Джованни Боккаччо. Декамерон
страница №15
...нии, приказали Пьетро раздеться. Пока он раздевался, ужепредчувствуя свою беду, случилось, что засада человек из двадцати пяти,
выйдя внезапно, бросилась на этих людей с криком: "Смерть вам!" Захваченные
врасплох, они бросили Пьетро и занялись своей защитой, но, увидя, что их
меньше, чем нападающих, принялись бежать, а те за ними. Увидев это, Пьетро
тотчас же забрал свои вещи, вскочил на своего коня и бросился наутек изо
всей мочи по той дороге, по которой, он видел, помчалась девушка. Но он не
разбирал в лесу ни дороги, ни тропы, ни следов копыт; когда ему показалось,
что он вне возможности попасться в руки тех, кем был схвачен, и тех, кто
нападал на них, не находя своей милой и опечаленный более всякого другого,
он принялся плакать и бродить туда и сюда, крича по лесу. Но никто не
отвечал ему; он не осмеливался вернуться, а идя вперед, не знал, куда
выйдет; с другой стороны, у него был страх перед зверями, обычно живущими в
лесу, в одно и то же время и за себя и за девушку, и ему казалось, он уже
видит, что ее удавил медведь либо волк. Так шел бедный Пьетро целый день,
крича и зовя по лесу, иногда возвращаясь назад, тогда как полагал, что идет
вперед, от крика и плача, от страха и от долгой голодухи он так обессилел,
что не мог идти дальше. Увидев, что наступила ночь, и не зная, на что другое
решиться, он, набредя на высокий дуб, сошел с коня, привязал его к дереву, а
сам влез на него, чтобы не быть съеденным дикими зверями. Когда вскоре после
того взошла луна и погода стала ясная, Пьетро, из боязни свалиться, не
решался заснуть, хотя если бы на то и была у него возможность, печаль и
мысли об его милой не дозволили бы ему того; вот почему, вздыхая и плача и
проклиная свою судьбу, он бодрствовал.
Девушка, убежавшая, как мы сказали выше, не знала, куда ей направиться,
если не в сторону, куда по своей воле нес ее конь, и настолько углубилась в
лес, что не могла признать места, откуда попала в него; почему и она весь
день проплутала по глухой местности, не иначе, как то сделал Пьетро, то
выжидая, то подвигаясь, то плача и крича и печалясь о своем несчастье.
Наконец, видя, что Пьетро не приходит, уже под вечер напала на тропинку, по
которой и направился ее конь; проехав более двух миль, она заметила издали
домик, к которому устремилась с возможной поспешностью, и здесь нашла
человека преклонных лет с женой, также старухой. Как увидали они ее одну,
спросили: "Дочь моя, что делаешь ты в такой час, в таком месте,
одна-одинешенька?" Девушка отвечала, плача, что потеряла в лесу своих
товарищей и спросила далеко ли до Ананьи? Добрый человек ответил "Здесь не
дорога в Ананьи; до него более двенадцати миль". Сказала тогда девушка: "А
есть ли здесь селенья, где бы можно было пристать?" На это добрый человек
ответил: "Здесь поблизости нет ни одного, куда ты могла бы добраться за
день". Спросила тогда девушка: "Не будете ли вы столь добры, так как пойти в
другое место мне нельзя, приютить меня на эту ночь, бога ради?" Мужчина
ответил: "Дочь моя, если ты останешься у нас сегодня вечером, нам будет
приятно, но мы обязаны напомнить тебе, что в этих местах днем и ночью снуют
злые шайки друзей и недругов, нередко причиняющие нам много беспокойств и
большой урон; если бы на беду какая-нибудь из них зашла сюда, пока ты здесь,
и они увидели тебя, молодую и красивую, какова ты есть, они учинили бы тебе
неприятность и стыд, а мы не могли бы помочь тебе. Мы решили рассказать тебе
это, дабы потом, если бы такое случилось ты не сетовала на нас". Сообразив,
что час поздний, девушка, хотя и испуганная речами старика, сказала: "Коли
богу угодно, он спасет вас и меня от этого горя, а если бы оно со мной и
приключилось, то лучше быть истерзанной людьми, чем разорванной в лесах
зверями". Так сказав и сойдя с коня, она вступила в дом бедняка, поужинала с
ними скудно тем, что у них было, и затем как была одетая повалилась рядом с
ними на кровать, и не переставала вздыхать и плакать о своем несчастье и
судьбе Пьетро, относительно которого не знала, на что и надеяться, помимо
худого.
Уже около рассвета она услышала громкий топот приближавшихся людей;
почему она встала, вышла на большой двор, находившийся позади маленького
дома, и, увидав на одной стороне много сена, направилась к нему, чтобы
спрятаться, а тем людям, если б они пришли туда, не так-то легко было ее
доискаться. Едва успела она укрыться, как они, а была то большая шайка
злоумышленников, уже подошли к двери маленького домика, заставили отворить
себе и, вступив туда и найдя коня девушки со всей его упряжью, спросили, кто
тут. Добрый человек, не видя девушки, ответил: "Здесь нет никого, кроме нас,
а этот конь, от кого-то ушедший, вчера вечером прибежал к нам, мы и
поставили его у себя, чтобы волки его не съели". - "Он, стало быть,
пригодится нам, - сказал старший из шайки, - так как у него нет хозяина".
Затем они рассеялись по маленькому домику, а одна часть пошла во двор и
сложила с себя копья и щиты; случилось, что один из них, от нечего делать,
бросил свое копье в сено и чуть не убил скрывавшуюся там девушку, а она едва
не обнаружила себя, ибо копье так близко прошло около ее левой груди, что
острие разорвало ее одежды, почему она готова была громко крикнуть, полагая
себя раненой, но, вспомнив, где она, и придя в себя, промолчала. Шайка,
расположившаяся там и сям, нажарив себе кто козлятины, кто другого мяса,
поев и выпив, удалилась по своим делам, уведя с собою коня девушки. Когда
они несколько отошли, добрый человек принялся расспрашивать жену: "Что
сталось с нашей девушкой, что прибыла к нам вчера? Я не видал ее с тех пор,
как мы встали". Женщина отвечала, что не знает, и отправилась разыскивать
ее. Услыхав, что те ушли, девушка вылезла из сена, чему добрый человек очень
обрадовался, увидав, что она не попалась в руки тем людям, и, так как уже
рассветало, сказал ей: "Теперь рассветает, коли хочешь, мы проводим тебя до
замка, что здесь вблизи в пяти милях, там ты будешь в надежном месте, но
тебе придется идти пешком, потому что те негодяи, которые только что ушли
отсюда, увели твоего коня". Девушка помирилась с этим и попросила их, бога
ради, отвести ее в замок; потому, отправившись в путь, они прибыли туда в
половине третьего часа. Замок принадлежал одному из Орсини, по имени Лиелло
ди Кампо ди Фиоре, и случайно там находилась его жена, добрейшая и святая
женщина. Увидев девушку, она тотчас же признала ее, радостно встретила и
пожелала узнать по порядку, каким образом она здесь очутилась. Девушка все
ей рассказала. Женщина, которой знаком был и Пьетро, как друг ее мужа,
сильно печаловалась о случившемся и, услышав, где Пьетро схватили, решила,
что он убит. Потому она сказала девушке: "Так как тебе неизвестно, что
сталось с Пьетро, ты останешься со мною, пока мне не представится
возможность в безопасности доставить тебя в Рим".
