страница №1
Джин Вулф. Воин тумана
-----------------------------------------------------------------------
km
Gene Wolfe. Soldier of the Mist (1986) ("Soldier" #1).
Пер. - И.Тогоева. М., "Армада", 1997.
OCR & spellcheck by HarryFan, 29 January 2001
-----------------------------------------------------------------------
С величайшим почтением и симпатией посвящаю
эту книгу Геродоту из Галикарнаса
"Сперва защитники храма Деметры щитами и
собственной грудью заслонили святыню; но
редели их ряды, и вскоре началась ожесточенная
и долгая рукопашная схватка..."
Геродот
Эта книга - чистейший вымысел, основанный,
однако, на реальных событиях 479 г. до н.э.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Года два назад в подвалах Британского музея под ящиками с коллекцией
римских монет обнаружили урну со свитками пергамента, который, видимо, так
никогда и не был использован. Музей решил оставить урну себе, а свитки -
продать с аукциона, и в каталоге фирмы "Сотби" они числились как "Лот 183.
Чистые папирусные свитки; возможно, из запасов египетского книготорговца".
Пройдя через многие руки, они попали наконец к некоему мистеру Д.А.,
торговцу и коллекционеру из Детройта, который заподозрил, что внутри
деревяшки, скрепляющей листы, может быть что-то спрятано. Он сделал
рентгеновские снимки свитков, и оказалось, что деревяшки отнюдь не полые,
однако первый лист одного из манускриптов (так называемый protokollon)
весь исписан чрезвычайно мелким почерком. Чувствуя, что находится на
пороге настоящего библиографического открытия, коллекционер обследовал
свиток с помощью сильных линз и обнаружил, что не только первый, но и все
остальные листы с обеих сторон покрыты мельчайшими бледно-серыми
буковками, которые сотрудники Британского музея и фирмы "Сотби" явно сочли
просто грязными пятнами. Спектрографический анализ показал, что на
папирусе писали острым "карандашом" из свинца. Зная, что я интересуюсь
мертвыми языками, владелец свитков попросил меня попытаться перевести этот
текст. Результат моего труда и представлен ниже.
За исключением небольшого отрывка на вполне сносном греческом, первый
свиток составляют записи, сделанные на весьма архаичном латинском языке,
причем без знаков препинания. Автор текста, который сам себя называет
"Латро" (слово "латро", или "латрон", может иметь значения "разбойник",
"повстанец", "наемник", "стражник" или просто "рядовой воин, солдат"),
имел прямо-таки катастрофическую склонность к сокращениям - я не шучу, ибо
он явно способен был писать целиком лишь самые короткие слова, да и то не
всегда, а стало быть, некоторые из его сокращений вполне могли быть поняты
мною неверно. Читателю следует также помнить, что все знаки препинания я
расставлял сам. Я также ввел в текст некоторые поясняющие детали - автор
лишь кое-где намекает на них - и постарался полностью воспроизвести все
диалоги, ибо они записаны весьма кратко.
Для удобства чтения я разбил текст на главы - по возможности в тех
местах, где этот "латрон" сам прерывает свое повествование. Главы я
называл соответственно содержанию каждой, а иногда - по первому
предложению главы.
Что касается имен и географических названий, то я старался следовать за
автором текста, который порой записывал их на слух, но чаще переводил на
понятный ему язык, если понимал смысл данного слова (или ему казалось, что
понимал). Так, "Башенный холм" - это, скорее всего, Коринф (так мы и будем
называть его), а "Долгий берег" - безусловно, Аттика. В некоторых случаях
Латро явно ошибался. Он, видимо, слышал, как речь некоторых не слишком
разговорчивых, сдержанных на слова людей называют лаконичной (от греч.
laconismos - краткое и четкое изложение мысли), и решил, что Лакония (*1)
- это "Страна молчаливых". Что же касается его ошибочного перевода
названия главного города Лаконии греческим словом "веревка, канат"
(звучание которого весьма похоже на "Спарту") (*2), то эту ошибку
совершали многие люди его времени, умевшие лишь говорить на греческом.
