Томас Мор. Эпиграммы
страница №3
... Столь хорошо написавший бегущего зайца пусть зайцемСтанет, и сам на бегу пусть-ка он смотрит назад.
168. НА ТОГО ЖЕ
Заяц написан с собакой, но так, что никто и не скажет,
Кто из них заяц, а кто мог бы собакою быть.
Где научился художник тому, что нехватку искусства
Он, о хитрец, возместил разумом дивным своим.
Чтобы был ясен предмет и ушло далеко заблужденье,
Надписи только внизу сделал он: заяц и пес.
169. О ТИНДАРЕ
Тиндар когда целовал очень видную девушку с носом
Слишком большим, захотел быть он насмешником с ней.
"Тщетно к твоим, - говорит он, - мои устремляются губы,
Нос твой, увы, далеко их разобщает собой".
Тотчас она покраснела, пылая в молчании гневом,
И не задета совсем острой остротой его;
"Нос мой, - сказала, - твои поцелуи к устам не пускает, -
Там, где отсутствует он, можешь себя показать".
170. НА ГЕРМАНА БРИКСИЯ, ПИШУЩЕГО ЛОЖЬ О "КОРДЕЛЬЕРЕ",
КОРАБЛЕ ФРАНЦУЗОВ, И О ГЕРВЕЕ, ЕГО КАПИТАНЕ
Ты, прославляя Гервея, свои же стихи порицаешь:
Плохи писанья твои - верят же верным делам.
И на историю, Герман, в своей ты сослался поэме,
Но не на истину, - здесь разницу видит любой.
Разве в хуле и хвале не пристрастны истории часто?
Кто же поверит, скажи, этим историям всем?
Да ведь и сам твой Гервей по причине твоих восхвалений,
Право, доверье к себе мог растерять до конца.
171. НА НЕГО ЖЕ, О ТОМ ЖЕ ГЕРВЕЕ И О ТОМ ЖЕ КОРАБЛЕ,
КОТОРЫЙ В МОРСКОМ СРАЖЕНИИ СТАЛ ЖЕРТВОЙ ОГНЯ
Что незаслуженно Бриксий хвалою Гервея прославил,
Что капитана врагов чести обманом лишил,
Что о судне "Кордельере" он тысячу выдумок создал
В песне своей, вопреки делу, как было оно, -
Этому я не дивлюсь и считаю - не с умыслом злостным
В рвении ложь написал, что пожелал написать.
Тот же, кто мог бы поэту правдиво о судне поведать,
К нам ни единый теперь не возвратится сюда.
Тот лишь один (чтобы знать достовернее все) и достоин
Молвить, кто сам и тогда был на самом корабле.
172. СТИХИ, ИЗВЛЕЧЕННЫЕ ИЗ "КОРДЕЛЬЕРА" БРИКСИЯ,
ПО ПОВОДУ КОТОРЫХ ШУТЯТ НЕКОТОРЫЕ СЛЕДУЮЩИЕ ЭПИГРАММЫ
Вот окружают британцы и справа, и слева Гервея,
Тучею стрелы летят, словно градины в зимнюю пору,
В голову все устремляясь Гервея; герой же без страха
Их, отражая щитом, обращает на полчища вражьи.
173. ДАЛЕЕ О ТОМ ЖЕ "КОРДЕЛЬЕРЕ"
Спутников сам вдохновляет Гервей и сам наступает,
Он среди первых, храбрец, на врагов устремляется мощным
Натиском. Бьет их насквозь, пронизав виски их стрелою,
Этому ребра мечом протыкает, тому он вскрывает
Чрево. Тем голову с плеч он сшибает секирой двуострой.
Этим - бока, этим плечи он острым копьем пробивает.
174. ЭПИГРАММА МОРА,
ШУТЯЩАЯ ПО ПОВОДУ ПРИВЕДЕННЫХ СТИХОВ
Этих Гервей поражает, виски их пронзивши стрелою,
Чрево и ребра мечом он протыкает тому,
Этим же головы с плеч он сшибает секирой двуострой,
Тем пробивает насквозь плечи копьем и бока,
Далее то, что щитом от врага летящие стрелы
Неустрашимо к врагам он отметает назад, -
Все это непостижимо: один столько стрел отражает,
Тот, кто другою рукой держит увесистый щит!
В брани подобной храбрец в споре явном с самою природой.
Думаю, что у тебя нечто упущено здесь.
Ибо когда ты явил величайшего духом Гервея,
Стрелами кто четырьмя разом разит и щитом, -
Вырвалось это случайно, но должен был раньше читатель
Знать, что в сраженьи тогда был пятируким Гервей.
175. ДРУГАЯ О НЕМ ЖЕ
Диву даешься, как мог щит, секиру двуострую, стрелы,
Меч и копье, - все схватив, ими сражаться Гервей.
Вооружил он десницу ужасной секирой двуострой,
В грозную левую был меч его вложен тогда.
Вот и стрела, а за нею пусть он нам покажет, какое
Доблестно (зубы сомкнув) держит во рту острие.
Но так как тучею стрелы летят, словно в зимнюю пору
Град, то на голову свой прямо он щит взгромоздил.
Твердости сей головы и дракон уступил бы, Келено
Когтем, а бивнями слон вовсе не равен ему.
Новое чудище, значит, навстречу врагам выбегает,
Страшным оскалом грозя и угрожая рукой.
176. ЗДЕСЬ ПЕРВЫЙ СТИХ ПРИНАДЛЕЖИТ БРИКСИЮ,
В КОТОРОМ ОН ГЕРВЕЯ, УЖЕ ИДУЩЕГО НА СМЕРТЬ,
ЗАСТАВЛЯЕТ ПРОРОЧЕСТВОВАТЬ О САМОМ СЕБЕ
Нет, среди Феба питомцев не должен пребыть в небреженье
Бриксий, поющий дела те, что Гервей совершил.
Нет, среди Феба питомцев не должен пребыть в небреженье
Тот, кто Гервея, врагов, спутников сжег корабли.
Нет, среди Феба питомцев не должен он быть в небреженье...
Где же воспринял поэт то, что затем возвестил?
Нет, среди Феба питомцев не должен он быть в небреженье.
Фебов оракул ему слушать осталось еще.
177. СТИХИ НА НЕГО ЖЕ, ОБКРАДЫВАЮЩЕГО ПОЭТОВ
Никто поэтов древних так не чтит, как ты,
И не читает тщательней.