Пьетро, опечаленный, как только можно себе представить, видел, сидя на
дубу, как в пору первого сна пришло волков с двадцать, которые, завидев его
коня, тотчас же обступили его. Почуяв их, он дернул головою, порвал узду и
хотел было бежать, но, не имея на то возможности, ибо его окружили, долгое
время отбивался зубами и копытами; наконец, его смяли, задушили и тотчас же
разорвали; наевшись, волки ушли, оставив одни кости. Пьетро, которому его
конь представлялся товарищем и опорой в его напастях, пал духом и вообразил
себе, что ему никогда и не выйти из этого леса. Уже день был близок, а он
чуть не умирал на дубе от холода, когда, постоянно озираясь кругом, заметил
впереди себя, может быть в расстоянии мили, большущий огонь; почему, лишь
только настал день, не без некоторого опасения спустившись с дуба, он пошел
в том направлении, пока не добрался до огня, а вокруг него увидел пастухов,
которые весело сидели за едой и, сжалившись над ним, приняли его. Поев и
отогревшись, он рассказал им о своем несчастий, каким образом он здесь
очутился один, и расспросил их, нет ли в этих местах деревни или замка, куда
бы он мог направиться. Пастухи сказали, что здесь милях в трех находится
замок Лиелло ди Кампо ди Фиоре, где в то время была и его жена; сильно
обрадовавшись тому, Пьетро попросил, чтобы кто-нибудь из них проводил его до
замка, что двое из них охотно и сделали. Прибыв туда и найдя кое-кого из
знакомых, Пьетро принялся измышлять средства, как поискать девушку в лесу,
когда его позвали к хозяйке; он тотчас же пошел к ней, и когда увидел с ней
Аньолеллу, никакая радость не могла сравниться с тою, которую он ощутил. Он
горел желанием броситься обнять ее, но не делал этого, стыдясь хозяйки; но
если он был радостен, то радость девушки была не меньше. Приняв его и сказав
ему привет и выслушав от него все, что с ним случилось, дама принялась
сильно упрекать его за то, что он намеревался сделать вопреки желанию своих
родственников. Усмотрев, однако, что он так уже настроен и девушке это по
сердцу, она сказала: "О чем мне хлопотать? Эти люди любят и знают друг
друга, оба они одинаково дружны с моим мужем, их желание честное; думается
мне, что так богу угодно, ибо одного он спас от виселицы, другую от копья,
обоих от диких зверей; поэтому так тому и быть". Обратясь к ним, она
сказала: "Если уж вы решили быть мужем и женой, то так угодно и мне, пусть
так и будет; свадьбу сыграем на счет Лиелло, а затем мировую между вами. И
вашими семьями я уже сумею уладить". Обрадованный Пьетро, еще более
радостная Аньолелла тут и помолвились, благородная дама устроила им
торжественную свадьбу, какую только можно было устроить в горах, и здесь они
сладостно вкусили от первых плодов своей любви. Несколько дней спустя дама,
а с нею и они, верхом, под надежной охраной, вернулись в Рим, где, найдя
родственников Пьетро в сильном негодовании за учиненное им, она примирила
его с ними, и он зажил с своей Аньолеллой в полном покое и удовольствии до
обоюдной старости.
НОВЕЛЛА ЧЕТВЕРТАЯ
Риччьярдо Манарди захвачен мессером Лицио да Вальбона у его дочери, на
которой женится, помирившись с ее отцом.
Когда умолкла Елиза, слушая, как подруги хвалили ее новеллу, королева
приказала Филострато, чтобы и он рассказал нечто. Он начал, усмехаясь: -
Многие из вас так часто укоряли меня за предложенный мною сюжет рассказов,
вызывающий тягостные размышления и слезы, что мне кажется, я обязан, дабы
вознаградить отчасти за эту докуку, рассказать вам нечто, что бы заставило
вас немного посмеяться; потому я и намерен повествовать вам в коротенькой
новелле об одной любви, смешанной не с какой-либо печалью, а лишь со
вздохами и недолгим страхом и стыдом. Не так давно, достойные дамы, жил в
Романье состоятельный, благовоспитанный рыцарь, по имени Лицио да Вальбона,
у которого, нежданно и когда он был уже близок к старости, родилась от его
жены, по имени мадонны Джьякомины, дочка, которая, выросши, стала красивее и
прелестнее всех других в том округе; а так как она осталась одна у отца и
матери, то ее сильно любили и миловали и с удивительным тщанием берегли,
надеясь через нее породниться с большими людьми. В доме мессера Лицио часто
бывал и хаживал к нему некий юноша, красивый и здоровый, из семьи Манарди из
Бреттиноро по имени Риччьярдо, которого мессер Лицио и его жена так же мало
стереглись, как если бы то был их сын. Увидев раз и два девушку, красавицу,
изящную, похвальных обычаев и нравов и уже на выданье, он страстно влюбился
в нее, но очень старательно скрывал свою любовь. Девушка, заметив ее, вовсе
не уклонилась от ее стрел и также начала любить его, чему Риччьярдо был
крайне рад. Несколько раз являлось у него желание сказать ей несколько слов,
но он воздержался по боязни; наконец, однажды, улучив время и набравшись
смелости, он сказал ей: "Умоляю тебя, Катерина, не дай мне умереть от
любви". Девушка тотчас же ответила: "Дал бы господь, чтобы ты не заставлял
умирать меня и того более". Ответ этот сильно обрадовал и ободрил Риччьярдо,
и он сказал ей: "За мною никогда не станет сделать все, что тебе по сердцу,
но твое дело - найти средство спасти твою и мою жизнь". Тогда девушка
заметила: "Ты видишь, Риччьярдо, как меня сторожат, и потому я недоумеваю,
каким бы способом ты мог прийти ко мне; но если ты придумаешь что-либо, что
я могла бы сделать без моего посрамления, скажи мне, и я сделаю". Риччьярдо,
уже поразмысливший обо многом, тотчас же сказал: "Милая моя Катерина, я не
вижу другого пути, как если бы ты прокочевала, либо могла явиться на
балконе, что у сада твоего отца: если бы я знал, что ты будешь там ночью, я,
без сомнения, попытался бы проникнуть туда, хотя это и высоко". На это
Катерина отвечала: "Если у тебя хватит храбрости прийти туда, я надеюсь
уладить так, что мне удастся устроиться там на ночь". Риччьярдо сказал, что
он готов; переговорив об этом, они разок поцеловались наскоро и разошлись.