Похоже, Латро в какой-то степени знаком был и с некоторыми семитскими
языками, а на греческом говорил совершенно свободно, однако же либо совсем
не умел читать по-гречески, либо читал очень плохо.
Несколько слов о той культурной среде, в которой очутился Латро, когда
начал вести дневник. Обитатели этих мест называли себя отнюдь не
"греками", как, впрочем, и жители современной Греции. Они не придавали
особого значений одежде, хотя в большей части их полисов женщине не
подобало появляться в общественных местах совершенно обнаженной, тогда как
мужчины делали это весьма часто. Завтракать было не принято; и если
накануне человек не слишком злоупотребил выпивкой, то вставал он на
рассвете, однако первая трапеза состоялась лишь в полдень, а вторая -
вечером. В мирное время даже детям в воду добавляли вино; во время же
войны воины бывали страшно недовольны, если им приходилось пить просто
воду.
В Афинах ("мысль" - греческое значение этого слова) преступность цвела
махровым цветом, хуже чем в Нью-Йорке, так что афинский закон,
предписывавший женщинам не выходить из дому без сопровождающих, имел целью
предотвратить нападения на них. (Следует отметить, что другая женщина или
даже ребенок уже считались достаточно надежной охраной.) Комнаты на первом
этаже не имели окон, а грабителей называли "стенобитчиками". Несмотря на
существующие ныне мифы о нравах античного общества, случаи гомосексуализма
были редки и в целом осуждались, хотя бисексуальность была делом обычным и
к ней относились спокойно. За охраной порядка в Афинах следили
наемники-варвары, услугами которых пользовались потому, что они были менее
коррумпированы, чем греки. Кроме того, варвары мастерски владели луком,
что было особенно ценным при задержании опасных преступников.
Хотя греческие полисы значительно сильнее отличались друг от друга в
плане законов и обычаев, чем то желает признать большая часть ученых,
между ними шла оживленнейшая торговля, что и привело к некоей
стандартизации денежных единиц и единиц массы. Обола (*3), который порой
вульгарно называют "плевком", вполне хватало для уплаты за легкий обед.
Гребцы на военных кораблях получали два-три обола в день, но, разумеется,
питались вместе с командой. Шесть оболов составляли драхму ("горсть"), и
умелый воин-наемник, имевший собственное оружие и доспехи, получал одну
драхму за день службы; столько же получали за свои труды "жрицы любви" в
доме гетеры Каллеос. Золотой статер был равен двум серебряным драхмам.
Наиболее часто употреблявшаяся разменная монета в десять драхм называлась
"сова", ибо эта птица была изображена на ее оборотной стороне. Сто драхм
составляли мину; шестьдесят мин - талант, в котором было около пятидесяти
семи фунтов золота или восемьсот фунтов серебра (6000 серебряных драхм).
Золотой талант также служил единицей массы: пятьдесят семь фунтов.
Самой распространенной мерой длины был стадий, от которого образовано
слово "стадион". В стадии было около двух сотен ярдов (187 м) или чуть
больше одной десятой мили.
Проповедники гуманности в итоге приняли античный институт рабства,
поняв, что альтернативой ему была бы массовая резня; мы, свидетели
истребления евреев в Европе (холокоста), должны быть более снисходительны
в своих оценках. Ряды рабов пополнялись в основном за счет военнопленных.
Первоклассный раб мог стоить не менее десяти мин, то есть примерно
тридцать шесть тысяч теперешних долларов. Хотя обычно цена раба была
значительно ниже.
