее, нежели участие в турнирах, - проговорил
молчавший до этого Филипп Валуа, и лицо его порозовело.
Старший сын Карла Валуа уже видел в мыслях раздутые ветром паруса
галер, далекие берега, знамена, рыцарей, тяжелый скок французской
кавалерии, сминающей неверных, затоптанный копытами лошадей полумесяц,
мавританских девушек, захваченных в замках, нагих красавиц рабынь в
цепях... И ничто не помешает Филиппу Валуа утолять свои страсти с этими
жирными басурманками. Его широкие ноздри раздувались в предвкушении этой
услады. Жанна Хромоножка, его супруга, которую он, разумеется, любит, но
боится до смерти, останется во Франции, а в минуты ревности она способна
закатить дикую сцену, стоит ему только бросить взгляд на грудь другой
женщины. Да, характер у сестрицы Маргариты Бургундской не из легких! Но
может же быть, что муж искренне любит свою жену и в то же время, повинуясь
природе, вожделеет к другим женщинам. Однако Филиппу требовался по меньшей
мере крестовый поход, чтобы он осмелился обмануть Хромоножку.
Мортимер слегка выпрямился и одернул свой черный камзол. Ему не
терпелось вернуться к теме, которая имела для него куда большее значение,
чем крестовый поход.
- Ваше высочество, - обратился он к Карлу Валуа, - можете считать, что
я уже шагаю в ваших рядах. Но я пришел также за тем, чтобы попросить у
вас...
Слово было сказано. Бывший наместник Ирландии произнес это слово, без
которого ни один проситель ничего не добьется, без которого ни один
владыка не окажет поддержки. Просить, испрашивать, обращаться с
просьбой... И вовсе не обязательно добавлять что-либо к этим словам.
- Знаю, знаю, - ответил Карл Валуа, - мой зять Робер уже ввел меня в
курс дела. Вы просите, чтобы я замолвил за вас слово перед королем
Эдуардом. Однако, мой любезный друг...
Поскольку Мортимер "просил", он сразу превратился в "друга".
- Однако я не сделаю такого шага, потому что это бесполезно... и только
навлечет на меня новые оскорбления! Знаете, какой ответ ваш король Эдуард
передал мне через графа Бувилля? Хотя, конечно, знаете... А ведь у папы
уже было испрошено разрешение на этот брак! В какое положение он меня
ставит! Смогу ли я теперь обратиться к нему с просьбой, чтобы он вернул
ваши земли, восстановил ваши титулы, выгнал - что неизбежно вытекает из
вышесказанного - своих мерзких Диспенсеров?
- И тем самым вернул королеве Изабелле...
- Бедная моя племянница! - воскликнул Валуа. - Я знаю, преданный друг,
все знаю! Но неужели вы полагаете, что я или король Франции можем
заставить короля Эдуарда изменить свои нравы и сменить министров? И не
забывайте, что он уже прислал к нам епископа Рочестера с требованием
выдать вас. Понятно, мы отказали; мы не пожелали даже принять его
епископа! Таков первый мой ответ на оскорбление Эдуарда! Нас связывают с
вами, лорд Мортимер, нанесенные нам оскорбления. И если кому-нибудь из нас
выпадет случай отомстить, заверяю вас, дорогой милорд, что мстить мы будем
вместе.
Мортимер почувствовал, что его охватывает отчаяние, но на лице его не
отразилось ничего. Беседа, от которой, если верить обещаниям Робера Артуа,
должно было ждать чудес ("Мой тесть Карл может все; если он проникнется к
вам дружескими чувствами, а это так и будет, победа за вами; в случае
надобности склонит на вашу сторону самого папу")... беседа эта близилась к
концу. И что же? Ничего!.. Туманное обещание дать пост военачальника через
полтора года в стране турок. Роджер Мортимер уже подумывал покинуть Париж,
отправиться к папе; а если и там ему не удастся ничего добиться, что ж,
тогда он обратится к Германскому императору... О! Сколько горьких
разочарований несет в себе изгнание. Сбываются предсказания дяди - лорда
Чирка...
Но вот в наступившей неловкой тишине раздался голос Робера Артуа:
- А почему бы нам самим не создать повод для мести, о которой вы
говорите, Карл?
При дворе один лишь Робер называл графа Валуа по имени, как он привык
звать его еще в те времена, когда они были лишь кузенами; к тому же рост,
сила и бахвальство давали Роберу особые права.
- Робер прав, - сказал Филипп Валуа. - Можно, например, пригласить
короля Эдуарда принять участие в крестовом походе и там...
Он закончил свою мысль неопределенным жестом. Оказывается, у Филиппа, у
этого верзилы, богатое воображение! Он уже представлял себе, как они
переходят реку вброд или, еще лучше, предпринимают вылазку верхами в
пустыне, где им встречается толпа язычников; Эдуард ввязывается в бой, они
преспокойно бросают его, и он попадает в руки турок... Вот это настоящая
месть!