Ведь нет из всех поэтов древних никого,
Откуда б не заимствовал
То там, то сям цветочки ты и перлочки
Рукой своей уемистой.
Почтив поэта этой честью, далее
Чтоб внесть в свои писания.
Даешь поэту счастье: все, что ты сложил, -
Своих отцов подобие.
Они блистают ярче средь стихов твоих,
Чем ночью звезды яркие.
Обычно чести этой никого из них
Ты не лишаешь дружески,
Чтоб не рыдал никто - цвет века прежнего -
Тобою позаброшенный.
Итак, чтоб тех певцов размеры вечные
Не обветшали в праздности,
Ты их, пристрастьем времени наказанных,
Новейшим блеском жалуешь.
А новизною одарять все старое -
Нет ничего счастливее.
Блаженное искусство! Кто, владея им,
Даст обновленье старому,
Тот никаким искусством (и потея век)
Не даст новинкам старости.
178. ШУТКА ПО ПОВОДУ КЕНОТАФА ГЕРВЕЯ
Может с Гервеем одним сопоставить двух Дециев сразу
Век наш, - и это твое, Бриксий, сужденье о нем.
Но непохожи они, ибо те добровольно погибли,
Этот же сгиб оттого, что не сумел убежать,
179. ФЕБ ОБРАЩАЕТСЯ К БРИКСИЮ
Хочешь узнать мое мненье о книге могучезвучащей,
Той, что Гервея и брань живописует, и смерть?
Значит, священный певец, восприми-ка священные речи
Феба, какие тебе Фебов оракул изрек:
"В опусе всем слога нет одного, но тысяча - лишних.
Опус же кончен: не быть может ли этот пустяк?
С "менсис'ом" вместе он слит, - у тебя же его не отыщешь;
В "менсис'е" больше его, чем половина: он - "менс".
180. САБИНУ, У КОТОРОГО ЖЕНА ЗАБЕРЕМЕНЕЛА В ЕГО ОТСУТСТВИЕ
Жизни опора, надежда единая в старости поздней,
Чадо тебе рождено. К дому, Сабин, поспеши!
Живо! Супругу поздравить пора плодовитую, надо
Милое чадо узреть. К дому, Сабин, поспеши!
Живо, тебе говорю, поспешай, ну, не будь же ленивым,
Как только можешь, беги. К дому, Сабин, поспеши!
Сетует уж на тебя и супруга твоя, и малютка
Слез без тебя не уймет. К дому, Сабин, поспеши!
Неблагодарным не будь и за то, что дитя народилось,
И за созданье его. К дому, Сабин, поспеши!
Поторопись же прибыть, ну, хотя бы к обряду крещенья:
Ты еще можешь успеть. К дому, Сабин, поспеши!
181. КАНДИДУ, ВОСХВАЛЯЮЩЕМУ СВЯТЫХ МУЖЕЙ,
ХОТЯ САМ ОН БЕЗНРАВСТВЕН
Кандид, ты хвалишь достойных, но им подражать не желаешь.
Я их хвалю, говоришь, Кандид, без зависти к ним.
Кто ж подражает достойным и зависти полон к тому же,
Кандид, белей молока и белоснежней снегов!
182. КАКОЕ СОСТОЯНИЕ ГОСУДАРСТВА НАИЛУЧШЕЕ
Ты вопрошаешь: "Что лучше, король иль правленье сената,
Или иное, когда оба негодны они?"
Если ж и тот, и другой хороши, - я склоняюсь к сенату:
В множестве добрых людей, думаю, больше добра.
Пусть нелегко поддается количество добрых подсчету,
Но что негоден один, можно легко заключить.
Пусть даже будет сенат между злом и добром посредине,
Вряд ли, однако, король "средним" пребудет таким.
К доброму часто совету склоняется скверный сенатор,
Но непреклонен король, правя советом своим.
Избран народом сенат, короли же родятся в коронах;
Жребий здесь правит слепой, там же - надежный совет.
И понимает сенат, что он создан народом, король же
Думает, что для него создан подвластный народ.
В первый правления год короли обольщают обычно,
Консул же будет таким в каждом грядущем году.
Долго живя, свой народ острижет король ненасытный,
Если же консул плохой, - можно другого желать.
Я не согласен с известною басней, что сытую муху
Надо терпеть, чтоб ее место голодной не дать.
И заблуждение верить, что алчный король насыщаем:
Эта пиявка всегда будет себя набивать.
Правда, решенья отцов несогласие вредное губит,
Но несогласным никто быть не дерзнет с королем.
Зло это тем тяжелей, если в важных делах разногласье.
Но почему у тебя сей зародился вопрос?
Есть ли народ где-нибудь, над которым ты волей своею
Власть учредишь короля или поставишь сенат?
Коль это можешь, - царишь, и не думай, с кем власть ты разделишь.
Первое - это вопрос: надо ль ее отдавать?!
183. О ПЬЯНИЦЕ ФУСКЕ
Врач говорил за советом пришедшему Фуску: "Погубишь
Зренье свое, если ты пьянствовать станешь опять".
"Пусть уж глаза от вина погибают: к чему их лелеять,
Если медлительный червь очи проточит мои".
184. ДРУГУ
Это посланье мое, как узнал из твоих я писаний,
Поздно дойдет до тебя, поздним к тебе не придя.
По окончанье войны ведь не поздно приходят те стрелы,
Что не могли ей ничем в самом разгаре помочь.
185. О КОРОЛЕ И МУЖИКЕ
В город явился мужик, что в лесах и родился, и вырос;
Фавна грубее он был, был он Сатира грубей.
Смотрит, повсюду народ, там и сям на улицах толпы,
Слово одно на устах: "В городе! Едет король!"
Тут оживился мужик от самой необычности слова,
Смотрит, что именно так жаждет толпа лицезреть.
Вдруг подъезжает король, предводимый блестящею свитой,
В золоте видится весь он на прекрасном коне.
Все восклицают не раз: "Виват рэкс!" И народ отовсюду
Смотрит, восторгом объят, на короля своего.
"О где король? Где он есть?" - тут мужик восклицает. И некто:
"Вот он высокий, гляди, едет на этом коне".
"Этот что ли король? Ты смеешься, - мужик отвечает. -
Тот, кто в одежде цветной, видится мне - человек".
186. НА НЕУЧА ЕПИСКОПА, О КОТОРОМ РАНЕЕ ЕСТЬ ЭПИГРАММА,
ОБРАЩЕННАЯ К ПОСТУМУ
"Буква способна убить!" - ты, великий отец, восклицаешь.