Если среднего, довольно начитанного американца попросить назвать имена
пяти знаменитых греков, то он, скорее всего, скажет: "Гомер, Сократ,
Платон, Аристотель, Перикл". Так что тем, кто критически отнесется к
запискам Латро, хорошо бы вспомнить: когда он писал их, Гомера уже
четыреста лет не было на свете, а вот о Сократе, Платоне, Аристотеле или
Перикле никто еще и слыхом не слыхивал, да и слово "философ" (*4) было
тогда не в ходу.
В Древней Греции скептиками называли тех, кто _размышляет_ (от греч.
skeptikos - разглядывающий, размышляющий), а не _насмешничает_.
Современные скептики, видимо, скажут, что Латро описывает Грецию такой,
какой она предстает в собственно греческих летописях и мифах. Это так и
есть, и для него это было реальностью; например, когда гонец, посланный из
Афин в Спарту просить о помощи перед битвой при Марафоне (490 г. до н.э.),
встретил по дороге бога Пана, то по возвращении честно поведал о разговоре
с ним афинскому Собранию. (Следует отметить, что спартанцы, прекрасно
понимая, кто из богов правит их страной, отказались выступить, пока не
наступит полнолуние.)
Джин Вулф
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1. ЧИТАЙ ЭТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ
Пишу я о событиях самых недавних. На заре в мою палатку заглянул лекарь
и спросил, помню ли я его. Когда я сказал, что не помню, он объяснил мне,
кто он такой, и дал этот свиток и стиль (*5) из мягкого металла, который
пишет на папирусе не хуже, чем на воске.
Имя мое Латро. Забывать его нельзя! Лекарь сказал, что я очень быстро
все забываю из-за того, что был ранен в бою. Он даже назвал это сражение
каким-то именем, будто оно человек, но я уже не помню каким. Он сказал,
чтобы я приучился записывать все как можно подробнее, чтобы потом
проверить себя, если что-нибудь позабуду.
Сперва он попросил меня что-нибудь написать ему на земле и явно остался
мною очень доволен. Он сказал, что большинство воинов писать не умеют, и
похвалил мой почерк, хотя заметил, что некоторые буквы я пишу совсем не
так, как-он. Затем я подержал светильник, а он показал мне, как надо
писать правильно. Мне его почерк, по правде сказать, показался весьма
странным. Он родом из Речной страны [Египет].
Лекарь спросил, как меня зовут, но я не смог выговорить свое имя. Потом
он спросил, помню ли я, о чем мы с ним вчера говорили, но я и этого не
помнил. Оказалось, мы уже несколько раз беседовали, но каждый раз, когда
он приходил ко мне снова, я уже все забывал. По его словам, Латро назвал
меня кто-то из воинов. Своего настоящего имени я не помнил, однако сумел
вспомнить наш дом и ручеек, что, смеясь, струился над покрытым
разноцветными камешками дном, и рассказал лекарю об этом. Потом описал ему
мать и отца - я и сейчас мысленно вижу их перед собой, - но имен их
назвать так и не сумел. Лекарь сказал, что это, видимо, мои самые первые
воспоминания - им, может, лет двадцать или больше. Потом он спросил, кто
научил меня писать, но этого я, конечно, сказать не мог. Вот тогда он и
дал мне свиток и стиль.
Я удобно устроился у раскладного походного стола и, поскольку уже
записал все, что помню о беседах с лекарем, опишу теперь то, что меня
окружает, чтобы при случае можно было вспомнить, где я находился.
Небо надо мной широкое, синее, но солнце еще не поднялось над
палатками. Палаток огромное множество. Одни - из шкур, другие - из ткани.
По большей части самые простые, однако поодаль виднеется настоящий шатер,
украшенный разноцветными кисточками из шерсти. Вскоре после ухода лекаря
мимо меня на несгибающихся ногах лениво прошагали четыре верблюда,
понукаемых крикливыми погонщиками, и вот только что верблюды проследовали
обратно - с грузом и разукрашенные точно такими же красными и синими
шерстяными кисточками, как на той богатой палатке. Верблюды подняли тучи
пыли, потому что погонщики колотили их, заставляя перейти на бег.