На следующий день, - а уже близок был конец мая, - девушка стала
жаловаться матери, что в прошлую ночь не могла заснуть из-за страшной жары.
Мать и говорит; "Что за жара такая, дочь моя? Напротив, жары не было
никакой". Катерина ответила на это: "Вам бы следовало сказать, матушка, что
это вам так показалось, и, быть может, вы сказали бы правду; но надо же вам
рассудить, насколько девушки горячее пожилых женщин". Тогда мать сказала:
"Так то так, дочь моя, но не могу же я по своему усмотрению делать жар и
холод, как тебе, быть может, желательно. Погоду приходится переносить
согласно с подающим ее временем года; может быть, следующая ночь будет
прохладнее и ты будешь спать лучше". - "Дай-то бог! - сказала Катерина. - Но
тому не бывать, чтобы, приближаясь к лету, ночи становились прохладнее". -
"Итак, чего же ты хочешь?" - спросила мать. Катерина отвечала: "Если бы то
дозволил мои отец и вы, я бы охотно устроила кроватку на балконе возле
отцовской комнаты и над его садом, и там бы стала спать; слушая пение
соловья и находясь в более прохладном месте, я почувствовала бы себя лучше,
чем в вашей комнате". - "Утешься, дочка, - сказала тогда мать, - я замолвлю
о том твоему отцу, и как он захочет, так и сделаем". Услышав об этом от
жены, мессер Лицио да Вальбона, как человек старый и потому, быть может,
несколько упрямый, сказал: "Что это за соловей, под песни которого она
желает спать? Заставлю же ее спать под пение цикад!" Узнав о том, Катерина,
более с досады, чем от жары, не только не спала всю следующую ночь, но не
дала спать и матери, все жалуясь на жару. Когда мать услышала это, наутро
пошла к мессеру Лицио и сказала ему: "Мессере, вы совсем не любите нашу
дочку; что вам до того, что она поспит на балконе? Всю-то ночь она не
находила места от жары, к тому же вы удивляетесь, что ей нравится пение
соловья; ведь она - девочка, а девочки любят все, что на них похоже".
Выслушав это, мессер Лицио сказал: "Ну, пусть так, приготовь ей там постель,
какая поместится, устрой вокруг какой-нибудь полог, и пусть она спит и
слушает соловья в свое удовольствие".
Узнав о том, девушка тотчас же велела приготовить себе постель и,
сбираясь там спать на следующую ночь, подождала, пока не увидела Риччьярдо и
не сделала ему условленного между ними знака, из которого он понял, как ему
следует поступить. Мессер Лицио, лишь только услышал, что девушка пошла
спать, запер дверь, ведшую из его комнаты на балкон, и также отправился
отдохнуть. Услышав, что все и всюду успокоились, Риччьярдо с помощью
лестницы влез на стену, а с нее, цепляясь за выступы другой стены, добрался
с большим трудом и опасностью, в случае падения, на балкон, где тихо и с
великой радостью был принят девушкой; после многих поцелуев, они легли
вместе и почти всю ночь провели в обоюдном наслаждении и удовольствии, много
раз заставив пропеть соловья. Ночи были короткие, удовольствие великое, уже
близился день, что было им невдомек; разгоряченные погодой и забавой, они
заснули, ничем не прикрытые, причем Катерина правой рукой обвила шею
Риччьярдо, а левой схватила его за то, что вы особенно стыдитесь назвать в
обществе мужчин.
Так они спали без просыпу; когда настал день, мессер Лицио поднялся и,
вспомнив, что дочка спит на балконе, тихо отворив дверь, сказал: "Дай-ка я
посмотрю, как-то соловей дал сегодня поспать Катерине". Подойдя, он
осторожно приподнял полог, что был кругом постели, и увидел, что Риччьярдо и
она, голые и обнаженные, спят, обнявшись рассказанным выше способом. Хорошо
распознав Риччьярдо, он вышел, направился в комнату жены и окликнул ее
словами: "Скорее, жена, встань и пойди погляди: твоей-то дочке так
понравился соловей, что она поймала его и держит в руке". - "Как это можно?"
- сказала жена. Говорит мессер Лицио: "Ты это увидишь, коли поторопишься".
Жена, поспешно одевшись, тихо последовала за мессером Лицио, когда оба
подошли к постели и подняли полог, мадонна Джьякомина могла увидеть воочию,
как ее дочка, поймав, держала соловья, песни которого так желала услышать.
Считая, что Риччьярдо страшно обманул ее, жена хотела было закричать и
наговорить ему дерзостей, но мессер Лицио сказал ей: "Смотри, жена, коли ты
дорожишь моей любовью, не говори ни слова, ибо поистине, если она поймала
его, то он и будет ей принадлежать. Риччьярдо - юноша родовитый и богатый;
родство с ним будет нам только выгодным; если он пожелает уйти от меня
подобру-поздорову, ему придется наперед помолвиться с нею; оно и выйдет, что
соловья-то он посадил в свою клетку, а не в чужую".
Жена успокоилась, увидев, что муж не опечален этим делом, и, сообразив,
что дочка провела хорошую ночь, славно отдохнула и поймала соловья, умолкла.
Не много времени прошло после этих речей, как Риччьярдо проснулся; увидев,
что уже светло, он счел себя погибшим и, окликнув Катерину, сказал: "Увы,
душа моя, что нам делать! Ведь уже день наступил и застал меня здесь!" При
этих словах мессер Лицио, выступив вперед и подняв полог, ответил: "Мы это
уладим". Как увидел его Риччьярдо, точно у него вырвали сердце из тела;
приподнявшись и сев на кровати, он сказал: "Господин мой, помилосердствуйте,
бога ради. Я знаю, что, как предатель и дурной человек, я заслужил смерть,
потому делайте со мной, что хотите, но, умоляю вас, пощадите мою жизнь, не
дайте мне погибнуть". На это мессер Лицио ответил: "Риччьярдо, не того
заслужила любовь, которую я питал к тебе, и доверие, которое к тебе имел; но
так как все это случилось и твоя юность увлекла тебя к такому проступку, то,
избегая себе смерти, а мне стыда, возьми Катерину в законные жены, дабы, как
этой ночью она была твоей, так была бы, пока жива. Таким образом ты устроишь
со мною мир, а себе спасение; коли не желаешь так сделать, поручи господу
свою душу".
