Генри Филдинг. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса
страница №14
...ошел между ним, его сестрою и сквайромБуби; затем он поведал пастору, от каких опасностей он спас свою невесту, и
высказал некоторые свои опасения за нее. В заключение он добавил, что у него
не будет ни минуты покоя, пока не назовет он Фанни окончательно своею, и
спросил, не позволит ли им мистер Адамс выправить лицензию, сказав, что
деньги он без труда займет. Пастор ответил, что он уже сообщил им свои
взгляды на брак по лицензии и что через несколько дней она станет излишней.
- Джозеф, - сказал он, - мне не хотелось бы думать, что эта поспешность
вызывается больше твоим нетерпением, нежели страхами, но так как она,
несомненно, порождена одной из этих двух причин, я рассмотрю их обе, каждую
в свою очередь, и сперва первую из них, а именно - нетерпение. Так вот,
дитя, я должен тебе сказать, что если в предполагаемом твоем браке с этой
молодой женщиной у тебя нет иных намерений, кроме потворства плотским
желаниям, то ты виновен в тяжком грехе. Брак освящается в более благородных
целях, как ты узнаешь, когда услышишь чтение службы, установленной для этого
случая. И, может быть, если ты проявишь себя добрым юношей, я прочту вам
проповедь gratis, в которой покажу, как мало внимания должно уделять в браке
плотскому наслаждению. Текстом для нее, сын мой, будет часть двадцать
восьмого стиха из пятой главы Евангелия от Матфея: "Кто смотрит на женщину с
вожделением..." Окончание опускаю, как чуждое моим целям. Воистину, все
такие скотские вожделения и чувства должны быть сурово подавлены, если не
совершенно искоренены, и лишь тогда можно назвать сосуд освященным для
благодати. Женитьба в видах удовлетворения этих наклонностей есть
осквернение святого обряда и должна навлекать проклятие на всякого, кто с
такой легкостью ее предпринимает. Итак, если твоя поспешность возникает из
нетерпения, ты должен исправиться, а не попустительствовать пороку. Теперь
возьмем вторую статью, намеченную мной для обсуждения, а именно - страх: он
означает недоверие, в высшей степени греховное, к той единственной силе, на
которую должны мы возлагать все наше упование с полным убеждением, что она
не только может разрушить замыслы наших врагов, но и обратить их сердца к
добру. Поэтому, чем пускаться на непозволительные и отчаянные средства,
чтобы избавиться от страха, мы должны прибегать в этих случаях только к
молитве; и тогда мы можем быть уверены, что получим наилучшее для нас. Если
грозит нам какое-либо несчастье, мы не должны отчаиваться, как не должны
предаваться горю, когда оно постигнет нас: мы во всем должны покоряться воле
провидения, не привязываясь ни к одному земному предмету настолько, чтобы не
могли мы разлучиться с ним без душевного возмущения. Ты еще молодой человек
и плохо знаешь жизнь; я старше и видел больше. Всякая страсть в чрезмерности
своей становится преступной, и даже сама любовь, если мы ее не подчиняем
долгу, порой заставляет нас пренебрегать им. Если б Авраам настолько любил
сына своего Исаака, что отказался бы от требуемой жертвы, кто из нас не
осудил бы его? Джозеф, я знаю многие твои добрые качества и ценю тебя за
них; но так как с меня спросится за твою душу, вверенную моему попечению, я
не могу не укорить тебя в пороке, когда я вижу его. Ты слишком склонен к
страсти, дитя, и так безгранично привержен этой молодой женщине, что если
бог потребует ее у тебя, боюсь, ты не расстанешься с нею без ропота. Поверь
же мне, ни один христианин ни к одному предмету или существу на земле не
должен настолько прилепляться сердцем своим, чтобы не мог он в любой час,
когда этот предмет будет потребован или отобран у него божественным
провидением, мирно, спокойно и без недовольства отрешиться от него.
При этих его словах кто-то быстро вошел в дом и сообщил мистеру Адамсу,
что его младший сын утонул. С минуту пастор стоял в безмолвии, потом
заметался по комнате, в горчайшей муке оплакивая свою утрату. Когда Джозеф,
равно ошеломленный несчастьем, достаточно оправился, он попробовал утешить
пастора; в этой попытке он привел немало доводов, которые в разное время
запали ему в память из его проповедей, как частных, так и публичных (ибо
Адамс был великим противником страстей и ничего так охотно не проповедовал,
как преодоление их разумом и верой), но сейчас пастор не был расположен
внимать увещаниям.
- Дитя, дитя, - сказал он, - не хлопочи о невозможном. Будь это кто
другой из моих детей, я мог бы еще снести удар терпеливо, но мой маленький
лепетун, любовь и утеха моих преклонных лет... чтобы он, бедный крошка, был
выхвачен из жизни, едва ступив на ее порог! Самый милый, самый послушный
мальчик, никогда ничем не огорчивший меня! Только сегодня утром я дал ему
урок по "Quae Genus" {Раздел о различии родов в латинской грамматике.}. Вот
она, эта книга, по ней бы он учился, бедное дитя! Теперь она уже не нужна
ему. Он был бы отличнейшим учеником и стал бы украшением церкви... Никогда
не встречал я таких способностей и такой доброты в столь юном существе.
- И какой он был красивый мальчик! - говорит миссис Адамс, очнувшись от
обморока на руках у Фанни.
- Мой бедный Джекки, неужели я тебя больше никогда не увижу! -
восклицает пастор.
- Увидите, конечно, - говорит Джозеф, - но не здесь, а на небесах: вы
встретитесь там, чтобы больше никогда не разлучаться.
Пастор, верно, не расслышал этих слов, так как не обратил на них
большого внимания; он продолжал сетовать, и слезы скатывались ему на грудь.
Наконец он вскричал: "Где мой мальчик?" - и кинулся было за порог, когда, к
его великому изумлению и радости, которую, надеюсь, читатель с ним разделит,
он встретил бегущего к нему сына, правда вымокшего насквозь, но живого и
невредимого. Человек, принесший известие о несчастии, проявил излишнее
рвение - как это бывает иногда с людьми - из не очень, мне кажется,
похвального пристрастия к передаче дурных вестей: увидев, как мальчик упал в
реку, он, чем бы кинуться ему на помощь, помчался сообщать отцу об участи
ребенка, которая представилась ему неизбежной, но от которой мальчика спас
тот самый коробейник, что раньше вызволил его отца из менее страшной беды.