Мимо меня торопливо проходят и пробегают воины; лица их всегда суровы.
Чаще всего это коренастые чернобородые люди. Они одеты в штаны (*6) и
вышитые бирюзовым и золотым рубахи, надетые поверх чешуйчатых лат. У
одного в руках копье, украшенное золотым яблоком. Он - первый среди
множества - взглянул на меня, и я решился остановить его и спросить, чья
это армия. Он сказал: "Великого царя" (*7), и я поспешил записать его
ответ.
Голова моя все еще побаливает. Пальцы сами так и тянутся к повязке - в
том месте, которое лекарь мне трогать запретил. Когда я беру в руки стиль,
то удержаться легче. Порой мне кажется, что все передо мной окутано таким
густым туманом, что сквозь него не пробиться даже солнцу.
Ну вот, я снова пишу. До того я рассматривал меч и латы, лежащие подле
моего ложа. В шлеме дыра - он так и не смог защитить мою бедную голову. А
рядом моя Фальката [серповидная (лат.)] и кираса. Фалькату сам я совсем не
помнил, зато ей моя рука была явно хорошо знакома. Когда я вынул меч из
ножен, кое-кто из моих соседей, тоже раненных, явно испугался, так что я
поспешил снова спрятать оружие. Соседи по палатке моей речи не понимают,
как, впрочем, и я их.
Едва я закончил писать, как снова зашел лекарь, и я спросил у него, где
меня ранили. Он сказал, что неподалеку от святилища Матери-Земли (*8), где
войско Великого царя билось с армиями Афин и Спарты.
Потом я помог сложить нашу палатку. Рядом стояли мулы, на них грузили
носилки с теми, кто не может идти. Лекарь сказал, чтобы я шел со всеми
вместе, а если где-нибудь отстану, то должен отыскать его мула (он пегий)
или его слугу (он одноглазый). Видимо, именно его одноглазый слуга выносил
из нашей палатки умерших. Я сказал лекарю, что непременно возьму с собой
подаренный им свиток, потом надел кирасу и опоясался мечом. Шлем мой
вообще-то можно было бы продать - он ведь из бронзы, - но мне его тащить
не хотелось. Так что в него сложили постельные принадлежности.
Мы отдыхаем на берегу реки, и я пишу, опустив ноги в прохладную воду.
Не знаю, как называется эта река. Армия Великого царя черным покрывалом
укрыла дорогу на много стадий, и я, хоть и видел это войско неоднократно,
никак не могу понять, как можно было одержать над ним победу, ведь число
воинов в нем поистине несметно. Не могу я понять и того, почему воюю на
стороне Великого царя. Известно, что нас постоянно преследует противник,
натиск которого сдерживает кавалерия, - это я подслушал, когда мимо
проезжала куда-то в тыл группа всадников и один из них говорил на том
языке, каким я пользовался при разговоре с лекарем. Однако при письме я
пользуюсь совсем иным языком.
Рядом со мной чернокожий человек. Он одет в шкуру какого-то пятнистого
зверя (*9), а копье его украшено раздвоенным рогом. Иногда он что-то
говорит мне, но если я когда-то и понимал этот язык, то теперь совершенно
позабыл его. При встрече он с помощью жестов спросил у меня, видел ли я
когда-либо таких же чернокожих, как он. Я молча покачал головой, и он,
кажется, понял, в чем дело. Он читает мои записи с большим интересом.