Только одно на устах: "Буква способна убить!"
Ты же надежно себя остерег, чтоб убить не сумела
Буква тебя: ни с одной буквою ты не знаком.
Но не напрасно боишься, чтоб буква тебя не убила.
Знаешь, что дух твой тебя не воскресит никогда.
187. О СВЯЩЕННИКЕ,
СМЕХОТВОРНО НАПОМНИВШЕМ НАРОДУ О ПОСТЕ,
КОГДА ДЕНЬ ПОСТА ДАВНО МИНОВАЛ
Как-то священник у нас пожелал напомнить народу
О празднествах, что должны с ближней неделей прийти.
"Мученик будет Андрей, - то великий и памятный праздник.
Знаете, - молвит, - Христу чем был угоден Андрей.
Плоть шаловливая тут от поста сурового сникнет, -
Это - обычай, святых установленье отцов.
Предупреждаю я всех, что во славу мучений Андрея
Пост полагалось блюсти, - он сообщает, - вчера".
188. О НЕКОЕМ, ПЛОХО ПОЮЩЕМ И ХОРОШО ЧИТАЮЩЕМ
Спел ты так плохо, что, право, епископом сделаться мог бы.
Так хорошо прочитал, что ты не можешь им быть.
И недостаточно, если того иль другого избегнуть;
Хочешь епископом быть, - бойся того и того.
189. САБИНУ
Сынов четверку, что тебе
Твоей, Сабин, супругою
Даны столь непохожими,
Своими не считаешь ты.
Но лишь сыночек маленький,
Едва-едва родившийся,
Как ты - ну прямо вылитый
За всех, - в твоих объятиях.
Тех четырех фальшивыми
10 Зовешь детьми и гонишь их.
Лишь одного, родимого,
Зовешь своим наследником.
Так, на руках лелеючи,
Из всех его целуя лишь,
Как обезьяна деточку,
Чрез город весь таскаешь ты.
Но важно мудрецы твердят,
Чей это труд, занятие,
Что все природы таинства
20 Постигнуть надо тщательно;
Так важно мудрецы твердят,
Что очень часто матери
Воображают ревностно,
Детишек зачинаючи,
И те черты таинственно
Неизгладимо явные
Непостижимым образом
В самом сойдутся семени.
Их восприявши внутренне
30 И с ними возрастаючи,
От дум привитый матери
Свой облик получает сын.
Хоть ты от тысяч разнишься,
Рожавши четырех, жена,
К тебе весьма бесстрастная,
Их родила несхожими.
Но этот сын единственный
Из всех - твое подобие,
Ведь мать в его зачатие
40 Была весьма встревожена
И о тебе лишь думала,
В тревоге вся измаялась, -
Чтоб ты, Сабин, не вовремя,
Как будто волк из сказочки,
Не прибыл, вдруг нагрянувши.
190. СМЕШНАЯ ЭПИГРАММА О ПРИНЦЕПСЕ И СИДЯЩЕМ МУЖИКЕ
Принцепс, когда на мосту он уселся, взирая на воды,
Знатные ноги свои перед собой протянул.
Там же присел и мужик, но немного поодаль, однако,
Думая - именно здесь вежливо будет присесть.
Некто его поднимает. "Дерзаешь ты с принцепсом, - молвит, -
Вместе сидеть на мосту? Разве не стыдно, мужик?"
Тот отвечает: "Сидеть на мосту на одном преступленье?
А если на десять миль этот протянется мост?"
191. ЗАБАВНАЯ ЭПИГРАММА О ПРИДВОРНОМ
С лошади как-то сойдя, обратился к стоящему возле
Некий придворный: "Возьми, кто бы ты ни был, коня".
Тот, ибо был боязлив, отвечал: "Господин, неужели
Этого зверя - коня кто-то удержит один?"
"Есть, кто удержит один", - он в ответ. А тот, подхвативши:
"Если ты можешь один, сам ты его подержи".
192. НА ТРУСЛИВОГО И УКРАШЕННОГО КОЛЬЦОМ ВОИНА
Воин, зачем у тебя на руке кольцо золотое?
Разве не лучше ему ноги твои украшать?
Ибо средь ярого Марса недавно полезней и лучше
Рук послужила тебе только одна лишь нога.
193. НА ПОЭТА БРИКСИЯ
Бриксий, в книжонке твоей объявилась такая загадка,
Что предложить ее Сфинкс мог бы Эдипу вполне.
"ХОРдигера" целиком в ней повсюду найдешь, но не сыщешь
Там, чтобы "КОРдигера" первый присутствовал слог.
194. НА ПЬЯНИЦУ ТУСКА
"Туск, - ему врач говорит, - ты вином глаза убиваешь";
Просит его не забыть этот полезный совет.
Тот же: "И звезды, и землю, и море, и все, что мы видим,
Я и увидеть успел, и перевидеть давно.
Но не пришлось мне еще испробовать многие вина,
Новые вина когда новый дарует нам год".
Так, не колеблясь и твердо, сказал он: "Вы, глазки, прощайте.
Видел достаточно я, но недостаточно пил".
195. НА КЛЯТВОПРЕСТУПНИКА АРНА
Арн, ты и много, и долго все клялся, и ныне добился,
Что после этого ты можешь не клясться совсем.
Самый клянущийся муж! Твоему теперь слову повсюду
Веры не меньше отнюдь, нежели клятве твоей.
196. НА НЕГО ЖЕ
Вечно клянешься ты, Арн, и без устали всем угрожаешь.
Хочешь узнать, какова польза отсюда тебе?
Так ты клянешься, что верить тебе наконец перестали,
Так ты грозишь, что никто тех не страшится угроз.
197. НА НЕГО ЖЕ
Арна ногами сильней никого не найдется доселе,
Но отморозил давно руки короткие он.
Жаждет однако сражений. Кто на ноги скор, но увечен,
Думаю, ведаешь ты, что он в сраженье свершит.
Чей необуздан язык, но бессильна рука, у такого
Надо язык отрубить, но не бессильной рукой.
198. О МАРУЛЛЕ
Врач Теодор говорил гноеглазому как-то Маруллу,
Чтобы не пил он, когда стать не желает слепым.
Чтобы явиться не пьяным к врачу (хоть и трудно такое),
Целых два дня без вина жил в воздержанье Марулл.
После, иссохший от жажды, привычным вином соблазненный,
Он у порога врача рухнул на землю ничком.
