Морис Дрюон. Яд и корона
страница №7
...равителя имелся весьма досадный недостаток - ум егобывал занят чем угодно, только не тем, что требовало августейшего решения
в данную минуту. Он неспособен был управлять своим вниманием - порок,
непростительный для носителя власти.
Воцарившееся в зале молчание вывело его из состояния мечтательности.
- Ну, брат мой... - произнес он.
- Я не хочу мешать ходу ваших мыслей. Я просто жду, когда вы кончите
думать.
Сварливый слегка покраснел.
- Нет, нет, я слушаю внимательно, продолжайте, - сказал он.
- Если верить Эврару, - продолжал Филипп, - он явился в Баланс, где
рассчитывал на покровительство одного кардинала, который повздорил со
своим епископом... Кстати, надо бы выяснить поточнее это дело... - добавил
он, обращаясь к Милю де Нуайе, который вел допрос.
Эврар расслышал эти слова, но даже бровью не повел.
- Таким образом, по его утверждению, Эврар случайно свел знакомство с
кардиналом Франческо Гаэтани...
- С племянником папы Бонифация, - вставил Людовик, желая доказать, что
он внимательно следит за докладом.
- Именно так... и он вошел в близкие сношения с этим кардиналом,
приверженным алхимии, поскольку у него, по словам Эврара, имеется особая
комната, вся заполненная тиглями, ретортами и где хранятся различные
снадобья.
- Все кардиналы так или иначе причастны к алхимии, это уж их страсть, -
заметил Карл Валуа, пожимая плечами. - Его преосвященство кардинал Дюэз,
говорят, даже написал какой-то алхимический трактат...
- Совершенно справедливо, дядюшка, я читал его - не весь, конечно, и,
признаюсь откровенно, мало что понял в этом трактате под названием
"Искусство трансмутаций", хотя он пользуется известностью. Но нынешний
случай слишком труден для алхимии, впрочем вполне полезной и уважаемой
науки... Куда ей! Кардиналу Гаэтани требовалось найти человека, который
умеет вызывать дьявола и напускать порчу.
Карл де ла Марш в подражание дяде Валуа произнес насмешливым тоном:
- От этого кардинала так и несет жареным еретиком.
- Пусть тогда его и сожгут, - равнодушно сказал Сварливый, поглядывая
на дверь.
- Вы хотите его сжечь, брат мой? Сжечь кардинала?
- Ах, он кардинал! Тогда нет, не стоит.
Филипп Пуатье устало вздохнул и заговорил, выделяя отдельные слова:
- Эврар сказал кардиналу, что он знает одного человека, который
добывает золото для графа де Бар...
Услышав это имя, Валуа в возмущении вскочил с места.
- И впрямь, племянник, мы зря теряем время! Я достаточно близко знаю
графа де Бар и уверен, что не станет он заниматься такой ерундой! Это
прямой навет, ложное обвинение в сношении с дьяволом, таких оговоров
бывает по двадцать в день, и незачем нам преклонять свой слух к разным
басням.
Как ни старался Филипп хранить спокойствие, но тут он потерял терпение.
- Однако вы весьма охотно преклоняли слух к наветам и обвинениям в
колдовстве, когда дело касалось Мариньи, - сухо возразил Филипп. -
Соблаговолите же по крайней мере выслушать рассказ. Прежде всего речь идет
не о вашем друге графе де Бар, как вы узнаете из дальнейшего. Эврар не
отправился на поиски нужного человека, а привел к кардиналу Жана де Пре,
бывшего тамплиера, который случайно тоже находился в Балансе... Так я
говорю, Эврар?
Допрашиваемый молча склонил свой выбритый, иссиня-черный череп.
- Не считаете ли вы, дядюшка, - сказал Пуатье, - что слишком много
случайностей разом и слишком много тамплиеров в самом конклаве, и именно в
окружении племянника папы Бонифация?
- Пожалуй, пожалуй, - пробормотал уже более миролюбиво Карл Валуа.
Повернувшись к Эврару, Филипп Пуатье в упор спросил:
- Знаком тебе мессир Жан де Лонгви?
Лицо Эврара исказилось обычной нервной гримасой, и его длинные пальцы с
плоскими ногтями судорожно вцепились в веревку, перепоясавшую рясу. Но
голос его прозвучал уверенно:
- Нет, мессир, не знаю, разве что по имени. Знаю лишь, что он племянник
в бозе почившего Великого магистра.
- В бозе... вот уж тоже сказал! - негромко фыркнул Валуа.
- Значит, ты настаиваешь, что никогда не поддерживал с ним никаких
отношений? - продолжал Пуатье. - И не получал через бывших тамплиеров
никаких указаний от него?
- Я слышал стороной, что мессир де Лонгви старался наладить связь с
кем-нибудь из наших, а больше ничего не знаю.
- А тебе не сообщил, скажем, тот же Жан де Пре имени бывшего тамплиера,
который прибыл во фландрскую армию с целью доставить послания сиру де
Лонгви и отвезти от него послание?
Оба Карла - Валуа и де ла Марш - удивленно переглянулись. Положительно
Филипп был осведомлен в ряде вопросов лучше всех прочих, но почему же он
держит подобные сведения в тайне?
Эврар стойко выдержал взгляд графа Пуатье. А тот тем временем думал:
"Уверен, что это он самый и есть, все приметы сходятся, таким мне его и
описывали. К тому же еще колченогий..."
- Тебя пытали в свое время? - спросил он.
- Нога, ваше высочество, моя нога может ответить за меня! - воскликнул
Эврар, дрожа всем телом.
Сварливый тем временем начал тревожиться. "Эти лекари слишком уж
медлят. Просто Клеменция не в тягости и мне боятся об этом сообщить".
Вдруг его вернули к действительности вопли Эврара, который на коленях
подползал к нему.
- Государь! Смилуйтесь, не велите снова меня пытать! Клянусь богом, что
скажу всю правду!
- Не надо клясться, это грех, - наставительно заметил король.
Конюшие силой подняли Эврара с колен.
- Нуайе, следовало бы разобраться в вопросе об этом посланце в армию, -
обратился Пуатье к советнику парламента. - Продолжайте допрос.
Миль де Нуайе, мужчина лет тридцати, с густой шевелюрой и двумя резкими
морщинами между бровями, спросил:
- Ну что же, Эврар, вам сказал кардинал?
Бывший тамплиер, еще не оправившийся от испуга, быстро заговорил, и все
поняли, что теперь он не лжет.
- Кардинал сказал нам - Жану де Пре и мне, - что он хочет отомстить за
своего дядю и стать папой, а для этого необходимо уничтожить врагов,
которые чинят ему препятствия; и он посулил нам триста ливров, если мы
возьмемся ему помочь. И назвал нам двух главных своих врагов...
Эврар в замешательстве взглянул на короля.