Радость пастора была столь же бурной, как перед тем его горе; он тысячу раз
принимался целовать и обнимать сына и плясал по комнате, как умалишенный;
когда же он увидел и узнал своего старого друга коробейника и услышал о его
новом благодеянии, какие испытал он чувства? О, не те, что испытывают два
царедворца, заключая друг друга в объятия; и не те, с какими знатный человек
принимает подлых, вероломных исполнителей своих злых намерений; и не те, с
какими недостойный младший брат желает старшему радости в сыне или с каким
человек поздравляет своего соперника, добившегося любовницы, места или
почести. Нет, читатель, он чувствовал кипение, восторг переполненного
честного, открытого сердца, рвущегося к человеку, оказавшему ему доподлинные
благодеяния; и если ты не можешь сам постичь сущность этих чувств, то я не
стану понапрасну стараться помочь тебе в этом.
Когда все треволнения улеглись, пастор, отведя Джозефа в сторону, стал
продолжать таким образом:
- Да, Джозеф, не поддавайся чрезмерно своим страстям, если ждешь
счастья в жизни.
У Джозефа, как это могло бы статься и с Иовом, иссякло терпение, он
перебил пастора, говоря, что легче давать советы, чем следовать им; и что
он-де не заметил, чтобы сам мистер Адамс одержал над собою столь полную
победу, когда думал, что потерял своего сына или когда узнал, что мальчик
спасен.
- Юноша, - ответил Адамс, возвышая голос, - желторотому не подобает
поучать седовласого. Ты не ведаешь нежности отцовской любви; когда ты
станешь отцом, только тогда ты будешь в состоянии понять, что может
чувствовать отец. Нельзя требовать от человека невозможного; утрата дитяти
есть одно из тех великих испытаний, в которых нашему горю дозволено быть
неумеренным.
- Отлично, сэр, - восклицает Джозеф, - и если я люблю женщину так же
сильно, как вы свое дитя, то, конечно, ее утрата причинит мне равную скорбь.
- Да, но такая любовь неразумна, дурна сама по себе, и ее следует
преодолевать, - отвечает Адамс, - она слишком отдает плотским вожделением.
- Однако же, сэр, - говорит Джозеф, - нет греха в том, чтобы любить
свою жену и дорожить ею до безумия!
- Нет, есть, - возражает Адамс, - человек должен любить свою жену,
несомненно, это нам заповедано, но мы должны любить ее с умеренностью и
скромностью.
- Боюсь, я окажусь повинен в некотором грехе, невзирая на все мои
старания, - говорит Джозеф, - потому что я буду, конечно, любить без всякой
меры.
- Ты говоришь неразумно, как ребенок! - восклицает Адамс,
- Напротив, - говорит миссис Адамс, которая прислушивалась к последней
части их беседы, - вы сами говорите неразумно. Надеюсь, дорогой мой, вы
никогда не станете проповедовать такой бессмыслицы, будто мужья могут
слишком сильно любить своих жен. Когда бы я узнала, что в доме у вас лежит
такая проповедь, я бы ее непременно сожгла; и заявляю вам, не будь я
уверена, что вы меня любите всем сердцем, то я вас ненавидела и презирала бы
- уж в этом я за себя отвечаю! Вот еще тоже! Прекрасное учение! Нет, жена
вправе требовать, чтобы муж любил ее, как только может; и тот грешник и
мерзавец, кто не любит так свою жену. Разве он не обещал любить ее, и
тешить, и лелеять, и все такое? Право же, я все это помню еще, как если бы
только вчера затвердила, и никогда не забуду. Впрочем, я знаю наверно, что
на деле вы не следуете тому, что проповедуете, потому что вы были для меня
всегда любящим и заботливым мужем, уж это-то правда; и мне невдомек, к чему
вы только стараетесь вбить в голову молодому человеку такой вздор! Не
слушайте вы его, мистер Джозеф, будьте таким хорошим мужем, каким только
можете, и любите свою жену всем телом и всей душой.
Тут сильный стук в дверь положил конец их спору и возвестил начало
новой сцены, которую читатель найдет в следующей главе.
Глава IX
Визит, нанесенный пастору доброй леди Буби и ее
благовоспитанным другом
Как только леди Буби услышала от джентльмена рассказ о его встрече
возле дома с удивительной красавицей и заметила, с каким восторгом он
говорит о ней, она, тотчас заключив, что то была Фанни, стала обдумывать,
как бы познакомить их поближе, и в ней загорелась надежда, что богатое
платье молодого человека, подарки и посулы побудят девушку оставить Джозефа.
Поэтому она предложила гостям прогуляться перед обедом и повела их к дому
мистера Адамса. Дорогой она предложила своим спутникам позабавить их одним
из самых смешных зрелищ на земле, а именно - видом старого глупого пастора,
который, сказала она со смехом, содержит жену и шестерых своих отпрысков на
нищенское жалованье - около двадцати фунтов в год; и добавила, что во всем
приходе не найдется семьи, которая ходила бы в худших отрепьях. Все охотно
согласились на этот визит и прибыли в то самое время, когда миссис Адамс
говорила свою речь, приведенную нами в предыдущей главе. Дидаппер - так
звали молодого франта, которого мы видели подъезжавшим верхом к дому леди
Буби, - постучал тростью в дверь, подражая стуку лондонского лакея. Все, кто
находился в доме, то есть Адамс, его жена, трое детей, Джозеф, Фанни и
коробейник, были повергнуты в смущение этим стуком, но Адамс подошел прямо к
двери и, впустив леди Буби со всем ее обществом, отвесил им около двухсот
поклонов, а его жена сделала столько же реверансов, говоря при этом гостье,
что "ей стыдно встречать ее в таком затрапезном платье" и что "в доме у нее
такой беспорядок", но если бы она ждала такой чести, то ее милость застала
бы ее в более приличном виде. Пастор не стал извиняться, хотя на нем была
его ободранная ряска и фланелевый ночной колпак. Он сказал, что "сердечно
приветствует их в своем бедном доме", и, обратившись к мистеру Дидапперу,
воскликнул:
Non mea renidet in domo lacunar {*}.
{* Мой дом не блистает резным потолком (лат.)
(Гораций. Оды, II, 18).}
Франт ответил, что он не понимает по-валлийски; пастор только поглядел
на него с изумлением и ничего не сказал.