Пока шли эти речи, Катерина, прикрывшись, принялась сильно плакать,
прося отца простить Риччьярдо, а с другой стороны, умоляя и Риччьярдо
сделать так, как желал отец, дабы они могли долго и беспечно пользоваться
вместе такими же ночами. Но на это не понадобилось много просьб, потому что,
с одной стороны, стыд совершенного проступка и охота его загладить, с другой
- страх смерти и желание спасения, а кроме того, горячая любовь и побуждение
обладать любимым предметом - все это заставило Риччьярдо по своей воле и без
всякой проволочки сказать, что он готов исполнить все, что заблагорассудится
мессеру Лицио. Вследствие этого мессер Лицио взял у мадонны Джьякомины на
подержание одно из ее колец, и тут же, не выходя, Риччьярдо обручился в их
присутствии с Катериной, как с своей женой. Когда это было сделано, мессер
Лицио и его жена, удаляясь, сказали: "Теперь отдохните, ибо, быть может, это
вам более потребно, чем вставанье". Когда те ушли, молодые снова обнялись и,
отъехав ночью не более как на шесть миль, сделали еще две, прежде чем
встать; тем и закончили первый день. Поднявшись, Риччьярдо держал более
толковые речи с мессером Лицио, а несколько дней спустя, по обычаю, в
присутствии друзей и родственников, женился на девушке и, с большим
торжеством поведя ее домой, устроил пышную, блестящую свадьбу, после чего в
мире и в свое утешение долгое время охотился вместе с нею за соловьями днем
и ночью, сколько ему было угодно.
НОВЕЛЛА ПЯТАЯ
Гвидотто из Кремоны поручает Джьякомино из Павии свою приемную дочь и
умирает, в Фаэнце в нее влюбляются Джьянноле ди Северино и Мингино ди
Минголе и вступают друг с другом в распрю; девушка оказывается сестрой
Джьянноле, и ее отдают замуж за Мингино.
Слушая новеллу о соловье, все дамы так смеялись, что, когда Филострато
кончил свой рассказ, они все еще не могли удержаться от смеха. Когда,
наконец, они нахохотались вдоволь, королева сказала: "Поистине, если вчера
ты всех нас разжалобил, то сегодня так развеселил, что ни одна не имеет
права досадовать на тебя", и, обратившись к Неифиле, она велела ей
продолжать рассказы; та весело начала таким образом: - Так как Филострато в
своем рассказе завел нас в Романью, то я и не прочь несколько прогуляться по
ней и моей новелле.
Итак, скажу, что в городе Фано жили когда-то два ломбардца, один по
имени Гвидотто из Кремоны, другой - Джьякомино из Павии, люди уже
престарелые, почти сплошь проведшие свою юность солдатами на войне.
Гвидотто, умирая, не имея ни сына, ни другого приятеля, ни родственника,
которому он более бы доверял, чем Джьякомино, поручил ему свою девочку, лет,
может быть, десяти, и все, что у него было на свете, и, подробно поговорив с
ним о своих делах, скончался.
Случилось, что в то время город Фаэнца, в течение долгого времени
взысканный войною и напастями, пришел в несколько лучшее положение, и
предоставлена была свобода вернуться туда всем, кто бы того пожелал; почему
Джьякомино, уже живавший там прежде и полюбивший это пребывание, возвратился
туда со всем своим добром, привезя с собой и девушку, оставленную ему
Гвидотто, которую любил и обхаживал, как свою дочь. Выросши, она стала
красавицей, краше всех, какие были в то время в городе; и как она была
красива, так равно благовоспитана и честна. По этой причине за ней стали
ухаживать многие, особенно двое юношей, одинаково прекрасных и достойных,
воспылали к ней великою любовью, настолько, что из ревности безмерно
возненавидели друг друга, а звался один из них Джьянноле ди Северино, другой
Мингино ди Минголе. И ни один из них не прочь был бы с охотою взять ее за
себя, ибо ей было уже пятнадцать лет, если бы на то было согласие их
родителей; почему, видя, что в ее руке им отказывают по благовидной причине,
каждый из них задумал овладеть ею тем способом, который будет ему удобнее.
У Джьякомино жили старая служанка и слуга, по имени Кривелло, и был он
человек очень потешный и добродушный. Хорошо с ним сблизившись, Джьянноле
улучил время, чтобы открыться ему в своей любви, и просил его
благоприятствовать ему в достижении его желания, обещая ему многое, если он
то исполнит. На это Кривелло сказал: "Видишь ли, в этом деле я могу помочь
тебе разве тем, что, когда Джьякомнно пойдет куда-нибудь ужинать, я проведу
тебя к ней, ибо если б я пожелал замолвить за тебя слово, она никогда не
стала бы меня и слушать. Это, коли хочешь, я тебе обещаю и сделаю, а ты
затем поступи, как тебе покажется лучшим". Джьянноле сказал, что большего
ему не надо; на том порешили. Мингино, с другой стороны, сдружился со
служанкой и так ее обработал, что она несколько раз ходила с поручениями к
девушке и чуть не возбудила в ней любовь к нему, а, кроме того, обещала
свести его с нею, если случится, что Джьякомино по какой-либо причине выйдет
из дома вечером.
Случилось вскоре после этих уговоров, что благодаря Кривелло Джьякомино
отправился ужинать к одному своему приятелю; дав о том знать Джьянноле,
Кривелло уговорился с ним, что по условному знаку он явится и найдет дверь
отворенной. С другой стороны служанка, ничего о том не знавшая, оповестила
Мингино, что Джьякомино не будет дома ужинать, и сказала ему, чтобы он побыл
вблизи дома, дабы по знаку, который она ему сделает, он мог явиться и войти.
Когда настал вечер, оба влюбленные, ничего не зная друг о друге, один полный
подозрений на другого, отправились с несколькими вооруженными людьми, чтобы
вступить во владение добычей. Мингино, а с ним его люди, поджидая знака,
укрылся в доме одного своего приятеля, соседившем с домом девушки; Джьянноле
со своими стал несколько поодаль. Кривелло и служанка в отсутствие
Джьякомино старались услать друг друга. Кривелло говорил служанке: "Зачем не
пойдешь ты теперь спать, зачем путаешься по дому?" А служанка отвечала ему:
А ты почему не идешь за своим хозяином, чего ждешь, коли уже поужинал?"