- Ну, ну, продолжайте, - проговорил Миль де Нуайе.
- Он назвал короля Франции и графа Пуатье и добавил, что был бы не
прочь видеть, как их вынесут ногами вперед.
Сварливый машинально взглянул на свои туфли, потом вдруг с криком
подскочил на кресле:
- Ногами вперед? Но, стало быть, этот злой кардинал ищет моей смерти?!
- Совершенно справедливо, - с улыбкой добавил Пуатье, - и моей тоже.
- Разве ты не знаешь, хромой, что за эдакие злодеяния тебя сожгут
живьем на этом свете, а на том тебя ждет преисподняя? - продолжал
Сварливый.
- Государь, кардинал Гаэтани уверил нас, что, когда он будет папой, он
отпустит нам грехи.
Подавшись всем телом вперед, положив на колени руки, Людовик с ошалелым
видом уставился на бывшего тамплиера.
- Неужели меня так ненавидят, что даже хотят извести? - спросил он. - А
каким же образом кардинал намеревался отправить меня на тот свет?
- Он сказал, что вас слишком зорко охраняют и поэтому нельзя вас
извести ядом или поразить сталью и что поэтому необходимо прибегнуть к
порче. Он велел выдать нам фунт чистого воска, который мы распустили в
баке с теплой водой в той самой комнате, где стоят тигли. Затем Жан де Пре
очень искусно смастерил фигурку с короной на голове...
Людовик X поспешил осенить себя крестным знамением.
- ...а затем другую, поменьше, и корону тоже поменьше. Пока мы
работали, кардинал приходил несколько раз нас проведать; он был очень
доволен, даже засмеялся, увидев первую фигурку, и сказал: "Слишком уж ему
польстили по мужской части".
Карл Валуа, не выдержав, громко фыркнул.
- Ладно, оставим это, - нервно сказал Сварливый. - А что вы сделали с
этими изображениями?
- Положили им внутрь бумажки.
- Какие бумажки?
- Бумажки, которые обычно кладутся в такие фигурки: на них пишут имя
того, кого они изображают, и слова заклятия. Но клянусь вам, государь, -
воскликнул Эврар, - мы ни вашего имени не написали, ни имени мессира
Пуатье! В последнюю минуту мы перепугались и написали имена Жака и Пьера
Колонна.
- Двух кардиналов Колонна? - переспросил Пуатье.
- Да, да, потому что кардинал говорил, что они тоже его враги. Клянусь,
клянусь, я не лгу!
Теперь Людовик X старался не проронить ни слова из рассказа тамплиера и
время от времени вскидывал глаза на младшего брата, как бы ища у него
поддержки.
- Как по-вашему, Филипп, говорит он правду или нет?
- Сам не знаю, - ответил Филипп.
- Пускай-ка им хорошенько займутся пытальщики, - произнес король.
Казалось, слово "пытальщики" имело над Эвраром зловещую власть, ибо он
снова упал и на коленях пополз к королю, сложив на груди руки, твердя, что
его обещали не пытать, если он чистосердечно во всем признается. Полоска
белой пены выступила на его губах, а в обезумевшем взгляде читался ужас.
- Уберите его! Не позволяйте ему меня трогать! - завопил Людовик X. -
Он одержимый!
И трудно было сказать, кто из двух - король или чернокнижник -
испугался больше.
- Пытками вы от меня ничего не добьетесь! - вопил Эврар. - Из-за
пыток-то я и отрекся от господа бога.
Миль де Нуайе принял к сведению это признание, непроизвольно
сорвавшееся с губ бывшего тамплиера.
- Ныне я повинуюсь голосу совести и потому раскаиваюсь, - вопил Эврар,
не подымаясь с колен. - Все скажу... У нас не было елея, а без него
окрестить фигурки нельзя. Мы сообщили об этом потихоньку кардиналу,
который находился в соборе, и он велел нам обратиться к одному священнику
в церковь за мясной лавкой и сказать, что елей, мол, нам нужен для
больного.
Теперь уже не было надобности задавать Эврару вопросы. Он сам называл
имена доверенных лиц кардинала. Так он назвал капеллана-аудитора Андрие,
священника Пьера и брата Боста.
- Потом мы взяли обе фигурки, и две освященные свечи, и еще горшок
святой воды, спрятали все это под рясы и пошли к кардиналову ювелиру -
звать его Бодон, у него молодая пригожая супружница; так вот они должны
были быть восприемником и восприемницей при крестинах. Фигурки мы
окрестили в тазу цирюльника. После чего отнесли их кардиналу, он нас щедро
отблагодарил и саморучно пронзил у обеих фигурок сердце и все животворные
части.
Среди воцарившегося молчания вдруг приоткрылись двери и Матье де Три
просунул в щель голову. Но король движением руки приказал ему убираться
прочь.
- А дальше что? - осведомился Миль де Нуайе.
- А дальше кардинал велел нам заняться другими, - ответил Эврар. - Но
тут я забеспокоился, потому что слишком много людей было посвящено в
тайну, отправился в Лион, отдался в руки королевских стражников, и меня
привезли сюда.
- А триста ливров вы получили?
- Получил, мессир.
- Черт возьми! - воскликнул Карл де ла Марш. - На что причетнику триста
ливров?
Эврар потупил голову.
- На непотребных девок, ваше высочество, - тихо проговорил он.
- Или на нужды ордена, - произнес как бы про себя граф Пуатье.
Король молчал, ежась от тайного страха.
- В Пти-Шатле! - приказал Пуатье, указывая конюшим на Эврара.
Тот безропотно позволил себя увести. Казалось, он внезапно потерял
последние силы.
- Похоже, что среди бывших тамплиеров развелось немало колдунов, -
заметил Пуатье.
- Не надо было сжигать Великого магистра, - буркнул Людовик X.
- А я что говорил! - воскликнул Валуа.
- Правда, дядюшка, вы это говорили, - отозвался Филипп. - Но сейчас не
о том речь. Бросается в глаза другое - уцелевшие тамплиеры широко
раскинули свои сети и готовы на все, лишь бы услужить нашим врагам. Этот
Эврар сказал лишь половину правды. Вы сами понимаете, что его исповедь
была приготовлена заранее и что только к концу он себя отчасти выдал. Так
или иначе, этот конклав, который вот уже два года мечется из города в
город, к вящему позору для христианского мира, начинает вредить и
королевской власти; и кардиналы, в жажде заполучить тиару, ведут себя так,
что вполне заслуживают церковного отлучения.
- Уж не кардинал ли Дюэз, - заметил Миль де Нуайе, - подослал к нам
этого человека, дабы повредить Гаэтани?
- Все возможно, - ответил Пуатье. - На мой взгляд, Эврар принадлежит к
той породе смутьянов, которые готовы кормиться из любой кормушки, пусть
даже овес будет с гнильцой.