Вновь пристрастился к вину, хоть глаза свои тем, горемыка,
Им предоставив вино, гибели верной обрек.
"Вот он, мой путь, вы сюда привели меня, верные глазки!
Пейте, прощайте теперь, двое вожатых моих!"
Вкус остается и запах; дивится он, света не видя,
И погружаются тут в мрак непроглядный глаза.
В горе злосчастном, однако, себя он одним утешает,
Тем, что не будет лишен малой толики вина.
199. НА РИСКА, ТРУСЛИВОГО КОННИКА
Риск, осмотрительный конник, от долгого опыта сведущ,
Не без причины двоих держит несхожих коней.
Да, он их кормит обоих: того, что и птицы быстрее,
Как и того, что ленив больше лентяя осла.
Так, неспешащего, этот к сраженьям подвозит коняга,
Тот же, лишь грянет труба, прочь от сражений несет.
200. НА ГЕЛЛИЮ
О моя Геллия, лжет говорящий, что будто темна ты.
Сам я судья, что отнюдь ты не темна, но черна.
201. НА НЕЕ ЖЕ
Ты говоришь: я бела. Я не спорю. Но если бела ты,
Черная кожа зачем скрыла твою белизну?
202. НА ОБЛАЧЕННОГО В РОСКОШНУЮ ОДЕЖДУ,
КУПЛЕННУЮ ЗА ЗАЛОЖЕННОЕ ПОМЕСТЬЕ
Я не дивлюсь, что от веса своей ты одежды потеешь:
Полных четыре она югера тянет земли.
Сколько при жизни земли ты носил на себе, облачившись,
Столько в могильном холме у погребенного нет.
203. НА ГАРЕМАНА, БЕДНОГО ПОСЛЕ ПРОДАЖИ ЗЕМЛИ
Продал недавно еще Гареман отцовские земли,
Тут же молва разнеслась, что неимущ он теперь.
Нет, и талант у него, и усердие есть несомненно;
Думаю, это к нему злая враждебна молва.
В желтое злато, хитрец, обратил он вонючие комья,
Но состоянья никак не наживает себе.
204. САБИНУ
Умерли две, - за тебя уже третья выходит супруга,
Только из трех ни одна верной тебе не была.
Ты же, негодник, за это не только супруг обвиняешь, -
Женский весь род целиком в гневе клеймишь ты, Сабин.
Но если хочешь ты все на весах справедливости взвесить,
Более мягким тогда станешь ты к женам своим.
Если все три жены у тебя были нравов негодных,
Значит, с рожденья от звезд это тебе суждено.
Если ж судьбина твоя быть кукушкой велит тебе вечно,
Как же ты ждешь, чтоб жена звездами править могла?
Чистой была для другого и будет. А то, что с тобою
Прелюбодейка она, - рок твой по праву винит.
205. НА ПОТЕРПЕВШЕГО КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ,
УКУШЕННОГО НА БЕРЕГУ ВИПЕРОЙ, С ГРЕЧЕСКОГО
Моря безумных валов ты избег при кораблекрушенье,
Но африканский песок горше, чем моря простор.
Вот он у брега лежит, сном тяжелым поваленный наземь,
Гол, обессилен вконец морем, жестоким врагом.
Тут его страшная губит випера. Напрасно, напрасно,
Бедный, от моря бежишь: гибель твоя на земле.
206. О ХИРУРГЕ И СТАРУХЕ
Как-то хирург плащеносный глаза умастил у старухи.
"Через пять дней, - говорит, - пользу почувствуешь ты".
Ступы меж тем и салфетки, бадьи для воды, сковородки -
Все, что тяжелый в дому труд облегчает, унес.
Та, исцелившись, глазами прозревшими дом оглядела,
Видит, что в доме ее утвари нет никакой.
И, расплатившись с врачом, заявила ему: "Торжествует
Твой уговор и мое зренье богаче теперь.
Вижу, однако, теперь в доме утвари меньше, чем прежде;
Видела много тогда, ныне не вижу совсем".
207. НА НЕКОЕГО
О сколь твой разум проворен! Когда б столь проворными были
Ноги твои, средь полей ты сумел обогнать бы и зайца.
208. ОБ ИРОДЕ И ИРОДИАДЕ
Вот перед Иродом дочь танцует Иродиады;
Быть неприятной должна, - нравится все же ему.
Царь опьяненный любовью к супруге, таким опьяненный
Буйством фортуны и сверх - чистым вином опьянен, -
Молвит: "О дева, желай, и клянемся тебе, что воздается.
Хочешь, полцарства сего требовать можешь себе".
Но нечестивая дочь и преступнейшей матери сверху
Молвит: "Крестителя мне голову дай, я молю".
Просишь, о дева, даров (если девой бывает плясунья)
Тех, что их вида едва выдержишь, просишь даров.
О кровавая мать, о жестокая мачеха дщери,
Учишь ты пляскам ее, головы учишь рубить.
Царь заскорбел и, печальный, действительно ей уступает,
Ибо он связан теперь святостью клятвы своей.
Царь, верный клятве своей, но тогда-то лишь только и верный,
Верность преступней твоя, чем вероломство само.
209. НА НЕКОЕГО ПЬЯНИЦУ
Так как не очень поспешно пришел я к тебе на беседу,
Ты, обвиняя, клянешь вялую леность мою.
Да, признаюсь, что к тебе я, пожалуй, не вовремя прибыл:
Позже иль ранее час надо б избрать для того.
Если бы утром к тебе я пришел на рассвете того же
Дня или также пришел утром грядущего дня!
Ныне ж средь белого дня нам о деле беседовать поздно:
Ты уже пьян, и в тебе толку теперь ни на грош.
210. НА ЖИВОПИСЬ ИРОДОВА СТОЛА
Кровью убитого мужа у Ирода стол окровавлен,
И у Фламиния стол кровью убийства залит.
Схожие эти убийства свершили похожие девы:
В первом - плясунья виной, в этом - блудница была.
Есть и отличье, однако: блудница виновного губит,
А от плясуньи погиб муж неповинный ни в чем.
211. НА ТУ ЖЕ САМУЮ ЖИВОПИСЬ
Мужа святого уста, что лежат в отвратительной жиже,
И отсеченную стол царский являет главу.
Так вот властитель Атрей сыновей обоих Фиеста
Дал на съеденье тела, - брат на съеденье отцу.
Так же одрисов царю умерщвленного сына царица,
Мстя за сестру, подает, Итиса лютая мать.