Мистер Дидаппер, прельстительный Дидаппер, был молодой человек ростом
около четырех футов пяти дюймов. Он носил собственные волосы, хотя они были
у него такими жидкими, что не грех ему было бы и надеть парик. Лицо у него
было худое и бледное; туловище и ноги не наилучшей формы, так как его плечи
были очень узки, икры же отсутствовали; а его поступь скорее можно было бы
назвать поскоком, нежели походкой. Духовные его достоинства вполне отвечали
этому внешнему виду. Мы определим их сперва по отрицательным признакам. Он
не был полным невеждой, ибо умел поговорить немного по-французски и спеть
две-три итальянские песенки; он слишком долго вращался в свете, чтобы быть
застенчивым, и слишком много бывал при дворе, чтобы держаться гордо; он,
видимо, не был особенно скуп - так как тратил много денег; и не замечалось в
нем всех черт расточительности - ибо он никогда не дал никому ни шиллинга...
Не питал ненависти к женщинам; он всегда увивался около них, но при этом был
так мало привержен к любострастию, что среди тех, кто знал его ближе, слыл
очень скромным в своих наслаждениях. Не любил вина и так мало склонен был к
горячности, что два-три жарких слова противника тотчас охлаждали его пыл.
Теперь дадим две-три черточки положительного свойства. Будучи
наследником огромного состояния, он все же предпочел из жалких и грязных
соображений, касавшихся одного незначительного местечка, поставить себя в
полную зависимость от воли человека, именуемого важным лицом, и тот
обходился с ним до крайности неуважительно, требуя при этом от него
послушания всем своим приказам, которым молодой человек беспрекословно
подчинялся, поступаясь совестью, честью и благом родной страны, где ему
принадлежали столь обширные земли. В довершение характеристики скажем: он
был вполне доволен собственной своей особой и своими дарованиями, но очень
любил высмеивать всякое несовершенство в других. Такова была маленькая
личность - или, лучше сказать, штучка, - впорхнувшая вслед за леди Буби в
кухню мистера Адамса.
Пастор и его друзья отступили от очага, вокруг которого они сидели, и
освободили место для леди и ее свиты. Не отвечая на реверансы и чрезвычайную
учтивость миссис Адамс, леди, повернувшись к мистеру Буби, воскликнула:
"Quelle bete! Quel animal!" {Какое животное! (фр.)} A увидев Фанни, которую
она распознала бы, даже если б девушка не стояла рядом с Джозефом, она
спросила франта, не находит ли он эту юную особу прехорошенькой.
- Черт возьми, сударыня, - ответил франт, - это та самая девица,
которую я встретил!
- Я и не подозревала, - промолвила леди, - что у вас такой хороший
вкус.
- Потому, конечно, что вы мне никогда не нравились! - воскликнул
прельстительный Дидаппер.
- Ах, шутник! - сказала она. - Вы же знаете, что я всегда питала к вам
отвращение.
- С таким лицом, - сказал франт, - я не стал бы говорить об отвращении;
моя дорогая леди Буби, умойте свое лицо перед тем, как говорить об
отвращении, заклинаю вас {Дабы некоторым читателям не показалось это
неестественным, мы полагаем нужным сообщить, что сие взято verbatim из
одного вполне светского разговора. (Примеч. автора.)}. - Тут он рассмеялся и
принялся любезничать с Фанни.
Все это время миссис Адамс просила и умоляла дам, чтоб они сели, - и,
наконец, добилась этой милости. Так как маленький мальчик, с которым
произошло несчастье, все еще сидел у огня, мать выбранила его за
невежливость, но леди Буби взяла его под защиту и, хваля его красоту,
сказала пастору, что сын прямо-таки его портрет.
Увидев затем в руках у мальчика книжку, она спросила, умеет ли он
читать.
- Да, - сказал Адамс, - он уже немного знает латынь, сударыня, и
недавно приступил к "Quae Genus".
- Да ну их, ваших квагензов, - ответила леди, - пусть он мне почитает
по-английски.
- Lege, Дик, lege, - сказал Адамс; но мальчик ничего не отвечал, пока
не увидел, что пастор сдвинул брови; тогда он прохныкал:
- Я не понимаю, отец.
- Что ты, мальчик! - говорит Адамс. - Как будет повелительное
наклонение от "lego"? "Legito", не так ли?
- Да, - отвечает Дик.
- А еще как? - говорит отец.
- Lege, - выговорил сын после некоторого колебания.
- Умница! - говорит отец. - А по-английски, дитя мое, что означает
"lege"?
Мальчик долго молчал в смущении и ответил наконец, что не знает.
- Как! - вскричал Адамс, рассердившись. - Или водой смыло все твои
знания? Как перевести на латынь глагол "читать"? Подумай, потом говори.
Ребенок некоторое время думал, затем пастор два-три раза произнес:
- Le... le...
- Lego, - ответил Дик.
- Очень хорошо! Ну, а на наш язык, - говорит пастор, - как перевести
глагол "lego"?
- Читать! - воскликнул Дик.
- Отлично, - сказал пастор, - умница! Ты сможешь хорошо учиться, если
будешь прилагать старания... Знаете, ваша милость, ему только восемь лет с
небольшим, а он уже прошел "Propria quae maribus"... {Мужские собственные
имена (лат.).} Ну, Дик, почитай ее милости.
И так как леди, желая дать франту время и возможность похлопотать около
Фанни, подтвердила свою просьбу, Дик начал читать, а что - покажет следующая
глава.
Глава X
История двух друзей, которая может послужить полезным
уроком для всех, кому случилось поселиться в доме у
супружеской четы
- "Леонард и Поль были друзьями..."
- Произноси "Ленард", дитя, - перебил пастор.
- Прошу вас, мистер Адамс, - говорит леди Буби, - не перебивайте
мальчика, пусть читает.
Дик продолжал:
- "Ленард и Поль были друзьями; они совместно получили образование в
одной и той же школе, где и завязалась у них взаимная дружба, которую они
долго сохраняли. Она так глубоко запала в души им обоим, что продолжительная
разлука, во время которой они не поддерживали переписки, не могла искоренить
ее или ослабить; напротив, она ожила со всею силой при первой же их встрече,
случившейся только через пятнадцать лет. Большую часть этого времени Ленард
провел в Ост-Инд_и_и..."
- Произноси: "Ост-_И_ндия", - говорит Адамс.
- Прошу вас, сэр, помолчите, - говорит леди. Мальчик продолжал:
- "...в Ост-_И_ндии, меж тем как Поль служил в армии своему королю и
отечеству. На этих двух различных поприщах они встретили столь различный
успех, что Ленард был теперь женат и вышел в отставку, располагая состоянием
в тридцать тысяч фунтов; а Поль дослужился лишь до звания капитана пехоты и
не имел за душою ни шиллинга.