Он не успел досказать своей мысли, как вдруг Карл Валуа с
торжественно-важным, даже озабоченным видом прервал его.
- А не думаете ли вы, Филипп, - произнес Карл, - что вам следовало бы
самолично побывать на конклаве, дела которого столь хорошо вам известны, и
навести там порядок, дав миру нового папу? По моему мнению, вы для этого
прямо-таки предназначены.
Филипп не мог сдержать улыбки. "Каким, должно быть, хитрецом считает
себя сейчас наш дядюшка Карл, - подумал он. - Наконец-то ему представился
случай удалить меня из Парижа и послать в это осиное гнездо..."
- Ага! Вы и впрямь, дядюшка, даете нам мудрый совет! - воскликнул
Людовик X. - Конечно, Филипп должен оказать нам эту услугу, он один только
и может добиться успеха. Брат мой, я не сомневаюсь, что вы охотно
согласитесь... и сумеете разузнать все о бумажках, вложенных в фигурки:
окрестили их нашими именами или нет? Да, да, надо сделать это как можно
скорее, впрочем, вы сами заинтересованы не меньше меня. А скажите, как с
помощью религии отвратить от себя злые чары? Ведь бог сильнее сатаны.
Внешний вид короля не подтверждал этой его уверенности.
Граф Пуатье задумался. В общем-то, предложение соблазнительное.
Покинуть на несколько недель двор, где он бессилен воспрепятствовать
бесчисленным глупостям и вынужден вступать в конфликты со здешней
кликой... лучше уж отправиться на конклав и сделать хоть одно полезное
дело. С собой он возьмет верных людей - Гоше де Шатийона, Миля де Нуайе,
Рауля де Преля... А там кто знает? Тот, кто посадит на престол папу, тем
самым, возможно, прокладывает себе дорогу к трону. Рано или поздно трон
Священной Римской империи, который прочил среднему сыну еще отец,
освободится к Филипп может домогаться германской короны в качестве
пфальцграфа.
- Что ж, пусть будет так, я согласен, лишь бы сослужить вам службу, -
произнес он.
- Ах? Какой хороший у вас брат! - воскликнул Людовик X.
Он поднялся с кресла, намереваясь обнять Филиппа, но вдруг остановился,
завопил диким голосом:
- Нога! Нога! Вся онемела, отчаянные судороги, я не чувствую под собой
земли?
Ему показалось, что сатана уже ухватил его за лодыжку.
- Да полноте, брат, - успокоил его Филипп, - просто у вас затекла нога
и по ней бегают мурашки. Разотрите ее - и все пройдет.
- Ах, значит, вы думаете, что она просто затекла? - переспросил
Сварливый.
И он вышел из залы, ковыляя, как Эврар.
Вернувшись в свои покои, он узнал, что лекари высказались утвердительно
и что, если на то будет воля божия, он станет отцом в ноябре. Король
обрадовался доброй вести, но не так сильно, как того ожидали.
6. "БЕРУ ГРАФСТВО АМУА ПОД СВОЮ РУКУ"
На следующий день Филипп Пуатье отправился с визитом к теще, чтобы
объявить ей о своем скором отъезде. Графиня Маго жила теперь в новом замке
Конфлан, стоявшем на самом слиянии рек Сены и Марны - в Шарантоне.
При их разговоре присутствовала Беатриса д'Ирсон. Когда граф Пуатье
рассказал о допросе, учиненном колдуну, обе женщины обменялись быстрым
взглядом. Одна и та же мысль одновременно пришла им в голову. Приметы
пособника кардинала Гаэтани что-то слишком уж совпадали с приметами
человека, услугами которого пользовались они сами два года назад, когда
понадобилось отравить Гийома де Ногарэ.
"Просто невероятно, чтобы двух бывших тамплиеров звали одинаково и
чтобы оба были так сведущи в ворожбе. Смерть Ногарэ, надо полагать,
послужила Эврару надежной рекомендацией в глазах племянника папы
Бонифация. И бывший тамплиер, очевидно, решил и тут подработать! Ох,
скверное дело!.." - думала Маго.
- А каков этот Эврар... из себя? - осведомилась она.
- Худой, чернявый, вид у него полубезумный, и хромает к тому же, -
ответил Филипп.
Маго вопросительно взглянула на Беатрису, и та движением век
подтвердила слова графа Пуатье: "Да, тот самый". Графиня Артуа
почувствовала, что беда нависла над ее головой; Эврара этого непременно
подвергнут допросу с применением всех тех надежных орудий, которые
помогают вернуть человеку память. Если не приступили уже к делу сейчас. А
вдруг он заговорит... Конечно, в окружении Людовика X никто не станет
оплакивать Ногарэ. Но будут рады случаю затеять процесс против нее. И как
все это получится на руку милейшему Роберу. С лихорадочной быстротой она
начала строить один план за другим и сама видела всю их неосуществимость.
"Умертвить узника в недрах королевской тюрьмы - дело нелегкое... Да и кто
в этом поможет, если даже не поздно еще?.. Филипп, только один Филипп!
Нужно признаться ему во всем. Но как он сам к этому отнесется? А вдруг
откажет? Тогда конец..."
У Беатрисы тоже пересохло в горле.
- А его пытали? - спросила Маго.
- Еще не успели, - ответил Филипп, наклоняясь, чтобы поправить пряжку
на туфле, - и...
"Слава тебе господи, еще ничего не потеряно. Ну, а теперь головой в
омут!"
- Сын мой... - начала она.
- ...и очень жаль, - продолжал Филипп, все еще возясь с пряжкой, - ибо
теперь мы ничего больше не узнаем. Эврар повесился нынче ночью в темнице
Пти-Шатле. Должно быть, помутился разумом от страха перед заплечных дел
мастерами.
Он услышал два глубоких вздоха и, выпрямившись, удивленно поглядел на
своих собеседниц, которых почему-то растрогала судьба безвестного бродяги,
да еще столь гнусных нравов.
- Вы что-то хотели мне сказать, матушка, а я вас прервал.
Маго машинально прикоснулась через шелк платья к ладанке, которую
носила на груди.
- Я хотела сказать... что, бишь, я хотела вам сказать? - повторила
Маго. - Ах да, я хотела поговорить с вами о Жанне. Прежде всего скажите,
берете вы ее с собой или нет?
Ей удалось собраться с мыслями и заговорить обычным тоном. Но бог
мой!.. Сколько волнений!
- Нет, думаю, что в ее состоянии это вредно, - ответил Филипп, - я как
раз и хотел о ней поговорить с вами. Через три месяца она родит, и я не
хочу подвергать ее случайностям путешествия, да еще по скверным дорогам. А
мне ведь придется немало поездить.