Таким образом, никому не удалось выжить другого.
Когда Кривелло увидел, что настал час, условленный с Джьянноле, сказал
сам себе: "Что мне до нее! Коли не будет держаться спокойно, ей же
достанется", и, сделав условленный знак, он отворил дверь. Джьянноле тотчас
же явился с двумя товарищами, вошел в дом и, найдя девушку в зале, схватил
ее, чтобы увести. Девушка стала сопротивляться и громко кричать, и с ней и
служанка. Как услыхал это Мингино, тотчас же прибежал со своими товарищами;
увидев, что девушку уже вытаскивают из дверей, все они выхватили мечи при
криках: "Смерть вам, предатели! Этому не бывать! Что это за насилие!" Так
сказав, они принялись рубить. С другой стороны, соседи, выбежав на крик с
светочами и оружием, начали порицать это дело и помогать Мингино, вследствие
чего после долгой борьбы Мингино отнял девушку у Джьянноле и вернул в дом
Джьякомино. Не прежде прекратилась распря, как явились служилые люди
начальника города и многих из них перехватали; между прочим, взяли Мингино,
Джьянноле и Кривелло и повели их в тюрьму.
Когда все утихло и Джьякомино вернулся домой, он сильно опечалился этим
происшествием, но, расследовав, как было дело, и найдя, что девушка ни в чем
не виновата, несколько успокоился, намереваясь для предотвращения подобного
случая как можно скорее выдать ее замуж. На другое утро, когда родственники
той и другой стороны узнали истину и уразумели, какое зло может от того
воспоследовать заключенным юношам, а Джьякомино намеревался прибегнуть к
мерам, на которые имел право, те явились к нему и дружески попросили его
принять в расчет не столько оскорбление, нанесенное неразумием юношей,
сколько любовь и расположение, с которыми он, полагали, относится к молящим
его, причем изъявили готовность и от себя и от юношей, учинивших зло, дать
ему какое угодно удовлетворение Джьякомино, много видевший на своем веку и
благодушный, ответил кратко: "Господа, если б я даже был на родине у себя,
как нахожусь в вашей, я считаю себя настолько вашим приятелем, что ни в
этом, ни в другом случае не поступил бы иначе, как в угодность вам; кроме
того, я тем более обязан склоняться на ваши просьбы, что вы нанесли
оскорбление самим себе, ибо эта девушка не из Кремоны и не из Павии, как
многие, быть может, полагают, а фаэнтинка, хотя ни я, ни тот, который
поручил мне ее, никогда не доведались, чья она дочь. Поэтому по отношению к
вашей просьбе я сделаю все, что вы мне прикажете".
Услышав, что девушка из Фаэнцы, почтенные люди удивились и,
поблагодарив Джьякомино за его великодушный ответ, попросили его рассказать
им, каким образом она попала в его руки и как он узнал, что она - фаэнтинка.
Джьякомино так им ответил: "Гвидотто из Кремоны был моим товарищем и другом
и, приближаясь к смерти, рассказал мне, что, когда этот город был взят
императором Фридрихом и все было предано разграблению, он с товарищами,
придя в один дом, нашел его полным всякого угодья, но покинутым обитателями,
за исключением этой девочки, двух лет или около того, которая назвала его
отцом, когда он входил по лестнице; оттого у него явилась к ней жалость, и
он взял ее, равно как и все, что было в дому, с собой, в Фано, и здесь,
умирая, оставил ее мне со всем, что у него было, наказав выдать ее замуж,
когда наступит пора, а все, что ему принадлежало, отдать ей в приданое.
Когда она выросла до брачного возраста, мне не удалось выдать ее за
человека, который бы мне нравился, а я сделал бы это охотно, прежде чем
приключится что-нибудь похожее на случившееся вчера вечером".
Был там в числе прочих некий Гвильельмино да Медичина, участвовавший с
Гвидотто в том деле и отлично знавший, чей дом ограбил Гвидотто, увидев там
в числе прочих его хозяина, он подошел к нему и сказал: "Слышишь ли ты,
Бернабуччио, что говорит Джьякомино?" - "Да, - отвечал Бернабуччио, - и
теперь я особенно о том раздумался, ибо поминаю, что в этих передрягах я
потерял дочку таких лет, как рассказывает Джьякомино". Говорит ему
Гвильельмино: "Это наверно она и есть, ибо, находясь в одном месте, я
слышал, как Гвидотто рассказывал, где он учинил грабеж, и я догадался, что
то был твой дом; потому припомни, не сумеешь ли признать ее по какому-нибудь
знамению, вели поискать его, и ты наверно убедишься, что это - твоя дочь".
Подумав, Бернабуччио вспомнил, что у нее должен быть шрам, в виде крестика,
над левым ухом, оставшийся от опухоли, которую он велел ей разрезать
незадолго до того события; поэтому, не долго мешкая, он подошел к
Джьякомино, еще находившемуся там, и попросил его повести его в свой дом и
дать ему поглядеть на ту девушку. Джьякомино охотно повел его и велел
девушке выйти к нему. Когда Бернабуччио увидал ее, ему показалось, что он
видит перед собой лицо ее матери, еще красивой женщины; не ограничиваясь
этим, он попросил Джьякомино дозволить ему приподнять немного волосы над
левым ухом, на что Джьякомино согласился. Подойдя к девушке, которая стояла
застыдившись, приподняв правой рукой волосы, он увидал крест; поэтому,
вполне уверившись, что это - его дочь, он пролил слезы радости, стал
обнимать ее, хотя она и противилась тому, и, обратившись к Джьякомино,
сказал: "Это, братец, дочь моя; мой дом разграблен был Гвидотто, а ее в
внезапном страхе моя жена, а ее мать, забыла, и до сих пор мы думали, что
она сгорела в дому, который сожгли в тот же день". Когда девушка услышала
это и увидела, что то человек престарелый, поверила его словам и, движимая
тайной силой, не противилась его объятиям и вместе с ним также принялась
нежно плакать; Бернабуччио тотчас послал за ее матерью, другими
родственницами, сестрами и братьями и показал ее всем и, рассказав дело,
после тысячи объятий и в большом торжестве, к полному удовольствию
Джьякомино, повел ее в свой дом. Как услышал о том начальник города, человек
достойный, зная, что Джьянноле, которого он держал в тюрьме, сын Бернабуччио
и родной брат девушки, решил милостиво отнестись к совершенному им
проступку; по соглашению в этом деле с Бернабуччио и Джьякомино, он устроил
так, что Джьянноле и Мингино простили, а за Мингино выдал, к общему
удовольствию его родных, девушку, имя которой было Агнеса; вместе с тем
освободил и Кривелло и других, попавшихся в этом деле. Затем Мингино на
радостях сыграл знатную, блестящую свадьбу и, введя Агнесу в свой дом,
долгие годы после того пребывал с нею в мире и благоденствии.