Вода в реке после такого нашествия людей и животных еще долго была
взбаламученной. Теперь она вновь стала прозрачной, и в ней отражается моя
физиономия и физиономия моего чернокожего спутника. Я не похож ни на него,
ни на других воинов Великого царя. Я показал чернокожему свои руки,
коснулся ими волос и спросил, видел ли он похожих на меня людей. Он кивнул
и развязал два маленьких мешочка, которые всегда носит с собой; в одном -
белая глина, в другом - киноварь. Он дал мне понять, что мы должны идти
вместе со всеми. Пока он объяснял это мне, я заметил у него за спиной
другого человека, с более светлой, чем у меня самого, кожей. Человек этот
находился в реке, и сперва я решил, что он утопленник, ибо лицо его сперва
было под водой; однако он улыбнулся мне, махнул рукой туда, где уже снова
собиралась в путь армия Великого царя, и тут же исчез в глубине. Я сказал
чернокожему, что с места не сдвинусь, пока не запишу в свой дневник об
этом речном существе.
Итак, кожа его была белее пены, а борода - черная, курчавая, сперва я
даже решил, что она просто перепачкана илом. Он был плотного сложения,
этакий здоровяк - в армии такими обычно бывают люди из богатых семей, а не
профессиональные воины. Он был ничуть не жирный, напротив, очень крепкий и
мускулистый, а голову его украшали короткие, как у быка, рога (*10). Глаза
его искрились весельем и отвагой, он словно говорил: "Да мне любую
крепость взять ничего не стоит!" Когда он махнул рукой, то вроде бы хотел
сказать, что мы еще встретимся. Да и мне бы не хотелось забывать его. Река
его так прохладна и спокойна! Она бежит с гор и спешит напоить эти земли.
Пусть напоит еще разок и меня, и мы с чернокожим двинемся дальше.
Вечер. Лекарь конечно же покормил бы меня, если бы я сумел его найти;
но я слишком устал, чтобы идти куда-то. К концу дня я все больше слабел и
еле переставлял ноги. Когда чернокожий попытался поторопить меня, я
знаками объяснил ему, чтобы он шел вперед один. Он покачал головой и,
по-моему, стал ругаться всякими нехорошими словами и даже замахнулся
копьем, словно собирался меня ударить. Я выхватил Фалькату. Он бросил
копье и подбородком (так он всегда делает) показал мне назад. Там, в лучах
солнца, по равнине рыскали всадники. Их было не меньше тысячи! Четкие тени
на земле были видны отчетливо, хотя самих всадников скрывали клубы пыли,
вылетавшей из-под копыт лошадей. Какой-то воин, раненный в ногу, которому
идти было еще труднее, чем мне, сказал, что у нашего противника все
пращники и лучники из рабов Спарты, и если бы некто (он назвал мне имя, но
я его не помню) был еще жив, то мы легко могли бы повернуть и разбить это
войско. И все-таки мне показалось, что сам он этих спартанцев боится.
Мой чернокожий приятель уже разжег костер и ушел на поиски пищи в
лагерь. Я чувствую себя так плохо, что, видимо, никакой ужин меня уже не
спасет и завтра я умру - но в плен к этим рабам не попаду, просто рухну на
землю, обниму ее и попытаюсь натянуть ее на себя, как плащ. Те воины, язык
которых я понимаю, много говорят о богах и проклинают и этих богов, и всех
на свете, и самих себя в первую очередь. Мне кажется, когда-то и я знавал
богов; я помню, как молился рядом с матерью на пороге скромного храма,
стены которого были увиты виноградом. Но имени того божества я теперь не
помню. И даже если б я мог призвать его на помощь, вряд ли он откликнулся
бы на мой зов. Родные края конечно же очень далеко сейчас от меня, и очень
далека отсюда скромная обитель того божества.
Я собрал немного топлива и подбросил в костер. Стало светлее, теперь
мне удобнее писать. А писать я должен, мне нельзя забывать то, что
случилось со мною. Ведь тот знакомый туман непременно вернется, и тогда
все канет в забвение, так что вся надежда на этот дневник.
Я ходил на берег реки. Там я обратился к ней и сказал: "Я не знаю иного
бога, кроме тебя. Завтра я умру и уйду под землю, как и все мертвые. Молю
тебя об одном: пусть мой чернокожий спутник будет счастлив, ибо он стал
мне больше чем братом. Вот мой меч, этим мечом я мог бы убить его. Прими
же мою жертву!" И я бросил свою Фалькату в воду.