Беатриса д'Ирсон тем временем ушла в мир воспоминаний. Ей
представлялась комнатушка за лавкой на улице Бурдоннэ; она вдыхала запах
воска, сала и свечей, ощущала прикосновение шершавых ладоней Эврара и
вновь переживала удивительное чувство, будто ею владеет сам дьявол.
- Почему вы улыбаетесь, Беатриса? - вдруг спросил граф Пуатье.
- Да так, нипочему, ваше высочество... вернее, потому, что мне приятно
вас видеть и слышать.
- Мне хотелось бы, чтобы в мое отсутствие, - продолжал Филипп, - Жанна
жила здесь, при вас. Вы сумеете окружить ее заботой и будете ей надежной
защитой. Откровенно говоря, я побаиваюсь козней нашего кузена Робера, а
вам известно, что если он не может расправиться с мужчинами, то ополчается
на женщин.
- Из ваших слов, сынок, можно заключить, что вы причисляете меня к
особам мужского пола. Если это комплимент, то он не так уж мне неприятен.
- Еще бы не комплимент! - подтвердил Филипп.
- Вы рассчитываете все-таки вернуться к родам Жанны? - спросила Маго.
- От души этого хочу и, конечно, постараюсь вернуться, но не ручаюсь,
ибо этот конклав представляется мне таким запутанным мотком, что за неделю
его не распутаешь.
- Ах, до чего же я тревожусь, что вы уезжаете так далеко и так надолго,
Филипп, ибо мои враги, без сомнения, воспользуются вашей отлучкой и
навредят мне в Артуа.
- То-то и хорошо, сошлитесь на мое отсутствие и не идите ни на какие
уступки, - посоветовал Филипп на прощание.
Через два дня граф Пуатье отбыл на юг, а Жанна переселилась к матери в
замок Конфлан.
Как и предвидела Маго, положение в графстве Артуа сразу же стало
угрожающим. Наступили теплые деньки, и баронам захотелось встряхнуться.
Следуя указаниям, которые поступали от Робера, и зная, что Маго отныне не
имеет при дворе поддержки, они решили сами управлять провинцией и
управляли из рук вон плохо. Состояние анархии пришлось им по душе, и нужно
было опасаться, как бы зараза не перекинулась на соседние провинции.
Людовик X, снова перебравшись в свою венсеннскую резиденцию, решил
покончить с этим злом раз и навсегда. К тому же побуждал его казначей, ибо
налоги из Артуа вообще перестали поступать. Маго уверяла, что ее лично
поставили в такое положение, при котором налогов не соберешь, и бароны
твердили то же самое. Лишь в этом вопросе враждующие стороны проявляли
трогательное единодушие.
- Хватит с меня всех этих многолюдных Советов, этих переговоров с
представителями, где все бессовестно лгут друг другу, а дело не движется,
- изрек Людовик X. - На сей раз я проведу беседу с глазу на глаз и сумею
привести графиню Маго к повиновению.
Весть о заговоре Гаэтани, конечно, подействовала на короля, но действие
это оказалось недолгим.
В последующие недели после признания бывшего тамплиера Людовик X
чувствовал себя здоровее, чем когда бы то ни было. Его перестали даже
донимать боли в желудке, хотя он был издавна им подвержен; постная пища,
которую посоветовала королю благочестивая Клеменция, пошла ему на пользу.
Из этого он заключил, что ворожба не удалась. Тем не менее
предосторожности ради он по нескольку раз в неделю принимал святое
причастие.
Он окружил королеву не только самыми прославленными во всей Франции
повивальными бабками, но также и святыми угодниками, могущими оказаться ей
полезными, в числе коих были святой Лев, святой Норбер, святая Колетта,
святая Юлиана, святая Маргарита, а также святая Фелиция - последняя за то,
что производила на свет божий чад только мужеска пола. Каждый день
прибывали все новые реликвии, королевская часовня ломилась от берцовых
костей и коренных зубов. Надежда иметь потомство - причем на сей раз можно
было с уверенностью сказать, что родителем является именно сам Людовик, -
подействовала на короля поистине благотворно. Клеменция, которой он был
обязан будущим отцовством, сумела довершить это чудо. Сделать короля умнее
она не могла - ибо есть пределы и чуду! - но зато сумела превратить
Людовика в нормального человека; будь у короля более умелые советники, он,
кто знает, мог бы со временем стать вполне сносным правителем.
В день, когда ко двору была приглашена графиня Маго, Людовик был
гораздо спокойнее, любезнее, чем обычно, не так внутренне скован. От
Шарантона до Венсенна было рукой подать. Желая сделать беседу более
интимной, король принял Маго в покоях Клеменции. Та, по обыкновению,
сидела за вышиванием. Словом, свидание состоялось в домашней обстановке.
Да и сам Людовик был настроен весьма миролюбиво.
- Скрепите для формы мое решение, кузина, - начал он, - коль скоро мы
можем добиться мира только этой ценой. А там поглядим! В конце концов, эти
пресловутые обычаи Людовика Святого не так уж точно установлены и вы
всегда сумеете отобрать те привилегии, которые дали сами, так, чтобы
правая рука не знала, что творит левая. Точно так же поступил я с жителями
Шампани, когда граф Шампаньский и сир Сен-Фаль добивались у меня хартии.
Мы добавили к ней всего одну фразу: "За исключением тех случаев, когда
может быть нанесен ущерб нашему королевскому величию", и теперь в любом
спорном случае на сцену выступает "наше королевское величие"!
С этими словами он дружелюбно протянул гостье кубок, наполненный драже,
которое он грыз не переставая во время разговора.
- Уж не ваш ли брат Филипп изобрел такой искусный ход? - осведомилась
Маго.
- Да, да, Филипп, как раз он и уточнил этот пункт. но придумал я, а он
только подхватил мою мысль.
- Примите во внимание, государь кузен мой, этот случай не имеет ко мне
прямого отношения, - спокойно проговорила Маго. - У меня нет королевского
величия, я пользуюсь властью, но не королевской.
- Ну и что ж такого? Все равно напишите "королевское величие",
поскольку над вами стою я, король. Если возникнут какие-нибудь спорные
вопросы, я их буду решать.
Маго взяла из кубка пригоршню драже, поскольку никакого другого
угощения не имелось.
- Хороши, ох, хороши, - пробормотала она с набитым ртом, стараясь
выиграть время. - Не особенно-то я охоча до сладостей, и, однако, прямо
скажу - хороши.
- Моя возлюбленная супруга Клеменция знает, что я их грызу с утра до
вечера, и сама следит за тем, чтобы в ее покоях всегда стояли сладости, -
пояснил Людовик, поворачиваясь к королеве с видом супруга, желающего
показать, что все его прихоти немедленно приводятся в исполнение.
Клеменция подняла глаза от вышивки и подарила Людовика ласковой
улыбкой.
- Ну что же, кузина, - продолжал Людовик, - подпишете вы или нет?