Случилось так, что полк, в котором служил Поль, получил приказ стать на
квартиры неподалеку от имения, приобретенного Ленардом. Этот последний,
ставший теперь землевладельцем и мировым судьей, приехал на сессию суда в
тот город, где стоял на постое его старый друг, - вскоре по его приезде
туда. По какому-то делу, касавшемуся одного солдата, Полю случилось зайти в
суд. Возмужалость, время, действие чужого климата так сильно изменили
Ленарда, что Поль сначала не признал давно знакомые черты, но не так было с
Ленардом: он узнал Поля с первого взгляда и, не сдержавшись, вскочил со
скамьи и бросился его обнимать. Поль стоял сперва несколько смущенный, но
друг быстро разъяснил недоразумение; и, вспомнив его, офицер тотчас ответил
на объятия с горячностью, которая у многих зрителей вызвала смех, а кое в
ком пробудила более высокое и приятное чувство.
Не буду задерживать читателя мелкими подробностями и скажу только, что
Ленард стал просить друга в тот же вечер поехать вместе с ним к нему в
имение. Просьба эта была уважена, и Поль получил от своего командира отпуск
на целый месяц.
Если что-либо на свете могло еще увеличить счастье, ожидаемое Полем от
посещения друга, то он получил это добавочное удовольствие, когда, прибыв в
его дом, узнал в его жене свою старую знакомую, с которой встречался он
раньше на зимних квартирах и которая всегда казалась женщиной самого
приятного нрава. Такая слава установилась за нею среди всех ее близких, так
как она принадлежала к той породе дам, каждая представительница которой
именуется лучшей женщиной на свете.
Но как ни мила была эта дама, она все же была женщиной; иначе говоря,
ангелом и не ангелом..."
- Ты, верно, ошибся, дитя, - воскликнул пастор, - ты прочел
бессмыслицу.
- Так сказано в книге, - ответил сын.
Мистера Адамса властно призвали к молчанию, и Дик продолжал:
- "Ибо хотя по внешности она заслуживала наименования ангела, но в душе
своей она была вполне женщиной. И самым примечательным и, может быть, самым
губительным признаком этого служило присущее ей в высокой степени упрямство.
Прошло дня два с прибытия Поля, прежде чем проявились эти признаки, но
скрывать их дольше оказалось невозможным. И она и ее муж вскоре перестали
стесняться присутствием друга и возобновили свои споры с прежним рвением.
Споры эти велись с крайним пылом и нетерпением, из-за какого бы пустяка ни
возникали они первоначально. И пусть это покажется неправдоподобным, но
самая маловажность предмета спора часто выставлялась оправданием упорства
спорящих, как, например:
- Если бы вы меня любили, вы бы, конечно, никогда не стали спорить со
мной по такому пустяку. - Ответ вполне ясен, ибо этот довод применим
обоюдно; и он неизменно влек за собой несколько более подчеркнутое
возражение, вроде такого:
- Смею вас уверить, у меня больше основания это говорить, так как правы
все-таки не вы.
Во время таких споров Поль всегда соблюдал строгое молчание и сохранял
неизменным выражение лица, не склоняясь видимо ни на ту, ни на другую
сторону. Но все же однажды, когда супруга в сильной ярости вышла из комнаты,
Ленард не удержался и стал искать суда у своего друга.
- Видал ли ты, - говорит он, - существо, более неразумное, чем эта
женщина? Что мне с нею делать? Я души в ней не чаю и ни на что не могу
пожаловаться в ее нраве, кроме как на это упрямство; что бы она ни заявила,
она будет это утверждать против всех на свете доводов и правды. Прошу тебя,
дай мне совет.
- Прежде всего, - говорит Поль, - я скажу тебе напрямик, что ты не
прав, потому что, допустим даже, что она ошибается, разве предмет вашего
спора был сколько-нибудь существенным? Что за важность, венчался ли ты в
красном жилете или в желтом? Об этом ведь был ваш спор. Итак, допустим, она
ошиблась; раз ты говоришь, что любишь ее так нежно - а я думаю, она
заслуживает самой нежной любви, - разве не разумней уступить, хотя бы ты и
сознавал свою правоту, чем доставлять и ей и себе неприятность? Я лично,
если когда-нибудь женюсь, непременно заключу с женой соглашение, что во всех
наших спорах (особенно же в спорах по пустякам) та сторона, которая более
убеждена в своей правоте, всегда должна уступить победу другой; таким
образом, мы оба будем наперебой отступаться от своих утверждений.
- Признаюсь, - сказал Ленард, - дорогой мой друг, - и тут он потряс ему
руку, - в твоих словах много правильного и разумного, и я постараюсь в
будущем следовать твоему совету. - Они прервали вскоре разговор, и Ленард,
пройдя к своей жене, попросил у ней прощения и сказал, что друг разъяснил
ему, как он не прав. Она тут же пустилась в пространные восхваления Поля, в
которых муж ей вторил, и оба согласились, что Поль самый достойный и самый
умный человек на земле. При следующей встрече, за ужином, она, хоть и
пообещала не упоминать о том, что рассказал ей муж, не могла не бросать на
Поля самые добрые и ласковые взгляды и сладчайшим голосом спросила, не
разрешит ли он положить ему кусочек жареного дупеля.
- Жареной куропатки, дорогая моя, так вы хотели сказать? - говорит муж.
- Дорогой мой, - говорит жена, - я спрашиваю вашего друга, не скушает
ли он жареного дупеля; и уж, верно, я знаю, раз я сама жарила дичь!
- Думается мне, я тоже знаю, раз я сам ее подстрелил, - возражает муж,
- я твердо знаю, что не видел за весь год ни одного дупеля; однако хоть я и
знаю, что я прав, я покоряюсь - и пусть жареная куропатка будет жареным
дупелем, если так вам угодно.
- Мне все равно, - говорит жена, - куропатка ли это или дупель, но вы
своими доводами способны свести человека с ума! В собственном мнении вы,
конечно, всегда правы, но ваш друг, я полагаю, знает, что он ест.
Поль ничего не ответил, и спор продолжался, как обычно, почти весь
вечер. На следующее утро леди, встретив случайно Поля и будучи уверена, что
он ей друг и держит ее сторону, приступила к нему с такими словами:
- Я уверена, сэр, что вас уже давно удивляет неразумие моего супруга.
Правда, в других отношениях он прекрасный человек, но он так упрям, что
только женщина такого покладистого нрава, как я, уживется с ним. Вот хотя бы
вчера, - как может человек быть таким нерассудительным!.. Я уверена, что и
вы его не одобряете. Прошу вас, ответьте, разве не был он не прав?