И тут снова появился тот речной человек. Он поднялся над темной водой и
стал играть с моим мечом, подбрасывал его в воздух и снова ловил - то за
рукоять, то прямо за острый клинок. Еще с ним рядом были две юные девушки,
возможно, его дочери, и он нарочно пугал их мечом, а они все пытались
отобрать у него эту игрушку. И все трое светились, точно жемчужины в
лунном свете.
Немного поиграв, речной человек бросил Фалькату к моим ногам. "Я бы
исцелил тебя, если б мог, - сказал он мне, - но это выше моих сил, хотя и
металлы, и дерево, и подводные обитатели, и пшеничные зерна, и ячмень -
все в моей власти. - Голос его звучал как рокот прибоя. - Да, все, но
только не это, хотя любой дар я возвращаю стократ. А потому возвращаю тебе
твою Фалькату, закаленную в моих струях. Ни дерево, ни бронза, ни железо
не смогут устоять перед нею, и Фальката твоя никогда тебя не подведет,
если ты сам не подведешь ее".
Сказав так, он и его дочери (если то были его дочери) исчезли в водах
реки. Я поднял Фалькату, намереваясь осушить клинок, однако он оказался
сухим и горячим. Вскоре вернулся мой чернокожий спутник и принес ужин -
хлеб и мясо - и множество историй о том, как ему удалось украсть пищу; все
это он рассказывал мне с помощью сложной пантомимы. Мы поели, и теперь он
спит, а я пишу.
2. В ФИВАХ
Мы стоим здесь лагерем, и я уже успел забыть большую часть того, что
произошло с тех пор, как я видел Быстрого бога (*11). Собственно, и его я
тоже успел забыть и знаю о нем только потому, что перечитал свой дневник,
который продолжаю вести.
Фивы прекрасны. Там настоящие дворцы из мрамора и замечательный рынок.
Однако тамошние жители напуганы и злятся на Великого царя за то, что он
оставил в городе столь малое войско, хотя фиванцы сражались на его
стороне. Видимо, жители Фив рассчитывали, что персы в конечном счете
возьмут верх над Афинами и Спартой - а ведь жители этих полисов тоже
сыновья Эллина (*12), как и сами фиванцы. Здесь говорят, что афинянам
ненавистно даже само название города, Фивы, и они непременно выжгут его
дотла - как Великий царь сжег Афины. А еще говорят (я прислушивался к
разговорам на рынке), что сдались бы на милость спартанцев, вот только
милосердие спартанцам не свойственно. Фиванцы очень хотят, чтобы мы
остались, однако понимают, что мы все же уйдем и они останутся без защиты
- тогда им придется надеяться лишь на крепкие стены да на своих мужчин,
хотя лучшие из них уже погибли. Наверное, они правы: я уже не раз слышал,
что скорее всего завтра мы снимем лагерь.
В Фивах много гостиниц, но у нас с чернокожим нет денег, так что мы
спим у крепостных стен, как и все остальные воины Великого царя. Жаль, что
я сразу не описал в дневнике внешность того доброго лекаря, ибо теперь не
могу его отыскать - здесь лекарей очень много, да и пегих мулов хватает. А
из всех одноглазых людей ни один не признается, что служит у лекаря. Со
мной вообще разговаривают неохотно: завидев мои бинты, все сразу решают,
что я попрошайка. Попрошайничать я, конечно, ни за что не буду, хотя,
по-моему, еще более постыдно есть краденое - а ведь я только что поужинал
тем, что стащил где-то мой чернокожий приятель. Утром я тоже пытался
воровать на рынке, но у меня это получается куда хуже, чем у него. Теперь
мы с ним собираемся на другой рынок, и я буду отвлекать продавцов, как уже
делал это сегодня утром. Воровать чернокожему трудно - внешность бросается
в глаза, - однако он очень ловок и все-таки успевает стащить что-нибудь,
даже если за ним следят специально. Не знаю, как ему это удается; он много
раз показывал мне, но я так и не сумел ничего заметить.