Маго усердно сосала миндалину в сахаре.
- Нет, государь кузен мой, нет, не могу я подписать это соглашение, -
произнесла она. - Ибо ныне мы имеем в вашем лице доброго правителя; не
сомневаюсь, что вы действуете, повинуясь голосу тех чувств, о коих
говорили, и во всех случаях обратите мне на пользу приписку о "королевском
величии". Но вы не вечно будете жить, а я тем паче. После вас могут прийти
- дай бог, чтобы подольше не приходили! - добавила она, осеняя себя
крестным знамением, - другие короли, и они не будут судить столь
справедливо. А я обязана думать о моих наследниках и не могу поэтому
ставить их в зависимость от королевской милости сверх того, что требует
наш долг подданных.
Как ни смягчала Маго свой ответ, он прозвучал категорическим отказом.
Людовик, который заранее уверил близких людей, что он доведет дело с
графиней Маго до желаемого конца - и не с помощью торжественных аудиенций,
а применив свою личную дипломатию, - сразу же потерял терпение. Ведь
графиня затрагивала его королевское тщеславие. Он вскочил и зашагал по
комнате, натыкаясь на мебель, повысил было голос, но, поймав взгляд
Клеменции, остановился, покраснел и постарался вновь придать себе
королевскую осанку.
В словесной игре Маго легко одерживала верх над королем, тут он был
бессилен.
- Вы только поставьте себя на мое место, кузен, - продолжала графиня. -
Вот сейчас у вас будет наследник: согласились бы вы передать ему урезанную
власть?
- Конечно, мадам, я не оставлю ему урезанной власти и не хочу, чтобы он
вспоминал обо мне как о слабовольном отце. В конце концов, не слишком ли
вы упорствуете! И коль скоро вы продолжаете выказывать мне неповиновение,
беру Артуа под свою руку! И хватит об этом! Можете сколько угодно
засучивать рукава, этим меня не напугаешь. Отныне ваше графство будет
управляться от моего имени через посредство одного из сеньоров, которого я
сам назначу. Что касается вас, вам запрещено удаляться больше чем на два
лье от того места, которое я вам назначил для жительства. И не вздумайте
появляться здесь, ибо никакой приятности не вижу во встречах с вами.
Идите!
Удар был ошеломительный. Маго никак не ожидала подобного обращения.
Сварливый и в самом деле переменился.
Пришла беда - отворяй ворота. Маго предложили покинуть королевские
покои так неожиданно, что она ушла, унося в руке конфету, которую не
успела съесть. Машинально она положила ее в рот и начала грызть с таким
ожесточением, что сломала себе зуб.
В течение недели графиня Маго металась в своем замке Конфлан, как
пантера в клетке. Крупным мужским шагом мерила она жилые покои, выходившие
окнами на Сену, бродила по главному двору, окруженному галереями, откуда
сквозь листву Венсеннского леса видны были флюгера королевского замка. Ее
гнев не знал пределов, особенно когда 15 мая ей стало известно, что
Людовик X во исполнение своих предначертаний назначил правителем Артуа
маршала Шампани Юга де Конфлана. В выборе нового правителя, чье имя
совпадало с названием ее замка, Маго видела прямую насмешку, более того,
кровное оскорбление.
- Конфлан! Конфлан! - твердила она. - Меня заточили в Конфлане и
правителем назначили Конфлана, а все для того, чтобы лишить меня моего
достояния.
Да и сломанный зуб мучил ее непрерывно - на десне образовался нарыв. То
и дело Маго касалась языком больного места, хотя знала, что прикосновением
лишь разбередит боль. Приближенным графини не стало житья: на них она
изливала свою ярость.
Маго закатила пощечину мэтру Ренье, помощнику регента в ее часовне, за
то, что он-де пел фальшиво. Карлик Жанно-дурачок, издали завидев ее,
спешил забиться в темный угол; она обрушилась даже на Тьерри д'Ирсона,
которого обвиняла в том, что он и его многочисленная родня - причина всех
ее бед; упрекала даже свою дочь Жанну - зачем не сумела удержать мужа и
отпустила его носиться по конклавам.
- Очень нужен нам этот папа, когда нас вот-вот разорят! - вопила она. -
Папа небось нам графства Артуа не вернет.
Потом пришла очередь Беатрисы.
- А ты тоже хороша, ничем помочь не можешь! Только и знаешь, что
покупать на мои деньги платье за платьем и вертеть задом перед первым
попавшимся кобелем! Неужели нет у тебя никакого верного средства?
- А разве, мадам, сухая гвоздика, которую я достала, не принесла вам
облегчения? - кротко осведомилась Беатриса.
- Да разве о зубе сейчас речь! Необходимо выдрать зуб покрупнее - и ты
знаешь, как он зовется. Эх, когда дело касается какого-нибудь приворотного
зелья, ты бегаешь, суетишься, находишь ворожей! А когда надо оказать
настоящую услугу, так ты...
- Вы неправы, мадам, слишком скоро вы забыли, что с моей помощью вы
обкурили Ногарэ и я рисковала ради вас головой.
- Забыла, забыла! Ногарэ просто мелкая сошка...
Графиню Маго отнюдь не страшили преступные замыслы, но она не любила,
когда ее принуждали говорить о них. Беатриса же, изучившая свою
покровительницу, заводила такие разговоры из чистого коварства.
- Неужто правда, мадам? - переспросила она, взглянув на графиню сквозь
сомкнувшиеся длинные черные ресницы. - Значит, вы желаете, чтобы смерть
поднялась повыше?
- А о чем же я, по-твоему, думаю всю эту неделю, дурья твоя голова? Что
мне прикажешь делать, как не молить господа с утра до вечера и с вечера до
утра, чтобы Людовик сломал себе шею, упав с лошади, или подавился сухим
орехом?!
- Возможно, мадам, существуют средства, действующие быстрее.
- Раз ты такая искусница, попробуй достань их. Не беспокойся, королю
так или иначе не дожить до преклонных лет; достаточно послушать, как он
надрывается в кашле. Но мне нужно, чтобы он сейчас сдох, немедля... Не
успокоюсь, пока не провожу его в Сен-Дени.
- Тогда, возможно, его высочество Пуатье станет регентом...
- Ну конечно...
- И вернет вам Артуа.
- Ну конечно! Ты меня, милочка, с полуслова понимаешь, но ты понимаешь
также, что все это не так-то легко. Да если бы кто-нибудь подсказал мне
надежное средство, я, поверь, не поскупилась бы на золото.
- Изабелла де Ферьенн знает достаточно хороших средств, которые могут
принести человеку вечный покой.
- Опять магия, воск и заклинания! На Людовика уже насылали порчу, а
посмотри-ка на него? Ей-богу, похоже, что он в сговоре с дьяволом.
Беатриса задумалась.