- Никогда, - вскричал Карл Валуа, - никогда Эдуард не присоединит свои
войска к моим. Да и можно ли вообще говорить о нем как о христианском
владыке? Только мавры придерживаются подобных нравов!
Несмотря на этот приступ негодования, Мортимера охватило беспокойство.
Слишком хорошо он знал, чего стоили уверения принцев, знал, как еще
вчерашние враги могут завтра примириться, если это принесет им выгоду.
Вдруг его высочеству Валуа взбредет в голову мысль для вящей славы своего
крестового похода пригласить Эдуарда, и вдруг Эдуард сделает вид, что
согласен...
- Если бы вы даже и предложили, ваше высочество, - промолвил Мортимер,
- весьма маловероятно, что король Эдуард ответит на ваше приглашение; он
любит игрища, но презирает оружие, и уверяю вас, что в битве при Шрусбери
вовсе не он победил меня. Мы проиграли из-за неудачных распоряжений Томаса
Ланкастера. Оправдывая свой отказ, Эдуард сошлется, и не без основания, на
ту опасность, которую представляют собой шотландцы...
- Зато я был бы не прочь видеть шотландцев среди крестоносцев, -
воскликнул Валуа.
Робер Артуа неторопливо похлопывал своими широкими ладонями. Крестовый
поход был ему совершенно безразличен, и, откровенно говоря, он не
испытывал ни малейшей охоты участвовать в нем. Прежде всего его укачивало
в море. На земле все что угодно, но только не на воде - на корабле грудной
младенец даст сто очков гиганту Артуа! Да и к тому же в первую очередь он
мечтал вернуть себе графство Артуа, а если ему придется целых пять лет
скитаться где-то в заморских странах, то вряд ли это приблизит его к цели.
Константинопольский трон не входил в его наследство, и его ничуть не
пленяла перспектива оказаться в один прекрасный день в роли коменданта
какого-нибудь плешивого, затерянного в море островка. Не интересовала его
и торговля пряностями или похищение турчанок; Париж был полон гурий за
пятьдесят су и горожанок, обходившихся и того дешевле; а его супруга,
мадам Бомон, дочь Карла Валуа, охотно закрывала глаза на мужнины шалости.
Таким образом, Робер изо всех сил старался оттянуть начало похода и, делая
вид, что содействует ему, на самом деле силился всячески задержать его
подготовку. У него имелся свой план, и не зря он привел Роджера Мортимера
к своему тестю.
- А я вот что думаю. Карл, - сказал он. - Благоразумно ли оставлять на
столь длительный срок французское королевство без мужчин, без рыцарства, а
главное без вашего руководства, на милость короля Англии, который
недвусмысленно доказал, что не желает нам добра.
- Замки подготовятся к обороне, Робер, и, кроме того, мы оставим в них
сильные гарнизоны, - ответил Валуа.
- Но кто защитит королевство в наше отсутствие, без дворянства, без
большинства рыцарей и, главное, без вас, нашего великого полководца? Уж не
коннетабль ли, которому скоро стукнет семьдесят пять! Диву даешься, как
это он еще держится в седле. Наш король Карл? Если, по словам лорда
Мортимера, Эдуард чувствует себя не особенно уютно на поле боя, то наш
любезный кузен понимает в бранных делах и того меньше. Да и что он вообще
умеет делать? Только красоваться перед своим народом, чтобы все любовались
его свежим цветом лица да улыбкой? Было бы безумием оставлять Эдуарду поле
для гнусных происков, не ослабив его предварительно ловким ударом.
- Тогда поможем шотландцам, предложил Филипп Валуа. - Высадимся в
Шотландии и будем сражаться бок о бок с ними. Я лично готов отправиться
туда хоть сегодня.
Робер Артуа нагнул голову, чтобы не выдать своих мыслей. Ну и наделает
дел наш доблестный Филипп, если ему поручат командовать экспедицией в
Шотландию! Наследник Карла уже однажды показал, на что он способен; было
это в Италии, куда его послали поддерживать папского легата против
миланских Висконти. Филипп горделиво прибыл со своим войском, а затем
Галеаццо Висконти так ловко обвел его вокруг пальца, что посланец Франции
постепенно уступил ему все считая, что все выиграл, и вернулся домой, не
дав ни одного даже самого ничтожного сражения. Поэтому-то надо следить в
оба, чтобы этот молодец опять чего-нибудь не выкинул! Это не мешало
Филиппу Валуа быть лучшим и самым близким другом Робера, не говоря уже о
том, что они были родственниками, но ведь и о своем друге можно думать все
что угодно при условии, что он об этом не знает.
Роджер Мортимер слегка побледнел, услыхав предложение Филиппа Валуа.
Ибо, хотя он был соперником и врагом короля Эдуарда, Англия все же была
его родиной!
- В настоящее время, - проговорил он, - шотландцы ведут себя более или
менее миролюбиво и склонны соблюдать договор, который они сумели навязать
Эдуарду в прошлом году.