После короткого молчания Поль ответил так:
- Извините, сударыня, но если благовоспитанность побуждает меня
отвечать наперекор моему желанию, то приверженность к истине вынуждает меня
объявить вам, что я другого мнения. Говоря просто и честно, вы были
совершенно не правы; предмет, по-моему, не стоил обсуждения, но птица была,
несомненно, куропаткой.
- О сэр, - ответила леди, - я бессильна, если вкус вводит вас в обман.
- Сударыня, - возразил Поль, - это совершенно не существенно; даже будь
это не так, муж ваш вправе был ожидать от вас уступчивости.
- Вот как, сэр, - говорит она. - Уверяю вас...
- Да, сударыня! - воскликнул он. - Вправе - от такой разумной женщины,
как вы; и, позвольте мне сказать это вам: такое снисхождение показало бы
превосходство вашего разумения даже над разумением вашего супруга.
- Но, дорогой сэр, - сказала она, - зачем я буду уступать, когда я
права?
- По этой самой причине, - ответил Поль. - Это будет наилучшим
проявлением вашей нежности к нему; кто же в большей мере заслуживает нашего
сострадания, как не любимый нами человек, когда он не прав?
- Да, - сказала она, - но я стараюсь вразумить его
- Извините меня, сударыня, - ответил Поль, - но я взываю к собственному
вашему опыту: разве когда-нибудь ваши доводы его убеждали? Чем ошибочней
наше суждение, тем меньше мы склонны сознаваться в этом. Я, со своей
стороны, всегда наблюдал, что те, кто утверждает в споре неверное, всегда
горячатся сильнее.
- Что ж, - говорит она, - признаюсь, в ваших словах есть доля истины; и
я постараюсь руководствоваться ими впредь.
Тут вошел муж, и Поль удалился. А Ленард, с благодушным видом подойдя к
жене, сказал ей, что он сожалеет об их глупом споре за вчерашним ужином;
сейчас он убедился, что был не прав. Жена, улыбаясь, ответила, что его
уступка, думается ей, вызвана его снисходительностью, что ей стыдно, сколько
слов наговорила она по такому глупому поводу, - тем более что теперь она
уверилась в своей ошибке. Последовало небольшое соревнование, но с полной
взаимной доброжелательностью, и в заключение жена сказала мужу, что Поль
убедительно доказал ей, что она не права. После этого они в один голос
принялись хвалить своего общего друга.
Поль теперь проводил дни свои в полной приятности: споры стали куда
реже и короче, чем раньше. Но черт или несчастная случайность, в которой,
может быть, черт не был нисколько замешан, вскоре положил конец его
благоденствию. Гость стал своего рода тайным судьей по каждому разногласию;
и, думая, что ему удалось утвердить принцип уступчивости, он не совестился
при каждом споре уверять тайком обоих в их правоте, как раньше прибег он к
обратному способу. Один раз в его отсутствие возникло между супругами
сильное словопрение, и обе стороны решили передать свой спор на его суд -
причем муж заявил, что решение будет, несомненно, в его пользу; а жена
ответила, что он может обмануться в своем ожидании, потому что его друг,
наверно, успел убедиться, как редко вина падала на нее... и если б только он
все знал!..
Супруг ответил:
- Моя дорогая, я не хочу разбираться в старых наших спорах, но я думаю,
если бы вы тоже знали все, вы бы не воображали, что мой друг всегда на вашей
стороне.
- Ну, нет, - говорит она, - раз уж вы меня на это вызвали, то я упомяну
об одной только вашей ошибке. Помните, вы поспорили со мной о том, нужно ли
посылать Джекки в школу, когда стоят холода; так вот - я вам тогда уступила
только по снисходительности, хоть и знала сама, что я права; и Поль сам
сказал мне потом, что и он так считает.
- Моя дорогая, - возразил супруг, - я не беру под сомнение вашу
правдивость, но торжественно вас заверяю: когда я обратился к Полю, он
принял всецело мою сторону и сказал, что поступил бы точно так же.
Тогда они принялись разбирать бессчетные другие примеры, и
обнаружилось, что во всех случаях Поль, под великим секретом, высказывался в
пользу каждой из сторон. В заключение, поверив друг другу, муж и жена
жестоко обрушились на предательское поведение Поля и согласно решили, что он
был причиной чуть ли не всех споров, какие возникали между ними. После этого
они стали необычайно нежны друг к другу и так взаимно уступчивы, что
соревновались между собою в осуждении собственных поступков и дружно
изливали свое негодование на Поля; а жена, опасаясь кровавого исхода, стала
даже настойчиво уговаривать мужа, чтоб он спокойно дал другу своему уехать
от них на другой день, - поскольку к этому дню истекал срок его отпуска, - и
затем порвал с ним знакомство.
Такое поведение может показаться неблагодарностью со стороны Ленарда,
однако жена (хоть и не без труда) добилась от него обещания последовать ее
совету. Оба они проявили в этот день необычную холодность к гостю, и Поль,
наделенный тонкой чувствительностью, отвел Ленарда в сторону и так насел на
него, что тот в конце концов открыл секрет. Поль признался в правде, но
разъяснил притом, в каких намерениях он так себя вел. Ленард ответил на это,
что Полю, как истинному другу, следовало бы посвятить его своевременно в
своей план: он ведь мог не сомневаться в его умении соблюдать тайну! Поль
ответил на это с некоторым возмущением, что Ленард достаточно показал,
действительно ли он умеет что-нибудь скрывать от жены. Ленард возразил с
некоторой горячностью, что у него больше оснований к упрекам, потому что он,
Поль, сам вызвал большую часть споров между ними своим нелепым поведением, и
не открой они с женой друг другу, как обстояло дело, то Поль мог бы стать
виновником их разрыва. Поль на это возразил..."
Но тут случилось нечто, что заставило Дика прервать чтение и о чем мы
расскажем в следующей главе.
Глава XI,
в которой история идет дальше
Джозеф Эндрус с большим трудом терпел дерзкое поведение Дидаппера,
разговаривавшего с Фанни очень вольно и предлагавшего ей содержание, но
уважение к обществу удерживало его от вмешательства, покуда франт давал волю
только своему языку; однако франт, улучив минуту, когда взоры дам оказались
направлены в другую сторону, позволил себе грубое прикосновение к девице
руками; и Джозеф, как только это увидел, тотчас угостил франта такою звонкой
пощечиной, что тот очутился в нескольких шагах от того места, где сидел.