- Если он сам в сговоре с дьяволом, то, возможно, не такой уж великий
грех отправить его в преисподнюю, предложив соответствующее угощение.
- Да как ты за дело возьмешься? Пойдешь к нему и скажешь: "Ваша кузина
Маго, которая вас так обожает, прислала вам вкусный пирог!" Так он сразу
тебе и начнет лопать... Да было бы тебе известно, что с нынешней зимы он
чего-то перепугался и теперь каждое кушанье велит по три раза пробовать, и
из печи до стола блюда несут под охраной двух вооруженных конюших. Он
столь же труслив, сколь и злобен. Не беспокойся, я постараюсь все
разузнать.
Беатриса смотрела куда-то в угол, поглаживая шею кончиками пальцев.
- Мне говорили, что он часто причащается, а принимая святое причастие,
не заботятся о предосторожностях...
- Неужели, по-твоему, я об этом не подумала? Да это само собой в голову
приходит! - отрезала Маго. - Но во-первых, за капелланом зорко следят, а
во-вторых, Матье де Три, королевский камергер, носит ключ от
дарохранительницы у себя в суме. Как же ты к нему подступишься?
- Не знаю еще, - призналась Беатриса. - Суму носят на поясе. Но это
было бы слишком рискованно...
- Если мы, деточка, собираемся наносить удар, то уж будем бить метко и
так, чтобы никто не догадался, кто ударил... или пусть узнают, но когда
уже будет поздно, - добавила Маго, подняв руку к потолку.
Обе сидели с минуту в раздумье.
- Вы как-то жаловались, что олени губят ваши леса, объедая молодые
деревца, - вдруг произнесла Беатриса. - Я не вижу в том худа, если мы
попросим у Изабеллы де Ферьенн хорошего яда и охотники на оленей будут
обмакивать в него свои стрелы. А король любит полакомиться дичиной.
- Конечно, и весь двор перемрет! Я-то ничем не рискую, меня-то небось
не приглашают... Я же тебе твержу: каждое блюдо пробуют слуги и, кроме
того, подносят к пище рог единорога. Сразу же обнаружат, откуда, из какого
леса доставлена оленина. Словом, иметь яд - одно дело, а вот пустить его в
ход - другое. Все же закажи яду, который действует быстро и не оставляет
следов. Кстати, Беатриса, помнишь мою пелерину из пестрой ткани, в которой
я ездила на коронование, она, кажется, нравится тебе, верно? Нравится?
Значит, считай, что она твоя.
- О мадам, какая же у вас добрая душа! - воскликнула Беатриса, кидаясь
на шею Маго.
- Осторожнее, зуб! - охнула графиня, хватаясь за щеку. - А знаешь, как
я его сломала? Этим проклятым драже, которым Людовик меня угощал...
Она вдруг замолкла, и серые глаза зловеще блеснули из-под густых
бровей.
- Драже, - прошептала она. - Пожалуй! А ну-ка, Беатриса, вели
приготовить яд, только не забудь сказать, что мы будем травить оленей. Так
или иначе, а зелье зря не пропадет.
7. В ОТСУТСТВИЕ КОРОЛЯ
В один прекрасный день, когда король отправился на соколиную охоту,
королеве Клеменции доложили о прибытии ее невестки Жанны. Запрет,
наложенный на Маго, не распространялся на ее дочь; королева и графиня
Пуатье часто виделись, и Жанна пользовалась любым предлогом, дабы выказать
своей августейшей невестке благодарность за то, что та добилась для нее
милости. Со своей стороны Клеменция чувствовала, что ее с графиней
связывает особая нежность, какую нередко испытывают люди в отношении тех,
кому они сотворили добро.
Если было такое мгновение, когда королева поддалась чувству зависти
или, вернее, ощутила несправедливость судьбы, узнав, что Жанна в тягости,
то с тех пор, как она сама оказалась в таком же положении, это мимолетное
чувство исчезло. Более того, беременность, казалось, еще более сблизила
невесток. Они подолгу обсуждали, как лучше соблюдать советы лекарей и
бабок, беседовали о том, как надлежит себя вести. И Жанна, которая до
заточения произвела на свет двух дочерей. охотно делилась с Клеменцией
своим опытом.
Можно было только восхищаться изяществом, с каким графиня Пуатье носила
свою семимесячную беременность. Она вошла к королеве, высоко держа голову,
обычной своей твердой походкой, пленяя взор свежестью красок и гармонией
движений. Юбка мерно колыхалась вокруг ее пополневшего стана.
Королева поднялась навстречу гостье, но приветливая улыбка, тронувшая
было ее губы, вдруг исчезла, когда она заметила, что Жанна Пуатье явилась
не одна: вслед за ней шествовала графиня Маго.
- Государыня, моя сестра, - произнесла Жанна, - я хочу попросить у вас
разрешения показать матушке новые превосходные гобелены, которыми заново
перегородили вашу опочивальню.
- И верно, дочка мне все уши прожужжала вашими коврами, нельзя ли и мне
полюбоваться... - подхватила Маго. - Вы же знаете, что в подобных изделиях
я кое-что смыслю.
Клеменция смутилась. Ей не хотелось идти против воли супруга,
запретившего графине Маго появляться при дворе, но, с другой стороны, было
не совсем удобно отказать, поскольку Маго уже здесь и стоит, укрывшись
животом своей дочери, словно щитом. "Раз она пришла, значит, были к тому
серьезные причины, - подумала Клеменция. - Возможно, она решила пойти на
полюбовную сделку и ищет способ вернуть милость короля, не унизив своей
гордыни. Осмотр гобеленов - это, конечно, лишь предлог".
Итак, Клеменция решила сделать вид, что верит этому предлогу, и провела
обеих посетительниц в свою опочивальню, недавно отделанную заново.
Здесь гобелены не просто украшали стены, они спускались также прямо с
потолка, деля просторные апартаменты на несколько маленьких уютных горниц,
которые легче было натопить и куда владыки могли укрыться от своей свиты и
свободно разговаривать, не боясь нескромных ушей. Так вожди кочевников
разбивали свои шатры посреди жилого дома.
Гобелены, висевшие в опочивальне Клеменции, изображали охотничьи сцены:
на фоне заморского пейзажа, под сенью апельсиновых деревьев беспечно
резвилось с десяток миниатюрных львов, а птицы, сверкая слишком ярким,
невиданным, диковинно-сказочным оперением, порхали среди цветов. Охотники
с их смертоносным оружием были заметны лишь в уголке пейзажа, казалось,
мастер с умыслом полускрыл их листвой, как бы стыдясь выставлять напоказ
кровожадные инстинкты человека.
- Что за прелесть! - ахнула Маго. - Никогда еще мне не приходилось
видеть столь благородную ткань, столь прекрасно выделанную.
Она приблизилась, пощупала гобелен, поласкала его ладонью.