Вот какие десерты столы у царей украшают.
Верь мне, бедняк никогда пищи подобной не ест.
212. НА НЕ В МЕРУ НОСАТОГО, С ГРЕЧЕСКОГО
Если б на солнце наставить твой нос, то при зеве отверстом
Ты бы зубами тогда точный указывал час.
213. НА РУМЯНЯЩЕГОСЯ, С ГРЕЧЕСКОГО
Стоит ли мел покупать, воск, румяна и зубы, и волос,
Если дешевле купить можно лицо целиком?
214. НА АКТЕРА, С ГРЕЧЕСКОГО
Прочее все - по преданью, но нечто, и многое даже,
В танце твоем у тебя было ему вопреки.
Изображал ты Ниобу, - и, верно, стоял, словно камень;
Стал Капанеем, - и вот наземь внезапно упал,
Но когда ты, жив-здоров, на мече удалился с Канакой,
Было станцовано здесь не по преданью совсем.
215. НА АКТЕРА, С ГРЕЧЕСКОГО
В танце представил Ниобу, и Дафну нам Мемфис представил;
В Дафне он деревом был, камнем - в Ниобе своей.
216. ТРЕЗВЫЕ БЫВАЮТ НЕСНОСНЕЕ, С ГРЕЧЕСКОГО
Мы за вином ввечеру друг для друга радушные люди,
Но, протрезвев, поутру зверем встает человек.
217. НА АНДРЕЯ, ИЗВЕРГАЮЩЕГО РВОТУ В МОРЕ
Ты благодарный, Андрей, и достоин ты всякого блага,
Ибо тем кормишь ты множество рыб, тебя откормивших.
218. О НЕМ ЖЕ
Рыб ты у моря пожрал, и, разгневавшись, требует море,
Чтоб изо рта своего ты их назад возвратил.
219. НА ДЕВУ, ЕДУЩУЮ ВЕРХОМ, РАСТОПЫРИВ НОГИ
Станет ли кто отрицать, что вместишь ты, о дева, мужчину,
Если такого коня охватить твои голени могут?
220. ГАЛЛУ, КРАДУЩЕМУ СТИХОТВОРЕНИЯ ДРЕВНИХ
Дух, как у древних поэтов, и мысли такие же точно,
Бывшие древле, теперь, Галл, у тебя одного.
Стихотворения те же, а часто и строки такие ж,
Что сочинили они, Галл, сочиняешь и ты.
221. НА БЕДНЯКА-БАЛАГУРА
Ночью увидел когда балагур, что воры забрались
В дом и старательно в нем рыщут и шарят кругом, -
Он засмеялся: "Дивлюсь, что вы ночью здесь видите что-то.
Я и средь белого дня вижу, что нет ничего".
222. О ТРЕВОЖНОЙ ЖИЗНИ ВЛАСТИТЕЛЕЙ
Власть непомерная вечно с заботами жалкими рядом.
Не прекращается страх средь постоянных тревог,
Коль не оцеплен властитель оградой кругом из оружья,
Коль не обедает он, прежде еду испытав.
Это - защита, однако все это - защита плохая
Тем, кто не в силах иным обезопасить себя.
Напоминает она, чтоб меча сателлитов боялся,
Учит, что страшен и яд при испытанье еды.
Значит, найдется ль здесь место от страха свободное, если
То же и гонит его, и порождает опять.
223. НА ПАСЫНКА, ПРИДАВЛЕННОГО УПАВШЕЙ СТАТУЕЙ МАЧЕХИ,
С ГРЕЧЕСКОГО
Пасынок, мачехи ты украшаешь колонну цветами,
Думая - козни ее вместе со смертью прошли.
Но, накренившись внезапно, тебя она давит. Коль мудр ты,
Пасынок, то избегай даже могилы ее.
224. НА НЕКОЕГО ПОЭТА-ИМПРОВИЗАТОРА
Ты уверяешь, что строки написаны эти экспромтом?
Можешь молчать: говорит книга об этом твоя.
225. НА МАЧЕХ, С ГРЕЧЕСКОГО
Пасынку, даже любя, причиняет мачеха беды;
Этому Федра пример, что Ипполиту тяжка.
226. НА НЕКОЕГО, ГОВОРИВШЕГО, ЧТО В ЕГО СТИХАХ
НЕ БУДЕТ НЕДОСТАТКА В ГЕНИАЛЬНОСТИ
Есть в эпиграмме прелестной поэта испанского строчка:
"Книга, чтоб вечною стать, быть гениальной должна".
Эти читая слова, ты уже и стихи нам готовишь,
Весь напрягая свой ум, только, увы, без ума.
Хвалишь ли что или в мере какой-то хулишь, есть надежда:
Жить это будет, своим гением сохранено.
Ведь и в Каменах твоих, гениальнейший муж, - ты уверен, -
Гений какой-то, и он будет откуда-то в них.
Ты же, однако, желай (и не будет отказа), чтоб книга
Гения дар не несла, ибо бездарна она.
Если какой-либо гений продлит ее дни, то он будет
Явно из гениев злых: тысячи их у тебя.
Но это будет не жизнь, если верить тому же поэту,
"Ибо не всякая жизнь, благо - здоровая жизнь".
Если же жизнь твоей книги - тускнеть в непрестанном позоре, -
Пусть тебе будет дано вечной кончиною жить.
227. О СТРАСТИ ВЛАСТВОВАТЬ
Царь из многих царей, кто единственным царством доволен,
Лишь и найдется один, если найдется один.
Царь из многих царей, хорошо управляющий царством,
Лишь и найдется один, если найдется один.
228. О СДАЧЕ НЕРВИИ ГЕНРИХУ VIII, КОРОЛЮ АНГЛИИ
Нервия, Цезарь-воитель тебя, непреклонную, занял
Не без потерь и больших с той и другой стороны.
Генрих тебя покоряет, без крови берет тебя принцепс, -
Цезаря больше он столь, сколь же его и славней.
Знает король, что почетна ему эта сдача, постигла
Также и ты, что сама с пользой не меньшей сдалась.
229. О ФАБУЛЛЕ И АТТАЛЕ
Фабулла, как-то обозлясь на Аттала,
За что - не знаю, но стремясь задеть его
И показать, сколь явно он в презрении,
Ему поклялась: будь бы даже сто у ней
Тех органов, что отличают женщину,
Один ему отдать не соизволила б.