Дамы завизжали, вскочили со стульев, а франт, как только оправился, обнажил
свой кортик; Адамс же, увидев это, схватил левой рукой крышку от печного
горшка и, прикрываясь ею, как щитом, без всякого наступательного оружия в
другой руке стал впереди Джозефа, принимая на себя всю ярость франта,
извергавшего такие проклятия и угрозы, что женщины в испуге сбились в кучу,
теряя рассудок от одних лишь его воплей о мести. Но Джозеф был не из
трусливых и просил Адамса дать противнику сразиться с ним, потому что у
него-де в руке отличная дубинка и враг ему не страшен. Фанни в обмороке
упала на руки миссис Адамс, и в комнате был уже полный переполох, когда
мистер Буби, шагнув мимо Адамса, притаившегося за своею крышкой от горшка,
подошел к Дидапперу и настоял, чтобы тот вложил кортик в ножны, обещая, что
ему будет дано удовлетворение; на что Джозеф заявил, что он готов и будет
драться любым оружием. Франт спрятал свой кортик, достал из кармана
зеркальце и, не переставая взывать о мести, стал приглаживать волосы; пастор
отложил свой щит, а Джозеф, подбежав к Фанни, быстро привел ее в чувство.
Леди Буби побранила Джозефа за оскорбление, нанесенное им Дидапперу, но
Джозеф ответил, что за такое дело он пошел бы в атаку на целый полк.
- За какое дело? - спросила леди.
- Сударыня, - ответил Джозеф, - он был груб с этой молодою женщиной.
- Как, - говорит леди, - мне кажется, он хотел поцеловать девицу; разве
нужно бить джентльмена за такое намерение? Я должна сказать вам, Джозеф,
подобные манеры вам не к лицу.
- Сударыня, - сказал мистер Буби, - я видел все, что произошло, и я не
одобряю поведения моего брата: потому что я не понимаю, что дает ему
основание выступать защитником этой девицы.
- А я одобряю, - говорит Адамс, - он храбрый юноша; каждому мужчине
подобает выступать защитником невинности; и подлейшим трусом будет тот, кто
не заступится за женщину, с которой он готовится вступить в брак,
- Сэр, - говорит мистер Буби, - мой брат неподходящая партия для такой
девушки, как эта.
- Да, - говорит леди Буби, - и вы, мистер Адамс, поступаете несообразно
с вашим саном, поощряя подобные дела; меня очень удивляет, что вы об этом
хлопочете. Я думаю, вам больше подобало бы отдавать ваши заботы жене и
детям.
- В самом деле, сударыня, ваша милость говорят истинную правду, -
отозвалась миссис Адамс, - он несет несусветный вздор, говорит, будто весь
приход - его дети. Право, я не понимаю, что он при этом разумеет; иная жена
могла бы заподозрить, что он предался распутству; но в этом я его никак не
обвиняю: я тоже умею читать Писание - не хуже его, и ни разу я там не
вычитала, что пастор обязан кормить чужих детей; а он к тому же
всего-навсего бедный сельский священник, и у него, как вашей милости
известно, не хватает средств даже и на нас с детьми.
- Вы говорите превосходно, миссис Адамс, - изрекла леди Буби, до того
не удостоившая пасторшу ни единым словом, - вы, как видно, очень разумная
женщина; и, уверяю вас, ваш муж ведет себя очень глупо и действует против
собственного интереса, потому что моему племяннику этот брак крайне
неприятен; и в самом деле, я не могу порицать за это мистера Буби: партия
эта совершенно неприемлема для нашей семьи!
Леди продолжала в том же роде, обращаясь к миссис Адамс, в то время как
франт прыгал по комнате, тряся головой - отчасти от боли, отчасти со злобы;
а Памела бранила Фанни за ее самонадеянные попытки поймать в сети такого
жениха, как ее, Памелы, брат. Бедная Фанни отвечала только слезами, которые
уже давно начали увлажнять ее косынку; и Джозеф, увидев это, взял свою
невесту под руку и увел ее, поклявшись, что не станет признавать
родственниками людей, враждебных той, которую он любит больше всех на свете.
Он вышел, поддерживая Фанни левой рукой и размахивая дубинкой в правой, - и
ни мистер Буби, ни франт не почли нужным остановить его. Леди Буби и ее
сопровождающие оставались после этого в доме очень недолго: колокол
Буби-холла уже звал их переодеваться, на что у них едва доставало времени до
обеда.
Адамс, казалось, был сильно удручен, и, видя это, его жена прибегла к
обычному матримониальному бальзаму. Она ему сказала, что не зря он
огорчается, потому что он, как видно, погубил всю семью дурацкими своими
выходками; но, может быть, он горюет об утрате двух своих детей, Джозефа и
Фанни?
Тут вступила в разговор и его старшая дочь:
- В самом деле, отец, это очень жестоко - приводить сюда посторонних,
чтобы они вырывали хлеб изо рта у ваших детей... Вы держите их у себя с того
часа, как они вернулись в приход, и, судя по всему, намерены продержать еще
добрый месяц; разве вы обязаны кормить ее за то, что она красавица? Я,
впрочем, не вижу, чтоб она была красивей других. Если бы людей кормили за
красоту, вряд ли бы жилось ей лучше, чем ее ближним... Против мистера
Джозефа я ничего не могу сказать - он молодой человек честных правил и
заплатит со временем за все, что получает. Но эта девица!.. Почему она не
возвращается туда, откуда сбежала? Будь у меня денег миллион, я не дала бы
такой бесстыжей бродяжке ни полпенни, нипочем не дала бы, хоть умирай она с
голоду!..
- А я дал бы, - закричал маленький Дик, - и я не хочу, отец, чтобы
бедная Фанни умирала с голоду; лучше я отдам ей весь этот хлеб и сыр. - И он
протянул ломоть, который держал в руке.
Адамс улыбнулся мальчику и сказал, что рад видеть в нем доброго
христианина и что, будь у него в кармане полпенни, он дал бы их ему; и
добавил, что долг велит нам во всех своих ближних видеть братьев и сестер и
любить их соответственно.
- Да, папа, - говорит Дик, - и я ее люблю больше даже, чем моих сестер:
потому что она красивей их всех.