- Посмотри-ка, Жанна, - продолжала она, - до чего узелки ровные и
мелкие, посмотри, как красиво выделяются на пестром фоне эти синие
цветочки... А красные нити, которыми вышиты крылья попугаев! Нет,
ковроткачество действительно великое искусство.
Клеменция не без удивления наблюдала за гостьей. Серые глаза Маго
блестели от удовольствия, рука ее ласково касалась ковра; слегка склонив
голову, она любовалась изяществом линий, игрой красок. Эта странная
женщина, решительная, как воин, хитрая, как монах, неукротимая в своих
аппетитах и в своей ненависти, забыв все на свете и, видимо, утратив на
минуту свой боевой пыл, поддалась волшебству искусных мастеров. Она и в
самом деле считалась по части ковров лучшим знатоком во всем королевстве.
- Чудесный подбор, кузина, - произнесла она, - от души вас поздравляю.
Эти гобелены самой скверной стене придадут праздничный вид. Хоть гобелены
пошли от наших аррасцев, но на этих, признаюсь, тона горячее, просто глазу
отрада! Просто поют! Большие искусники потрудились для вас.
- Это гобеленщики моего родного края, - пояснила Клеменция, - однако,
должна признаться, родом они из ваших краев, во всяком случае главные
мастера. Впрочем, эти люди странствуют повсюду. Бабушка, которая прислала
мне эти ковры, чтобы возместить свадебные подарки, погибшие во время бури,
направила мне также и сновальщиков. Временно я их поселила здесь
поблизости, и сейчас они работают на меня и для двора. Но если вам или
Жанне угодно будет их занять, смело располагайте ими. Закажите им любое
изображение по вашему выбору, у них золотые руки.
- Что ж, решено, кузина, охотно соглашаюсь, - сказала Маго. - Очень
хотелось бы украсить хоть немножко свое жилье, которое мне ужасно
прискучило... И поскольку мессир де Конфлан распоряжается теперь моими
аррасскими сновальщиками, король, надеюсь, не разгневается, если я возьму
ваших неаполитанцев на время под свою руку.
Намек сопровождался тонкой улыбкой, и Клеменция понимающе улыбнулась.
Их с графиней Артуа, как двух союзниц, вдруг связала эта общность вкусов,
любовь к роскоши и предметам искусства.
Пока королева Клеменция показывала Жанне стенные гобелены, Маго
откинула ковер, отделявший королевское ложе, возле которого она успела
приметить кубок с драже.
- А королю тоже полюбились гобелены? - спросила она Клеменцию.
- Нет, в опочивальне Людовика пока еще нет ковров. Да надо сказать, он
редко там ночует.
Она запнулась и слегка покраснела, смущенная этим невольным признанием.
- Что свидетельствует о том удовольствии, которое он испытывает в вашем
обществе, кузина, - игриво заметила Маго. - Впрочем, какой мужчина не
оценил бы такую совершенную красоту.
- Я поначалу боялась, - продолжала Клеменция, и, как все чистые сердцем
люди, она спокойно говорила о самом задушевном, - боялась, как бы Людовик
не отдалился от меня, раз я в тягости. И вот нисколько. Правда, наши ночи
теперь безгрешны.
- Я рада, очень рада, - отозвалась Маго. - Он по-прежнему спит с вами,
что за славный человек!.. Мой-то покойник, царствие ему небесное, не был
на это способен. И хороший же у вас супруг!
С этими словами Маго приблизилась к столику, стоявшему у изголовья
кровати.
- Разрешите? - спросила она Клеменцию, указывая на кубок. - А знаете,
кузина, ведь это вы пристрастили меня к драже.
Невзирая на мучительную боль в зубе, которая до сих пор никак не желала
проходить, Маго взяла конфетку и мужественно стала грызть ее здоровыми
зубами.
- Ой, мне попалась горькая миндалина, - воскликнула она. - Попробую
другую.
Повернувшись спиной к королеве и Жанне Пуатье, стоявшим шагах в пяти от
нее, Маго вытащила из сумы драже, изготовленное у них на дому, и положила
его в кубок.
"Поди отличи одно от другого, - подумала она, - а если оно покажется
ему чуточку горьковатым, он подумает, что это из-за миндалины".
Маго подошла к Клеменции.
- А ну. Жанна, - заговорила она, - скажите теперь государыне, вашей
невестке, что у вас на сердце и что вам не терпелось ей сообщить.
- Ах да, сестрица, - с запинкой произнесла Жанна, - я хочу поверить вам
свое горе.
"Вот оно что, - подумала Клеменция, - сейчас я узнаю, зачем они
пришли".
- Дело в том, что супруг мой сейчас далеко отсюда, - продолжала Жанна,
- и его отсутствие тревожит мою душу. Не могли бы вы добиться от короля,
чтобы он разрешил Филиппу вернуться, когда мне придет время родить?.. В
такие минуты хочется, чтобы муж был при тебе. Возможно, это просто
слабость, но, когда чувствуешь и знаешь, что отец твоего ребенка
поблизости, как-то меньше страшишься боли. Вы в свое время сами изведаете
это чувство, сестрица.
Маго поостереглась посвятить Жанну в свои замыслы, но воспользовалась
дочерью, дабы осуществить свой план... "Если дело удастся, - думала она, -
Филиппу следует возвратиться в Париж как можно скорее, ведь ему быть
регентом".
Просьба Жанны не могла не тронуть Клеменцию. Она боялась, что речь
пойдет об Артуа, и теперь почувствовала облегчение. Только это? Ну что ж,
вот и представился случай сделать еще одно доброе дело. Конечно, она
приложит все силы, чтобы удовлетворить просьбу Жанны.
Жанна облобызала ей обе руки, и Маго, последовавшая примеру дочери,
воскликнула:
- Ах, какая же вы добрая! Недаром я твержу Жанне, что нет у нее иной
заступницы, кроме вас!
Вслед за тем гостьи распрощались. Маго, по-видимому, не имела охоты
особенно затягивать свое пребывание во дворце.
Выйдя из Венсенна и направляясь к Конфлану, она думала: "Ну, дело
сделано... Теперь остается только ждать... На какой день ему попадется
именно наше драже? А вдруг Клеменция?.. Впрочем, нет, она не охотница до
сладкого, разве что ей захочется - каких только прихотей у беременных не
бывает - съесть конфетку, и вдруг она вытащит именно нашу! И то ладно!
Нелегко ведь потерять разом жену и ребенка. Да еще его обвинят в убийстве
второй супруги; единожды согрешив..."
- Почему вы молчите, маменька? - удивленно спросила Жанна. - Нас так
мило встретили. Или вы чем недовольны?
- Нет, доченька, ничуть, - ответила Маго. - Все окончилось вполне
удачно.