"Отказ? - тот восклицает. - Это что ж, о зло,
Воздержанность иль бережливость новая?
Бывала ты обычно благосклоннее.
Один из сотни дать ты затрудняешься,
О скряга, орган? Но одним, единственным
Ты обладая, тот один мужам всегда
Давала сотням сотен благосклонная.
Увы, боюсь, чтоб эта скупость странная
Тебе в конце концов не повредила бы".
230. О БОЛЬНОМ ЛИХОРАДКОЙ И СКЛОННОМ К ПЬЯНСТВУ ВРАЧЕ
Полутрехдневной когда заболел мой сын лихорадкой,
Я Савромата врача в помощь зову на авось.
Пальцем большим прикоснувшись, он чувствует жилы биенье.
"Жар, - говорит он, - силен, но непременно спадет".
Требует тотчас бокал и до самого дна осушает,
Даже и Битий такой вряд ли бы смог осушить.
Пьет и больного примером к питью побуждает такому,
И говорит, что его тщательно взвешен совет.
Он ведь пылает в жару, значит, следует выпить побольше,
Ибо не малой водой гасят огромный костер.
231. О КАЮЩЕМСЯ ГЕСПЕРЕ
Наш Геспер, как святой обычай требует,
Грехи смягчая, каялся священнику.
А тот стремится выведать признание,
И, хитрый, все затронув преступления,
Он среди них пытает, а не верил ли,
Как нечестивцы, Геспер в мерзких демонов?
"Ах, мне ль отец, - тот молвит, - верить в демонов!
С большим трудом досель я в бога верую".
232. О БОГЕ СЛУЧАЕ, С ГРЕЧЕСКОГО
- Родом ваятель твой кто? - Сикионец. - Но как его звали?
- Это Лисипп. - Ну, а ты? - Случай, властитель всего.
- Что ж ты на кончиках пальцев? - Кружу постоянно. - Зачем ты
Крылья несешь на ногах? - Я словно ветер лечу.
- В правой руке почему лезвие у тебя? - Указанье,
Что в остроте и ему не поравняться со мной.
- Волосы что ниспадают на лоб? - Кто схватить меня хочет,
Пусть упредит. - Почему сзади лыса голова?
- После того, как на крыльях промчусь я стремительно мимо,
Сзади не сможет никто снова меня возвратить.
Значит, ты мог бы отсюда постичь, что поставлен таким я
Здесь в назиданье тебе мастера умной рукой.
233. О ФИЛЛИДЕ И ПРИСКЕ, НЕОДИНАКОВО ЛЮБЯЩИХ
Чистая Филлида так с Приском пламенным славно сольется,
Как с искрометным вином хладная влага воды.
Любит Филлиду Приск, накаленного пламени жарче,
Приск же любим холодней, чем ледяная вода.
Но безопасно сольются. А если бы оба пылали,
Дом разве смог бы один выдержать пламени два?
234. О ДРЕВНИХ МОНЕТАХ,
СОХРАНЕННЫХ У ИЕРОНИМА БУСЛИДИАДА
Так же как некогда Рим был в долгу у своих полководцев.
Все они, Буслидиад, ныне в долгу у тебя.
Рим полководцы хранили, а ты у себя сохраняешь
Доблестных римлян, когда Рима давно уже нет.
Ибо монеты, издревле хранящие цезарей лики
Или великих мужей, славу стяжавших тогда,
Ты, кропотливо ища, от начальных веков собираешь,
Лишь в достоянье таком видя богатство свое.
Пусть триумфальные арки сокрыты под прахом тяжелым,
Лики стяжавших триумф, их имена - у тебя.
И пирамиды, как память о многих своих властелинах,
Право же, Буслидиад, меньше шкатулки твоей.
235. К НЕМУ ЖЕ
Буслидиад мой, ужели ты кроткую эту Камену
В своем все держишь ящичке?
Что ты достойную света во тьму удаляешь? Что ей ты,
Что смертным всем, завидуешь?
Слава Музы твоей обязана целому миру.
Что славу гонишь от нее?
Сладостен плод от нее и всему он миру обязан.
Один что всем противишься?
Иль от собранья мужей содержать тебе должно подальше
Когорту чистых девушек?
Этого надо бояться, признаюсь, лишь девам, что могут
Свою утратить девственность.
Дай, не боясь, нам твою, ведь и стыд у нее несгибаем,
Не груб иль не отесан он.
Как твоя дева самой не уступит богине Диане,
Стыдом прекрасна сладостным,
Так твоя дева самой не уступит богине Минерве
Умом, красой и прелестью.
236. БУСЛИДИАДУ О ВЕЛИКОЛЕПНЫХ ЧЕРТОГАХ В МЕХЕЛЬНЕ
Лишь довелось увидать полоненными взорами этот
Дивно украшенный дом, Буслидиад, у тебя, -
Я пораженный застыл; помогли песнопенья какие,
Рок умолив, воскресить древних тебе мастеров?
Думаю, светлое зданье искусными действами только
Лишь не Дедала рука соорудила сама.
Изображения здесь Апеллес написал, вероятно;
Видя резьбу, поспешишь Мирону труд приписать.
На изваяния глядя, припомнишь искусство Лисиппа,
Видя же статуи, мнишь - это Праксителя труд.
Труд отмечают двустишья, но эти двустишья, бесспорно,
Если не создал Марон, то пожелал бы создать.
Здесь подражает орган, модулируя, звукам различным,
Древним единственно лишь или, скажу, никаким.
Значит, весь дом - либо слава минувших веков, либо этим
Новым твореньем века древние превзойдены.
Пусть этот новый не скоро и поздно состарится дом твой,
Пусть господина он зрит, но никогда - стариком.
237. О ФИЛОМЕНЕ И АГНЕ, СОЕДИНЕННЫХ ПЛОХИМ ОБЕТОМ
Вот и в наш век чудеса возвращаются снова Венеры
Те, что и прежний-то век, думаю я, не знавал.
Юношей цвет - Филомен и цветок среди девушек - Агна
Соединяются, - к ним Пафия благоволит.
Он непомерно, однако, гордится себе похвалою,
В спеси и та от похвал качествам милым ее.
Значит, супружество это, что просят нередко в обетах,
Не от Венеры, - себе все приписали они.
Неблагодарных богиня лишает их облика, слиться
Им не дает, наделив разной породою их.
Скоро кукушкою стал Филомен, что средь лета кукует,
Алчной волчицы теперь Агна обличье несет.