НОВЕЛЛА ШЕСТАЯ
Джьянни из Прочиды захвачен с любимой им девушкой, которая отдана была
королю Федериго: вместе с ней привязан к колу, чтобы быть сожженным;
узнанный Руджьери делль Ориа, освобожден им и женится на девушке.
По окончании новеллы Неифилы, очень понравившейся всем дамам, королева
приказала Пампинее приготовиться рассказать что-нибудь; и она, подняв ясное
личико, тотчас же начала: - Прелестные дамы, велики силы любви,
располагающие любящих к трудным подвигам, перенесению чрезвычайных,
негаданных опасностей, как то можно представить себе из многого,
рассказанного как сегодня, так и в другие разы; тем не менее мне приятно
доказать это еще раз повестью об одном влюбленном юноше.
На Искии, острове, очень близко лежащем от Неаполя, жила в числе прочих
девушка, красивая и развеселая, - звали ее Реститута, - дочь одного
именитого человека того острова, по имени Мартино Болгаро, которую любил
паче своей жизни юноша соседнего с Искией острова, называемого Прочидой, по
имени Джьянни, а она любила его. Не только днем он приезжал с Прочиды на
Искию провести время и поглядеть на милую, но много раз и ночью, не найдя
лодки, переплывал с Прочиды на Искию, посмотреть если не на что другое, то
по крайней мере на стены ее дома.
Когда их любовь была в таком разгаре, случилось однажды летом, что
девушка была одна-одинешенька на берегу и, бродя от одного утеса к другому и
ножом отрывая морские ракушки от каменьев, дошла до одного места,
окруженного скалами, где ввиду тени и удобства находившегося там источника с
студеной водой, приютилось вместе с своим судном несколько молодых
сицильянцев, шедших из Неаполя. Найдя девушку, которая еще не приметила их,
очень красивой и видя, что она совсем одна, они решили промеж себя схватить
ее и увезти; за решением последовало исполнение. Несмотря на то, что девушка
кричала громко, они взяли ее, посадили на судно и уехали; добравшись до
Калабрии, стали совещаться, кому из них она будет принадлежать, и вскоре
оказалось, что каждый из них хотел завладеть ею, вследствие чего, не
согласившись между собою, боясь дойти до худшего и из-за нее испортить свои
отношения, они сошлись на том, чтобы отдать ее Федериго, королю Сицилии,
который в то время был молод и любил такого рода дела; приехав в Палермо,
они так и поступили. Король нашел ее красивой, и она ему понравилась, а так
как он был несколько слабого здоровья, то и приказал поместить ее в
великолепных зданиях, находившихся в его саду, что назывался Кубой, и там
ухаживать за ней до той поры, пока он сам окрепнет; что и было исполнено.
Похищение девушки вызвало на Искии сильное волнение; особенно тяготило
всех то, что не могли дознаться, кто были люди, ее похитившие. Но Джьянни,
которому это было ближе, чем кому-либо другому, не дожидая вестей в Искию и
зная, в какую сторону ушел корабль, снарядил свой, сел в него и как мог
скорее проехал вдоль берега от Минервы до Скалеи в Калабрии, повсюду наводя
справки о девушке, в Скалее ему сказали, что она увезена в Палермо
сицильянскими моряками. Туда-то Джьянни и велел себя везти с возможной
поспешностью и здесь после долгих поисков, узнав, что девушка была отдана
королю и охранялась им в Кубе, страшно опечалился и почти потерял всякую
надежду не только заполучить ее когда-либо, но даже и увидеть. Тем не менее,
удержанный любовью, он отпустил корабль и, видя, что никто там его не знает,
остался; часто приходя в Кубу, он однажды узрел ее случайно у окна, а она
узрела его, чему каждый очень обрадовался. Заметив, что место пустынное,
Джьянни приблизился, насколько было возможно, заговорил с ней и, наученный
ею, как взяться за дело, если б он пожелал поговорить с ней поближе, ушел,
наперед подробно осмотрев расположение местности; дождавшись ночи и
пропустив добрую часть ее, он снова вернулся туда и, цепляясь по местам, на
которых не могли бы удержаться и дятлы, вошел в сад, нашел там рей,
приставил его к указанному девушкой окну и очень легко взобрался по нему.
Девушка, уже считавшая потерянной свою честь, оберегая которую она прежде
несколько его дичилась, размыслила, что никому более достойному, чем он, она
не может отдаться, и, рассчитав, что она может побудить его увести ее,
решила про себя удовлетворить все его желания и потому оставила окно
отпертым, дабы он мог быстро пролезть в него. Найдя окно отворенным, Джьянни
тихо вошел в него и прилег к девушке, которая не спала, а та, прежде чем
заняться чем-либо иным, открыла ему все свои намерения, усердно прося его
извлечь ее отсюда и увезти. На что Джьянни ответил, что ничто ему так не по
сердцу, как это, и что лишь только он расстанется с нею, непременно все так
устроит, чтобы увезти ее в первый же раз, как вернется сюда. После этого,
обнявшись, с величайшим удовольствием они вкусили того наслаждения, выше
которого любовь не может доставить, и, повторив его несколько раз, уснули
незаметно для себя в объятиях друг у друга.
Король, которому девушка с первого взгляда очень понравилась, вспомнил
о ней и, чувствуя себя здоровым, решился пойти и пробыть с нею, несмотря на
то, что был уже почти день, и с некоторыми из своих слуг тайно направился в
Кубу; вступив в дом, он велел тихонько отворить комнату, где, как он знал,
спала девушка, и вошел туда, предшествуемый большим зажженным факелом;
бросив взгляд на постель, он увидал ее и Джьянни, спавших вместе, совершенно
обнаженных и обнявшихся, отчего внезапно он страшно рассердился и, не
промолвив ни слова, вошел в такой гнев, что едва удержался, чтобы не убить
обоих бывшим при нем ножом. Потом, вспомнив, что было бы делом
недостойнейшим какого бы то ни было человека, не только что короля, убить во
сне двух обнаженных, удержал себя и замыслил предать их смерти при народе и
на костре, обратившись к единственному спутнику, который был при нем, он
сказал: "Что думаешь ты об этой преступной женщине, на которую я возлагал
мои надежды?" Затем он спросил, знает ли он того юношу, у которого хватило
дерзости явиться к нему в дом и учинить ему такое оскорбление и досаду? Тот,
кого спрашивали, ответил, что не помнит, чтобы когда-либо видел его. Так,
рассерженный король и вышел из комнаты, приказав, чтобы любовники, как есть
нагие, были взяты и связаны и среди бела дня отведены в Палермо и на площади
привязаны к колу, спиной к спине, и оставались бы так до третьего часа, дабы
все могли их видеть, а затем были бы сожжены, как того и заслужили; так
сказав, он вернулся в Палермо в свой покой, сильно разгневанный.