8. МОНАХ УМЕР
То самое событие, которое при французском дворе наполняло радостью
сердца королевы и графини Пуатье, принесло горести и бедствия маленькому
замку, отстоявшему на десять лье от Парижа.
Вот уже несколько недель, как Мари де Крессэ ходила с печальным и
тоскливым видом, еле отвечая на обращенные к ней вопросы. Ее огромные
синие глаза стали еще больше от залегшей вокруг них зловещей синевы; под
прозрачной кожей виска лихорадочно пульсировала жилка. В каждом ее жесте
чувствовалась растерянность.
- Помните, ее в прошлом году одолевала слабость, уж не повторился ли
недуг? - тревожился брат Пьер де Крессэ.
- Да нет, ничуть она не похудела, - успокаивала сына мадам Элиабель. -
Любовное нетерпение, вот где ее недуг; думаю, что этот Гуччо чересчур
вскружил ей голову. Самое время выдавать ее замуж.
Но их кузен Сен-Венан, предупрежденный о матримониальных планах Крессэ,
сообщил в ответ, что сейчас он слишком занят - сражается в Артуа вместе со
своими сторонниками, но, как только наступит мир, обещает подумать над их
предложением.
- Он, должно быть, узнал, в каком состоянии наши дела, - твердил Пьер.
- Вот увидите, матушка, вот увидите, мы еще пожалеем о том, что прогнали
Гуччо.
Время от времени молодой ломбардец наезжал в замок, где его для
видимости встречали, как и в прежние времена, с распростертыми объятиями.
Долг в триста ливров оставался долгом, да еще сверх того набегали
проценты. С другой стороны, не миновали голодные времена, и люди заметили,
что в банкирском отделении Нофля только тогда бывают съестные припасы,
когда за ними приходит сама Мари. Жан де Крессэ дворянской чести ради
потребовал от Гуччо счет за припасы, доставленные в течение года с лишним,
но, получив счет, забыл по нему уплатить. И мадам Элиабель по-прежнему
отпускала дочку раз в неделю в Нофль, но стала теперь посылать с ней
служанку и строго рассчитывала каждую минуту.
Таким образом, тайно обвенчанные супруги виделись редко. Но молоденькая
служанка не осталась равнодушной к щедротам Гуччо, да и Рикар, главный
приказчик, пришелся ей по душе. В мечтах она уже видела себя горожанкой и
поэтому охотно ждала Мари в нижней горнице среди сундуков и счетных книг,
прислушиваясь к мелодичному звяканью серебра, бросаемого на весы, меж тем
как верхняя горница становилась приютом мимолетного блаженства.
Эти минуты украденного счастья вопреки строгому надзору семейства де
Крессэ и всем запретам мира были светозарными островками в странной жизни
этой четы, которая едва ли провела вместе полсуток за все это время. Гуччо
и Мари в течение недели жили воспоминаниями об этих минутах; очарование
первой брачной ночи все еще не проходило. Однако во время последних встреч
Гуччо почувствовал, что Мари изменилась. И он тоже, как и мадам Элиабель,
заметил странный взгляд своей юной супруги, и тени, залегшие под ее
глазами, и маленькую синюю жилку на виске, к которой он с умилением
прикасался губами.
Он приписывал перемену тому, что Мари мучилась фальшью их положения.
Счастье, отсчитываемое по капле и вынужденное скрывать себя под лохмотьями
лжи, со временем превращается в муку. "Но ведь она сама не хочет нарушить
молчания, - твердил он про себя. - Уверяет, что семья ни за что не
признает нашего брака и возбудит против меня преследования. Да и дядюшка
мой придерживается того же мнения. Уж не знаю, как нам тогда и быть".
- Что вас тревожит, любимая моя? - спросил Гуччо в третий день нюня. -
При каждой нашей встрече вы становитесь все печальнее. Чего вы боитесь? Вы
же знаете, что я поселился здесь, дабы защитить вас от любой беды.
Под окошком буйно цвели вишни, щебетали птицы, жужжали осы. Мари
обернулась и подняла на Гуччо мокрые от слез глаза.
- От того, что со мной случилось, мой любимый, даже вы не можете меня
защитить, - произнесла она.
- Но что же произошло?
- Ничего, кроме того, что по милости божьей должно было произойти от
вас, - кротко ответила Мари, потупив голову.
Гуччо не терпелось убедиться, правильно ли он понял ее слова.
- Ребенок? - прошептал он.
- Я боялась вам в том признаться. Боялась, что вы станете меня меньше
любить.
Несколько секунд Гуччо сидел молча, он не смог произнести ни слова, ибо
ни одно слово не шло ему на ум; затем он взял в ладони лицо Мари и, силой
приподняв ее голову, заставил взглянуть себе в глаза.
Как у большинства людей, подверженных безумствам страсти, один глаз у
Мари был чуть больше другого; этот почти незаметный недостаток, отнюдь не
портивший ее прекрасное лицо, становился заметнее в минуты душевного
волнения и придавал ей еще более трогательный вид.
- Разве вы не рады, Мари? - спросил Гуччо.
- О, конечно, рада, если вы тоже рады.
- Но, Мари, это же счастье, верх счастья! - воскликнул он. - Теперь наш
брак должен быть оглашен. На сей раз ваше семейство вынуждено будет
согласиться. Ребенок! Ребенок! Но это же чудо!
И он оглядел ее всю с головы до ног восхищенным взором, удивляясь, что
с ним и с ней могла произойти, казалось бы, такая простая вещь. Он
почувствовал себя настоящим мужчиной, он почувствовал себя очень сильным.
Еще немного - и он высунулся бы из окошка и прокричал всему городку о
своем счастье.
Что бы ни случалось с юным ломбардцем, он в каждом событии видел прежде
всего светлые стороны и прекрасный повод для ликования. Он тайком
обвенчался с девушкой из дворянского рода и теперь скоро будет отцом!
Только назавтра он замечал, к каким печальным последствиям может привести
столь обрадовавшее его вчера событие!
С нижнего этажа донесся голос служанки.
- Что же мне делать? Что мне делать? - произнесла Мари. - Я ни за что
на свете не осмелюсь признаться матери.
- Тогда я сам ей все скажу, - ответил Гуччо.
- Подождите еще неделю.
Гуччо помог Мари сойти с узкой деревянной лестницы, поддерживая ее под
руку на ступеньках, как будто она стала какой-то удивительно хрупкой, а он
обязан оберегать каждый ее шаг.
- Но мне вовсе не трудно, - твердила Мари.
Он и сам почувствовал, что поведение его нелепо, и громко расхохотался
счастливым смехом. Потом обнял ее, и они обменялись таким долгим поцелуем,
что у Мари захватило дух.
- Мне пора идти, пора идти, - шептала она.
Но радость Гуччо передалась ей, и она почувствовала себя сильнее. Хотя
ровно ничего не изменилось. Мари, однако, приободрилась, просто потому что
...