238. СРЕДСТВА ДЛЯ ИЗГНАНИЯ ЗЛОВОННОГО ДЫХАНИЯ.
ВОЗНИКШЕГО ОТ НЕКОТОРЫХ ВИДОВ ПИЩИ
Чтоб не пришлось выдыхать тебе мерзостный запах порея,
Ты за пореем вослед лука возьми и поешь.
Далее, если захочешь ты луковый запах исторгнуть,
Съешь чеснока, и легко цели достигнешь своей.
Если же тягостный дух у тебя остается чесночный, -
Или ничто, или кал только и снимет его.
239. ЧИТАТЕЛЮ О НОВОМ ЗАВЕТЕ,
ПЕРЕВЕДЕННОМ ЭРАЗМОМ РОТТЕРДАМСКИМ
Труд сей святой и бессмертный, Эразма ученого подвиг,
Ныне выходит. О сколь пользы народам несет!
Новый вначале Завет толкователем древним испорчен,
После различной рукой пищущих он поврежден.
Иеронимом когда-то ошибки исправлены были,
Но, что написано им, сгинуло в лености лет.
Заново он истолкован теперь с удаленьем ошибок,
Новый Завет от Христа новою блещет красой.
Он не пристрастно, однако, судил о словах, отмечая,
Что в них священно, a что лишь преходящее в них.
Значит, коль кто-либо их лишь коснется, на крыльях промчавшись,
То и величье труда он не сумеет постичь.
Если же следом за ним он проследует мерной стопою,
То заключит, что труда больше, полезнее нет.
240. ПОЧТЕННЕЙШЕМУ И ПРОЧ. ТОМАСУ,
КАРДИНАЛУ И АРХИЕПИСКОПУ ЙОРКСКОМУ
НА КНИГУ НОВОГО ЗАВЕТА, ДАННУЮ ЕМУ ЭРАЗМОМ
Ты, кто единый отец и ученых мужей покровитель,
К чьим приникает устам с жадностью хор Пиерид,
Ты, кому столько почета народ, уделяя, приносит,
Сколько достоинств твоих сам заключает почет.
Книга эта к тебе издалека пришла, от Эразма.
Книгу, молю я, прими с чувством, с каким он дарил.
Не сомневаюсь, ты примешь - ведь автор труду одобренье
Сам по заслугам воздаст так же, как автору труд.
Был неизменно твоим почитателем автор, творенье
Было - Завет от Христа - делом доселе твоим.
Этим Заветом тебе подается благая возможность,
С ним и пред Момом самим ты в состоянье судить.
На удивленье народу так жалоб запутанность рушишь,
Чтоб побежденный не мог жалобу вновь принести.
Это дарует тебе не людское искусство, но божье
Установленье - одна мера суждений твоих.
Значит, сей труд, о достойнейший пастырь, с лицом благосклонным
Ты восприми и всегда к автору милостив будь.
241. ДОСТОЙНЕЙШЕМУ И ПРОЧ. АРХИЕПИСКОПУ КЕНТЕРБЕРИЙСКОМУ
Пастырь благой, все, что ты своему доставляешь Эразму
Столько и множество раз щедрой своею рукой, -
Все подтверждает: досуг, что дарован тобою, не празден,
И среди первых о том труд этот нам говорит.
Кто бы ни выпустил в свет бесконечные томы, пусть даже
И не без пользы, но труд новый их всех превзошел.
Польза для каждого в нем, но заслугу вы делите оба:
Труд он закончил, а ты, пастырь, дал средства ему.
Но от сердца всего он тебе свою часть уступает, -
Все, что ни делает он, ставит в заслугу тебе.
Просит теперь он, отец-благодетель, за труд свой награду:
Чтобы ты этим для всех мил был, а он - для тебя.
242. ЭПИТАФИЯ НА МОГИЛЕ ИОАННЫ, НЕКОГДА ЖЕНЫ МОРА,
ПРЕДНАЗНАЧАЮЩЕГО ЭТУ ЖЕ МОГИЛУ И ДЛЯ СЕБЯ
И ДЛЯ СВОЕЙ ВТОРОЙ ЖЕНЫ АЛИЦИИ
Здесь Иоанна лежит, дорогая женушка Мора;
Место Алиции здесь я назначаю и мне.
Первая то мне дала, быв супругою в юные годы,
Что называюсь отцом сына и трех дочерей.
Детям вторая чужим (что случается с мачехой редко)
Матерью стала родной больше, чем детям своим.
С первою прожил я так, как с другою ныне живу я,
И не могу я сказать, кто мне дороже из них.
О если б вместе нам жить, если б жить нам втроем неразлучно,
Если бы вера и рок это позволить могли!
Но заклинаю: пусть свяжет нас эта могила и небо!
Знаю, нам смерть принесет то, чего жизнь не дала.
243. РАДУЮЩЕМУСЯ, ЧТО ОН ИЗБЕЖАЛ БУРИ
Польза какая, что ты ускользнул от свирепого моря?
Радость, чтоб тщетной ее мне не назвать, коротка.
Брезжит такой же покой для больных лихорадкой, но грозно
Снова приходит она через положенный срок.
Сколько скорбей угрожает тебе на суше желанной,
Сколько набросилось их средь бушевания волн!
Смерть предваряя, разят иль оружие нас, иль недуги, -
Горе любое из них смерти самой тяжелей.
Тщетно! Избегнувший смерти средь волн разъяренного моря,
Ты, и доспехи надев, козней не минешь ее.
244. НА НЕКОЕГО ТОЛСТОГО МОНАХА,
У КОТОРОГО НА УСТАХ БЫЛО ПОСТОЯННО,
ЧТО ЗНАНИЕ ДЕЛАЕТ НАПЫЩЕННЫМ
Павел-свидетель, твердишь ты, что знание всех раздувает,
И избегаешь его. Чем же ты, отче, раздут?
В чреве толщенном с трудом ты таскаешь желудок раздутый,
И раздувает тебе глупость пустейшая ум.
245. НА ХЕЛОНА
Имя лентяя осла почему тебе так ненавистно?
Именем этим - Хелон - звался философ-мудрец.
Но не сочти, будто сам ты не разнишься с ним совершенно:
Тот золотым был, а ты, право, свинца тяжелей.
Ум у того человечий остался и в шкуре ослиной,
В теле людском у тебя ум пребывает осла.
246. О КОШКЕ И МЫШИ
Из мышеловки пока извлеченную мышь предлагаю
Кошке, она не спешит алчно добычу пожрать.