- Красивей? Ах ты, наглый мальчишка! - говорит сестра и отпускает Дику
оплеуху, за которую отец, вероятно, отчитал бы ее, если бы в эту минуту не
вернулись в комнату коробейник, Джозеф и Фанни. Адамс велел жене приготовить
им чего-нибудь на обед. Жена ответила, что никак не может, у нее есть другие
дела. Адамс укорил ее за прекословие и привел много текстов из Писания в
доказательство тому, что муж - глава над женою и жена должна ему покоряться
и повиноваться. Пасторша ответила, что это кощунство - говорить словами
Писания вне церкви, что такие вещи хорошо проповедовать с кафедры, а
поминать их в обыденном разговоре - надругательство. Джозеф объяснил мистеру
Адамсу, что пришел не затем, чтобы доставлять хлопоты ему или миссис Адамс:
он просит всю компанию оказать ему честь пойти с ним к "Джорджу"
(деревенский кабачок), где он заказал им на обед ветчину с приправой из
овощей. Миссис Адамс, добрейшая женщина, хоть, пожалуй, и слишком
бережливая, охотно приняла приглашение; пастор последовал ее примеру; и они
отправились все вместе, прихватив с собой и маленького Дика, которому Джозеф
дал шиллинг, когда услышал, какую щедрость мальчик хотел проявить по
отношению к Фанни.
Глава XII,
из которой добросердечный читатель узнает нечто такое, что
не доставит ему большого удовольствия
Коробейник, как только услышал, что большой дом в приходе принадлежит
леди Буби, пустился в расспросы и узнал, что она вдова сэра Томаса и что сэр
Томас откупил Фанни ребенком трех-четырех лет у одной женщины-бродяги; и
теперь, когда их скромная, но дружеская трапеза закончилась, он сказал
Фанни, что, пожалуй, может сообщить ей, кто ее родители. Все сотрапезники и
особенно сама Фанни встрепенулись при этих словах коробейника. Они напрягли
все свое внимание, и он продолжал так:
- Хоть я теперь добываю свой хлеб таким скромным занятием, раньше я был
джентльменом; так, по крайней мере, именовались лица моей профессии. Короче
говоря, я был барабанщиком в Ирландском пехотном полку. Когда я занимал этот
почетный пост, мне случилось сопровождать офицера нашего полка в Англию для
вербовки новобранцев. По пути из Бристоля во Фрум (со времени упадка
овцеводства сукнодельческие города поставляли в армию большое число
рекрутов) мы нагнали на дороге женщину лет тридцати или около того, не очень
красивую, но для солдата она была достаточно хороша. Когда мы с нею
поравнялись, она приноровила к нам свой шаг и, разговорившись с нашими
дамами (в отряде все, кроме меня, - то есть сержант, двое рядовых и еще один
барабанщик, - имели при себе женщин), продолжала путешествие с нами вместе.
Я, смекнув, что она может достаться на мою долю, подошел к ней, полюбезничал
с ней на наш военный лад и быстро достиг успеха. Пройдя с милю, мы с ней
поладили и жили с тех пор вместе, как муж и жена, до ее смертного часа.
- Полагаю, - говорит, перебивая его, Адамс, - вы поженились по
лицензии: я не вижу, как могло бы осуществиться для вас церковное оглашение,
коль скоро вы переходили непрестанно с места на место.
- Да, сэр, - сказал коробейник, - мы разрешили себе спать в одной
постели без церковного оглашения.
- Что ж, - молвил пастор, - ex necessitate {По необходимости (лат.).}
допустима и лицензия; но, несомненно, несомненно, первый способ правильней и
предпочтительней.
Коробейник продолжал так:
- Она вернулась со мною в наш полк и переходила вместе с нами с квартир
на квартиры, пока наконец, когда мы стояли в Галловее, не схватила
лихорадку, от которой и умерла. На смертном своем одре она призвала меня к
себе, и, горько плача, сказала, что не может сойти в могилу, не открыв мне
одной тайны, которая, по ее словам, была единственным грехом, тяжко лежавшим
у нее на сердце. Она рассказала, что странствовала раньше с толпой цыган,
занимавшихся кражей детей; что сама она только раз виновна была в таком
преступлении; о нем сокрушалась она больше, чем о всех других своих грехах,
так как этим она, быть может, причинила смерть родителям ребенка. "Потому
что, - добавила она. - почти невозможно описать красоту малютки, которую я
похитила, когда ей было года полтора. Мы продержали ее у себя без малого два
года, и я потом сама продала ее за три гинеи сэру Томасу Буби в
Сомерсетшире..." Ну, а вы знаете сами, многие ли в графстве носят это имя.
- Да, - говорит Адамс, - у нас есть несколько Буби, но те все сквайры,
а баронета Буби среди живых сейчас нет ни одного; к тому же это так все
точно сходится, что не остается места для сомнений; но вы забыли назвать нам
родителей, у которых было похищено дитя.
- Их фамилия, - ответил коробейник, - Эндрус. Жили они в тридцати милях
от сквайра; и покойница моя сказала, что я непременно смогу отыскать их по
одному признаку: у них была еще одна дочка с очень странным именем - Памила
или Памела; одни выговаривают так, другие иначе,
Фанни, изменившаяся в лице при упоминании имени "Эндрус", теперь
лишилась чувств; Джозеф побледнел; бедный Дикки разревелся; пастор упал на
колени, вознося благодарственную молитву за то, что открытие сделано было
ранее, чем свершился страшный грех кровосмешения; а коробейник, недоумевая,
гадал и не мог разгадать причину всего этого смятения, покуда ему не открыла
ее наконец пасторская дочка, которая одна только оставалась безучастной (ее
мать усердно хлопотала подле Фанни, растирая девушке виски): сказать по
правде, Фанни была единственным существом на свете, которое дочка пастора не
пожалела бы в таком положении, в каковом, невзирая на все свое сострадание,
мы оставим ее на время и нанесем визит леди Буби.
Глава XIII
Возвращаясь к леди Буби, мы узнаем кое-что о страшной
борьбе в ее груди между любовью и гордостью и о том, что
произошло после нежданного открытия
Леди села со своими гостями обедать, но ничего не ела. Как только
убрали со стола, она шепнула Памеле, что ей нездоровится, и попросила ее
занять своего мужа и Дидаппера. Затем она поднялась в свою спальню, послала
за Слипслоп и бросилась на постель в терзаниях бешенства, любви и отчаянья,
не в силах сдерживать взрыв этих бурлящих страстей. Слипслоп подошла к ее
кровати и спросила, как чувствует себя ее милость; но леди, вместо того
чтобы открыть свои муки, как было ее намерение, пустилась в длинное
восхваление красоты и добродетелей Джозефа Эндруса и под конец выразила
сожаление, что столько нежности расточается понапрасну на такой презренный
предмет, как Фанни! Слипслоп, отлично зная, чем унять ярость своей госпожи,
принялась повторять (с преувеличением, если это мыслимо) все замечания
миледи и в заключение воскликнула, как, мол, было бы хорошо, когда бы Джозеф
был джентльменом и ей можно было бы увидеть свою госпожу в объятиях такого
супруга. Тогда леди вскочила с кровати и, пройдясь два раза по комнате,
промолвила с глубоким вздохом, что он, несомненно, осчастливил бы любую
женщину.