Лишь только ушел король, тотчас же многие набросились на двух
любовников и не только разбудили их, но быстро и без всякой жалости схватили
их и связали; как, увидев это, молодые люди опечалились, страшась за свою
жизнь, плача и сетуя - легко себе представить. По приказу короля их отвели в
Палермо, привязали к колу на площади и перед их глазами приготовили костер и
огонь, чтобы сжечь их в час, назначенный королем. Все палермитяне, и мужчины
и женщины, тотчас же сбежались туда, чтоб увидеть обоих любовников: мужчины
шли посмотреть на девушку, и как они выхваляли ее совершенную красоту и
сложение, так с своей стороны и женщины, сбежавшиеся поглядеть на юношу,
очень одобряли красоту его лица и тела. А бедные любовники, оба страшно
пристыженные, стояли, опустив головы, и оплакивали свое несчастье, ожидая с
часу на час жестокой смерти в огне.
Пока их держали так до назначенного часа и повсюду оповещали о
совершенном ими проступке, слух о том дошел до Руджьери делль Ориа, человека
отменной храбрости, бывшего тогда королевским адмиралом, и, чтобы поглядеть
на них, он направился к месту, где они были привязаны; дойдя туда, он прежде
посмотрел на девушку и много похвалил ее красоту; затем, обратившись к
юноше, без особого труда признал его и, приблизившись к нему, спросил, не
Джьянни ли он из Прочиды. Джьянни, подняв лицо и узнав адмирала, ответил:
"Господин мой, я действительно был тем, о ком вы спрашиваете, но вскоре меня
не станет". Адмирал спросил его тогда, что довело его до этого. На это
Джьянни ответил: "Любовь и гнев короля" Адмирал велел ему рассказать все
подробно и, выслушав от него, как что было, собрался уйти, когда Джьянни
позвал его, сказав: "Господин мой, коли возможно, испросите мне одну милость
у того, благодаря кому я здесь стою". Руджьери спросил: "Какую же?". На это
Джьянни ответил: "Вижу я, что мне придется умереть, и скоро; и так как к
этой девушке, которую я любил пуще своей жизни, а она меня, я обращен
спиной, как и она ко мне, я прошу, как милости, чтобы нас обратили друг к
другу лицами, дабы, умирая, видя ее лицо, я мог отойти утешенным". Руджьери
сказал, смеясь: "Охотно, я устрою так, что ты столько еще насмотришься на
нее, что она тебе надоест". Отойдя от него, он приказал тем, кому поручено
было привести это дело в исполнение, не чинить без нового приказа короля
ничего более того, что совершили, и, не мешкая, направился к королю,
которому, хотя он и видел его разгневанным, не преминул выразить свое
мнение, спросив: "Государь, чем оскорбили тебя те двое молодых людей,
которых ты приказал сжечь там на площади?" Король пояснил ему. Руджьери
продолжал: "Проступок, ими совершенный, заслуживает кары, но не от тебя; и
как преступления вызывают наказание, так и благодеяния - вознаграждение,
помимо милости и сострадания. Знаешь ли ты, кто те, кого ты хочешь сжечь?"
Король ответил, что не знает. Тогда Руджьери сказал: "А я хочу, чтобы ты их
узнал, дабы ты уразумел, благоразумно ли подчиняешься ты порывам своего
гнева. Юноша - сын Ландольфо из Прочиды, родной брат мессера Джьянни из
Прочиды, по милости которого ты стал королем и властителем этого острова;
девушка - дочь Марино Болгаро, благодаря могуществу которого твое
государство еще не вытеснено ныне с Искии. Кроме того, эти молодые люди уже
давно любили друг друга и только движимые любовью, а не желанием нанести
оскорбление твоему величию, совершили этот грех (если можно назвать грехом
то, что из любви делают юноши). Почему же хочешь ты предать их смерти, тогда
как ты был бы обязан почтить их величайшим благоволением и дарами?" Услышав
это и убедившись в том, что Руджьери говорит правду, король не только не
решился сделать что-нибудь худшее, но и раскаялся в учиненном; вследствие
чего немедленно послал отвязать от кола обоих молодых людей и привести их к
себе, что и было исполнено. Досконально разузнав об их обстоятельствах, он
замыслил возместить нанесенную им обиду почестями и дарами. Богато нарядив
их и зная их обоюдное согласие, он поженил Джьянни на молодой девушке и,
сделав им великолепные подарки, отправил их довольных домой, где их приняли
с великим торжеством, и они долгое время жили вместе в радости и
удовольствии.
НОВЕЛЛА СЕДЬМАЯ
Теодоро влюблен в Виоланту, дочь мессера Америго, своего господина; она
забеременела от него, а он приговорен к виселице. Когда его ведут на казнь
под ударами плетей, он узнан своим отцом и, освобожденный, берет Виоланту
себе в жены.
Все дамы, в страхе ожидавшие услышать, сгорят или нет оба любовника,
узнав, что они спаслись, возблагодарили бога и обрадовались, а королева,
дослушав окончание новеллы, возложила обязанность следующей на Лауретту,
которая весело принялась сказывать:
- Прекраснейшие дамы, в то время, когда добрый король Гвилельмо
царствовал в Сицилии, жил на острове некий дворянин, по имени Америго Аббате
из Трапани, который, кроме прочих благ земных, изобиловал и множеством
детей. Почему, нуждаясь в слугах и пользуясь прибытием с востока галеры
генуэзских корсаров, которые, идя вдоль берегов Армении, захватили много
мальчиков, он, почитая их за турок, некоторых из них купил, и хотя все
остальные оказались пастухами, был между ними один с виду более изящный и
красивый, по имени Теодоро. Хотя с ним и обращались как с рабом, он тем не
менее рос в доме мессера Америго с его детьми и, следуя больше своей
природе, чем случайному положению, сделался благовоспитанным, с прекрасными
манерами, и так понравился мессеру Америго, что тот дал ему свободу и,
принимая его за турка, велел окрестить и назвать Пьетро, и поставил
набольшим над своими делами, питая к нему большое доверие.