Пленницу в трепете держит она на земле посредине,
С ней забавляться игрой рада на диво при всех.
Машет хвостом и глазами, что в трепет бросают, взирает,
Голову мыши, шаля, мечет туда и сюда.
Ошеломленную, лапой бодрит и, готовую к бегству,
Снова хватает, - дает и преграждает ей путь.
Лапой подбросив, затем ее пастью хватает, уходит,
Ложно надежду дает на ненадежный побег.
Но караулит и снова бегущую жадно хватает,
И возвращает туда, где начинался побег.
Хищная, снова отходит и с разумом истинно дивным
Все над бедняжкой творит опыты эти свои.
Делает это не раз и, беспечная, дальше отходит, -
Мышь неожиданно щель видит и прячется в ней.
Кошка, опять подступив, понапрасно нору осаждает,
Скрывшись в убежище, мышь там не страшится врага.
Коль не убила ловушка, защитой тогда и спасеньем
Сделалась кошка, что смерть часто являет собой.
247. НЕКТО ИЗЪЯВЛЯЕТ РАДОСТЬ,
ЧТО ВНОВЬ ВСТРЕТИЛ НЕВРЕДИМОЙ ТУ,
КОТОРУЮ НЕКОГДА ЛЮБИЛ ЕЩЕ СОВСЕМ ЮНЫМ
Ты и сегодня жива, с юных лет самого мне дороже,
Снова пред взором моим, Елизавета, стоишь.
Что за злодейка-судьба столько лет нас с тобой разлучала!
Юным увидел тебя, вижу почти стариком.
Лет мне четырежды было четыре, из них не хватало
Двух или около двух лет той порою тебе,
Взор твой похитил когда мое сердце любовью невинной,
Взор, убежавший куда ныне с лица твоего?
Некогда мне представал мой возлюбленный облик, но ныне
10 Нет в этом лике того, чем отличался былой!
Время, которое вечно завидует прелести нежной,
Взяло тебя у тебя, взять у меня - не могло.
Прелесть былая, столь часто мои привлекавшая взоры,
Обликом ныне твоим душу пленяет мою.
Слабый обычно огонь возрастает, коль есть дуновенье,
Будучи скрыт до того пеплом остывшим своим.
Как бы ты ни была с той былою несхожа, тобою
Пламень старый зажжен воспоминаньем живым.
Вот уж тот день настает, что когда-то резвящейся девой
20 Мне средь девичьих тебя дал хороводов узреть,
С белою шеей тогда золотистые кудри сливались,
Щеки равнялись снегам, розанам - губы твои,
Два твоих светоча ясных все взоры мои полонили
И через взгляды мои в сердце проникли мое,
Сам я недвижен застыл, словно молнией ошеломленный,
И перед взором твоим долго еще трепетал.
Смех вызывала в ту пору у сверстников наших простая,
Неискушенная столь, скрытая плохо любовь.
Так меня лик твой увлек, - иль действительно самый прекрасный,
30 Иль показался он мне лучшим, чем истинно был,
Или причиной явился пушок моей юности ранней,
И возмужалость тогда новый мне жар принесла,
Или же некие звезды, единые нашим рожденьям,
Силой своей вдохновить наши сумели сердца.
Ведь и сестра твоя также открыла, болтливая, тайну,
Предала, что у тебя сердце согрела любовь.
Дан и созвездьям самим с той поры охранитель мощнее, -
Дверь им преградой дана, если сойтись захотят.
Так, разлученных и шедших различными судеб путями,
40 После бесчисленных зим день этот сводит теперь,
День, что счастливее редко в мои выпадает годины,
Выдался благостным днем встречи счастливца с тобой.
Ты, кто безвинно когда-то все чувства мои захватила,
Ныне, опять без вины, так же все мне дорога.
Чистой была та любовь. И теперь, чтоб была не порочней,
Если не скромность сама - сам этот сделает день.
Добрых, однако, богов, после четверти века во здравье
Мне возвративших тебя, давших тебе и меня,
Я умоляю, чтоб вновь по прошествии четверти века
50 Я, невредимый, тебя вновь невредимой нашел.
248. ТОМАС МОР МАРГАРИТЕ, ЕЛИЗАВЕТЕ, ЦЕЦИЛИИ
И ИОАННУ, СЛАДЧАЙШИМ ЧАДАМ,
ЖЕЛАЕТ НЕИЗМЕННО ЗДРАВСТВОВАТЬ
Пусть же посланье одно посетит четырех моих деток,
И невредимыми пусть отчий хранит их привет.
Мы же свершаем наш путь, и пока мы под ливнями мокнем,
Чаще в трясине пока вязнет измученный конь, -
Я сочиняю для вас эту песню свою и надеюсь
(Пусть не отделана) вам будет приятна она.
Собраны в ней подтвержденья отцовского чувства - насколько
Пуще очей своих он любит поистине вас.
Ведь ни зыбучая почва, ни воздуха ярые вихри,
10 Конь исхудалый, что путь держит глубокой водой,
С вами не в силах его разлучить; где б он ни был, - докажет:
Не о себе, но о вас думает более он.
Ибо пока, наклонясь, конь ему угрожает паденьем,
Он, не тревожась о том, все сочиняет стихи.
Песни, что трудно у многих выходят из сердца пустого,
Отчая дарит любовь, чувств полнотой рождена.
Что же дивиться тому, если вас обнимаю от сердца
Полного я: кроме вас нет у меня никого.
Вместе провидец-природа родителя слила с потомством
20 И Геркулеса узлом души связала у них.
Вот почему у меня и характера мягкого нежность,
Часто привыкшая вас греть на отцовской груди.
Вот почему пирогами привык вас кормить я и щедро
Яблоки спелые вам с грушами вместе давать.
Вот почему я привык одевать вас в одежды из шелка,
И никогда я не мог вашего плача снести.
Часто я вам раздавал поцелуи и редко побои,
Но и при этом бичом хвост мне павлиний служил.
Впрочем, и этакий бич применял я и робко, и мягко,
30 Чтобы синяк не пятнал нежных седалищ у вас.
Ах, не тот ведь отец называться достоин жестоким.
Кто не рыдает, когда чадо рыдает его.
Что бы свершили другие - не знаю, но вам-то известно,
Сколь справедлив у меня, мягок поистине нрав.
Ведь неизменно и крепко любил я свое порожденье,
И (как и должно отцу) я снисходителен был.
Ныне же эта любовь до ...