- Ваша милость, - говорит на это Слипслоп, - были бы с ним
счастливейшей женщиной на земле... Ну их совсем, обычаи и всякую такую
чепуху! Не все ли равно, что скажут люди? Неужто я побоюсь скушать
сладенькое, потому что люди могут назвать меня лакомкой? Надумай я выйти
замуж за какого-нибудь мужчину, мне никто на свете не помешал бы. У вашей
милости нет родителей, которые лезли бы со своей опекой наперекор вашим
пассиям. К тому же он теперь принадлежит к семье вашей милости и такой же
порядочный джентльмен, как всякий другой; и почему это женщина не может, как
мужчина, делать что ей вздумается? Почему вашей милости не выйти замуж за
брата, как ваш племянник женился на сестре? Будьте уверены, когда бы это
было криминальным преступлением, я бы не стала склонять на него вашу
милость.
- Но, дорогая Слипслоп, - ответила леди, - если бы даже я позволила
себе уступить подобной слабости, на дороге стоит эта подлая Фанни, которую
этот идиот... О, как я его ненавижу и презираю!
- Она-то? Эта безобразная жеманница? - вскричала Слипслоп. -
Предоставьте ее мне... Ваша милость, вероятно, слышали, что Джозеф сцепился
из-за нее с одним из слуг мистера Дидаппера? Так вот, его хозяин приказал им
нынче вечером приволочь ее силой. И уж я позабочусь, чтоб у них в этом деле
не было недостатка в помощниках. Я как раз разговаривала внизу с этим
джентльменом, когда ваша милость послали за мной.
- Ступайте к нему, - говорит леди Буби, - ступайте сию же минуту:
мистер Дидаппер, я думаю, недолго у нас прогостит. Сделайте все, что можете,
потому что я твердо решила, что эта девчонка не войдет в нашу семью. Я, хоть
мне и нездоровится, вернусь к гостям, но, когда ее уволокут, дайте мне
тотчас знать.
Слипслоп ушла, а ее госпожа принялась осуждать собственное свое
поведение следующими словами:
- Что я делаю? Как я дала этой страсти незаметно заползти в мою грудь?
Давно ли я решаюсь задавать себе такой вопрос?.. Выйти замуж за лакея!
Безумие! Как мне после этого смотреть в глаза своим знакомым? Но я могу
удалиться от них: удалиться с тем, в ком одном я полагаю больше счастья, чем
может дать мне весь мир без него! Удалиться... чтобы непрестанно
наслаждаться красотою, к созерцанию которой так тянется мое распаленное
воображение; и утолять до предела каждую прихоть свою, каждое желание... О!
И такою страстью горю я к лакею! Я презираю, ненавижу эту страсть!.. Но
почему? Разве он не благороден, не мил, не ласков?.. Ласков - но к кому? К
самой подлой девке, к твари, которая не стоит того, чтобы я о ней думала!
Неужели же он... Да, он ее предпочитает мне. Будь они прокляты, его
совершенства, и ничтожное, низкое сердце, которое обладает ими, которое
могло подло снизойти до этой жалкой девчонки и неблагодарно отвергнуть все
почести, какие я ему оказываю! И я способна любить это чудовище? Нет, я
вырву его образ из своей груди, растопчу его, отшвырну его ногой. Я
растерзаю перед своим взором эти жалкие прелести, которые презираю теперь,
потому что не хочу я, чтобы ненавистная мне потаскушка наслаждалась теми
совершенствами, которые я отвергаю! Да, хотя сама я презираю его, хотя я
оттолкнула бы его, если бы он с мольбою упал к моим ногам, не должна другая
вкусить то блаженство, которое я презрела... Почему я говорю "блаженство"?
Для меня это было бы несчастьем: пожертвовать своей репутацией, добрым
именем, положением в обществе ради утоления низменного и дурного желания...
Как ненавистна мне эта мысль! Насколько же наслаждение, порождаемое мыслями
о добродетели и рассудительности, изысканней, чем жалкая приятность,
проистекающая из порока и безумия! Куда я позволила увлечь меня этой
нечистой, сумасбродной страсти, когда пренебрегла помощью рассудка?
Рассудка, который выставил теперь предо мною мои желания в их подлинном виде
и тотчас помог мне изгнать их. Да, я благословляю небо и свою гордость!
Теперь я вполне победила эту недостойную страсть; и даже не будь на ее пути
никаких препятствий, моя гордость презрела бы все наслаждения, какие могли
бы проистечь из столь низменной, столь жалкой, столь подлой...
В это мгновение прибежала совсем запыхавшаяся Слипслоп и с чрезвычайным
жаром воскликнула:
- О сударыня, я узнала поразительную новость! Лакей Том только что
пришел от "Джорджа", где будто бы обедал со своей компанией Джозеф; и Том
говорит, там появился какой-то чужой человек, который открыл, что Фанни и
Джозеф - брат и сестра.
- Как, Слипслоп! - кричит в изумлении леди.
- Я не успела, сударыня, расспросить о подробностях, - кричит Слипслоп,
- но Том говорит, что это истинная правда.
Неожиданная весть начисто стерла все те замечательные размышления,
которые за минуту до того породила высшая власть рассудка. Иными словами,
когда отчаянье, которым, в сущности, и вызвано было решение о ненависти,
начало отступать, леди с минуту колебалась и затем, позабыв весь смысл
недавнего своего монолога, опять отпустила домоправительницу с приказанием
вызвать Тома в гостиную, куда леди и сама поспешила теперь, чтобы сообщить
новость Памеле. Памела сказала, что не может этому поверить: она никогда не
слышала, чтобы родители ее потеряли дочь или чтоб у них вообще когда-либо
был еще ребенок, кроме нее и Джозефа. Леди сильно вознегодовала на
племянницу и заговорила о выскочках и непризнавании родства с теми, кто еще
так недавно стоял с нею на одном уровне. Памела не отвечала, но муж ее, взяв
ее сторону, сурово упрекнул свою тет...