- Вечно Шотландия, Шотландия, - поддержал его Робер. - Чтобы попасть в
Шотландию, нужно переплыть море! Побережем лучше наши корабли для
крестового похода. Возможно, у нас найдется более подходящее место, чтобы
досадить этому ничтожеству Эдуарду. Он не принес нам присяги верности за
Аквитанию. Если мы принудим его явиться во Францию для защиты своих прав
на это герцогство и, кстати, разобьем его, то мы, во-первых, отомстим ему,
а во-вторых, во время нашего отсутствия он не посмеет поднять голову.
Валуа вертел свои перстни и размышлял. Снова Робер показывал себя
разумным советчиком. Хотя Робер просто бросил идею, Валуа уже предугадывал
все ее выгоды. Тем более что Аквитания не была для него неведомым краем;
он уже воевал там, провел в тех краях свою первую крупную и победоносную
кампанию в 1294 году.
- Разумеется, это будет хорошей подготовкой для наших рыцарей, которые
уже давно по-настоящему не воевали, - сказал он, - к тому же мы сможем
испытать пороховые жерла, их уже начинают применять итальянцы, а нам их
предложил поставить наш старый приятель Толомеи. И в самом деле,
французский король имеет право взять Аквитанское герцогство под свою руку,
коль скоро ему не была принесена присяга верности... - На мгновение он
задумался. - Но это не обязательно приведет к вооруженной схватке, -
заключил он. - Как всегда, начнутся переговоры, и дело возьмут в свои руки
парламенты и посольства. В конце концов присяга будет принесена, хотя бы
скрепя сердце. Нет, этот повод не годится.
Робер Артуа снова сел, положив локти на колени и подперев подбородок
кулаками.
- Можно подыскать более веский предлог, нежели отказ от присяги, -
начал он. - По-моему, кузен Мортимер, вы не хуже нас знаете о всех
трудностях, дрязгах и спорах, возникавших из-за Аквитании, с тех пор как
герцогиня Алиенора, наставив достаточно развесистые рога своему первому
супругу, нашему королю Людовику VII, когда их брак был расторгнут,
легкомысленно преподнесла вместе со своей жаждущей утех плотью и свое
герцогство вашему королю Генриху II Английскому. Известно вам, конечно, и
о договоре, которым славный король Людовик Святой, задавшись целью все
дела решать по справедливости, намеревался положить конец тянувшейся сто
лет войне. Но справедливость ничто, когда речь идет об установлении добрых
отношений между королевствами. Договор, который Людовик Святой заключил в
благодатный 1259 год с Генрихом III Плантагенетом, создал настолько
сложное и запутанное положение, что сам черт ногу сломит. Даже сенешаль
Жуанвилль, двоюродный дед вашей супруги, кузен Мортимер, безгранично
преданный святому королю, советовал ему не подписывать этого договора.
Давайте признаем открыто, этот договор был просто глупостью.
Роберу хотелось добавить: "Как, впрочем, и все, что сделал Людовик
Святой, который был самой зловещей фигурой среди всех французских королей.
Его разорительные крестовые походы, состряпанные на скорую руку договоры,
привычка все видеть только в черном и белом цвете... О! Как бы повезло
Франции, не будь этого царствования! И однако после смерти Людовика
Святого люди жалеют о нем, видно, коротка их память, раз они вспоминают
лишь о правосудии, которое он вершил под дубом, разбирая тяжбы простого
люда и отрывая драгоценное время от государственных дел!"
Но вслух Робер сказал:
- Со дня смерти Людовика Святого не прекращаются споры и пререкания,
договоры то заключаются, то отвергаются; если и приносят присягу верности,
то с оговорками, беспрестанно заседающие парламенты то осуждают, то
оправдывают, а в герцогстве мятеж следует за мятежом, и идут все новые и
новые судебные разбирательства. Кстати, Карл, - повернулся Робер к Валуа,
- под каким предлогом посылал вас в Аквитанию ваш брат Филипп Красивый?
Помнится, вы там навели тогда отменный порядок.
- В Байонне произошли в то время большие волнения: между французскими и
английскими моряками дошло до рукопашной, пролилась кровь.
- Так вот, - воскликнул Робер, - давайте-ка придумаем повод для новых
волнений в Байонне. Добьемся того, чтобы подданные обоих королей
схватились и чуточку поубивали друг друга. Кажется, я нашел подходящее
место.
Он ткнул своим огромным указательным пальцем в сторону своих
собеседников и продолжал:
- В Парижском договоре, подтвержденном при заключении мира в 1303 году,
пересмотренном законниками в Периге в 1311 году, было оговорено
существование отдельных привилегированных сеньорий, которые, находясь на
земле Аквитании, тем не менее остаются под прямой властью короля Франции.
А у этих сеньорий в свою очередь имеются вассальные земли, которые тоже
находятся в Аквитании. Вопрос же о том, подлежат эти земли непосредственно
власти короля Франции или же герцога Аквитанского, до сих пор не решен.
Понятно?
- ...