Как подрастали другие дети мессера Америго, так подрастала и дочь его,
по имени Виоланта, красивая и изящная девушка; пока отец медлил с ее
замужеством, случилось ей влюбиться в Пьетро, и хотя она любила его и высоко
ценила за его нравы и поступки, тем не менее стыдилась открыться ему; но
Амур отнял у нее эту заботу, ибо Пьетро, не раз осторожно поглядывавший на
нее, так в нее влюбился, что, лишь глядя на нее, чувствовал себя счастливым;
только он очень боялся, как бы кто-нибудь того не приметил, ибо ему
казалось, что он поступает нехорошо. Девушка, с удовольствием видевшая его,
заметила это и, чтобы придать ему больше смелости, показывала, что очень ему
рада, как то и было на самом деле. Долго они оставались в таком положении,
ничего не смея сказать друг другу, хотя каждый того сильно желал.
Пока оба одинаково горели любовным пламенем, фортуна, как бы порешив,
чтобы все так и устроилось, нашла им средство изгнать боязливую
застенчивость, связывавшую их. У мессера Америго в одной, может быть, миле
от Трапани находилось прекрасное поместье, куда его жена с дочерью и другими
женщинами и девушками часто хаживала для развлечения. Когда однажды, в
большую жару, они отправились туда, взяв с собой и Пьетро, и проводили там
время, случилось, как мы то нередко видим летом, что небо вдруг заволоклось
темными тучами, вследствие чего дама и ее общество, боясь, как бы непогода
их там не захватила, собрались в обратный путь в Трапани и пошли как можно
скорее; но Пьетро и девушка, оба молодые, сильно перегнали на ходу мать и
других ее спутниц, побуждаемые, быть может, не менее любовью, чем страхом
непогоды. Когда они настолько опередили мать и других, что их едва было
видно, случилось, что после многих раскатов грома внезапно пошел крупнейший
и частый град, от которого мать со своим обществом укрылась в доме одного
крестьянина. Пьетро и девушка, не найдя более близкого убежища, вошли в
старую, почти развалившуюся хижину, где никто не жил, и здесь под оставшеюся
еще частые крыши прижались вдвоем, и необходимость заставила их, ввиду
малого крова, коснуться друг друга. Это прикосновение было причиной того,
что их дух несколько ободрился к открытию любовных желаний, и Пьетро начал
первый: "Дал бы бог, чтобы никогда этот град не прекращался, если бы мне
всегда быть так, как теперь". Девушка ответила: "Мне это было бы очень
приятно". От этих слов они дошли до того, что взяли и пожали друг другу
руки, потом обнялись, потом поцеловались; а град все шел. Чтобы не
останавливаться на каждой мелочи, скажу, что погода установилась не прежде,
чем они познали высшие восторги любви и не предприняли мер, чтобы втайне
наслаждаться друг с другом.
Когда прекратилась непогода, они, дождавшись матери у ворот города, до
которых было недалеко, вернулись с нею домой. Там они встречались много раз
с предосторожностями и втайне и к великому своему утешению; дело зашло так
далеко, что девушка забеременела, что крайне было неприятно тому и другому;
вследствие чего они употребили много ухищрений, дабы, наперекор
естественному ходу вещей, освободиться от плода, но не успели в этом. Почему
Пьетро, опасаясь за свою собственную жизнь, решился бежать и сказал ей о
том; она, выслушав его, ответила: "Если ты уедешь, я непременно убью себя".
На что Пьетро, сильно любивший ее, сказал: "Как же хочешь ты, моя милая,
чтобы я остался здесь? Твоя беременность откроет наш проступок, тебе легко
простят, а мне, несчастному, придется понести кару и за твой и за мой грех".
На это девушка ответила: "Пьетро, мои грех, конечно, узнается; но будь
уверен, что твой, коли ты сам не скажешь, никогда не будет узнан". Тогда
Пьетро сказал: "Так как ты мне это обещаешь, я останусь, но постарайся
сдержать обещание".
Девушка, скрывавшая, насколько было возможно, свою беременность, видя,
что, вследствие увеличившихся размеров тела, нельзя более таить ее, однажды
вся в слезах созналась своей матери, умоляя спасти ее. Мать, опечаленная
чрезвычайно, осыпала ее страшной бранью и пожелала узнать, как было дело.
Девушка, боясь, как бы Пьетро не учинили чего-нибудь худого, скрыла истину
под другими образами и, сочинив басню, рассказала все по-своему. Мать
поверила ей и, дабы скрыть недостаток дочери, отправила ее в одно из своих
поместий. Когда наступило там время родов и девушка кричала, как то делают
другие женщины, а мать ее не предполагала, чтобы Америго, почти никогда там
не бывший, явился туда, случилось, что, возвращаясь с охоты на птиц и
проходя мимо комнаты, где голосила девушка, он, изумленный этим, внезапно
вошел и спросил, что случилось. Мать, увидев вошедшего мужа, встала
опечаленная и рассказала ему, что приключилось с дочерью, но он, менее
доверчивый, чем оказалась жена, объявил, что неправда, будто она не знает,
от кого забеременела, и потому он желает узнать это досконально; поведав о
том, она может получить прощение, коли нет, пусть помыслит о смерти без
всякого снисхождения с его стороны. Жена старалась, насколько могла, чтобы
муж удовольствовался тем, что она сказала; но все было напрасно. Войдя в
бешенство, с обнаженной шпагой в руке, он бросился на дочь, которая, пока
мать уговаривала отца, родила сына, и сказал: "Или ты объявишь, от кого
произвела ребенка, или умрешь немедленно". Девушка, боясь смерти, нарушила
обещание, данное Пьетро, и призналась во всем, что произошло между им и ею.
Услыхав это и страшно разъярясь, рыцарь едва удержался, чтобы не убить ее,
но затем, излив ей все, подсказанное ему гневом, сел на коня, поехал в
Трапани и, заявив некоему мессеру Куррадо, бывшему там начальником за
короля, об обиде, нанесенной ему Пьетро, велел тотчас же схватить его,
ничего не подозревавшего; подверженный пытке, он сознался во всем
совершенном.
Когда спустя несколько дней начальник приговорил его высечь, водя по
городу, и потом повесить, для того, чтобы в один и тот же час исчезли с лица
земли оба любовника и их сын, мессер Америго, у которого гнев не прошел даже
после того, как он довел Пьетро до смерти, положил яду в чашу с вином и,
отдав ее одному из своих прислужников вместе с ножом наголо, сказал: "Пойди
с этими двумя вещами к Виоданте и передай ей от меня, чтобы она скорее
выбрала какую угодно из двух смертей - или от яда, или от ножа; коли нет, я
в присутствии сколько ни на есть граждан велю ее сжечь, как она того и
заслужила; сделав это, возьми сына, рожденного ею ...