Чернокожий что-то объясняет на пальцах, остальные с ним спорят, а я
пишу свой дневник, устроившись на полу в храме Светлого бога (*13), что
близ центральной рыночной площади. Многое успело произойти с тех пор, как
я сделал последнюю запись, - и я с трудом понимаю, о чем там речь. Не
знаю, с чего и начать.
Позавтракав часов в двенадцать и немного передохнув, мы с чернокожим
пошли, как и собирались, на другой рынок. Центральная рыночная площадь
Фив, агора, со всех сторон окружена красивыми зданиями с мраморными
колоннами и вымощена камнем. Здесь продают ювелирные украшения, золотые и
серебряные чаши, хотя можно купить и хлеб, вино, рыбу, фиги и другие
продукты.
Агора заполнена множеством покупателей и продавцов, а посреди нее бьет
фонтан, в струях которого высится мраморная статуя Быстрого бога.
Поскольку я уже прочитал о нем в своем дневнике, то бросился к фонтану,
полагая, что статуя и есть Быстрый бог, и громко к нему взывая. Тут же
вокруг собралась толпа - человек сто, не меньше; там были и воины Великого
царя, но большей частью фиванцы, которые все время задавали мне разные
вопросы, и я, как мог, отвечал. Чернокожий обратился к толпе, знаками
прося денег; медные, бронзовые и серебряные монеты посыпались дождем, их
было так много, что чернокожий вынужден был ссыпать их в мешок, где хранит
свои пожитки.
Это толпе не понравилось, и подавать ему почти перестали; но тут к нам
подошли какие-то богатые люди, пальцы которых были унизаны перстнями, и
сказали, что я должен пойти в храм Солнца (*14), а когда чернокожий
ответил, что никуда мы не пойдем, они пояснили, что бог Солнца - великий
целитель, и кликнули на помощь нескольких фиванских воинов.
Они привели нас в очень красивое здание с колоннами и широкими
лестницами; там меня заставили преклонить колена перед прорицательницей,
сидевшей на бронзовом треножнике. Тощий жрец долго разговаривал о чем-то с
приведшими нас богатыми людьми и несколько раз повторил примерно одно и то
же, но разными словами: их бог не станет говорить устами оракула, пока не
будет принесена жертва.
В конце концов один из богатых людей послал куда-то своего раба, и мы
довольно долго ждали его возвращения, а люди в перстнях говорили о своих
богах - о том, что им самим о них известно, и о том, что узнали некогда от
отцов и дедов. Наконец вернулся тот раб и привел с собой девочку-рабыню,
макушка которой едва доставала мне до пояса.
Хозяин маленькой рабыни стал расхваливать ее, особенно отмечая ее
красоту и умение читать. К тому же он клялся, что она девственница. Мне
странно было слышать это, ибо, судя по тем красноречивым взглядам, которые
девочка бросала на раба, его-то как мужчину она узнать успела и, по-моему,
возненавидела. Я заметил, что и тощий жрец ничуть не больше, чем я, верит
богачу в перстнях.
Свои похвалы в адрес девочки он закончил тем, что подтащил ее к стене
храма и указал на высеченные в камне слова. Написаны они были не совсем
так, как пишу я, однако язык этот был мне знаком.
- Прочти мне слова великого бога, который пророчит нам будущее, дитя
мое, - велел девочке тощий жрец. - Читай громко, ибо то слова бога,
способного не только исцелять, но и убивать страшными быстролетными
стрелами смерти.
Без запинки, с выражением маленькая рабыня прочла:
Здесь Лето сын, на лире играющий,
Огнем золотым жизни путь освещающий,
Исцеляет все раны, святую надежду дает
Тем, кто душу и сердце ему отдает.
Голосок у нее был чистый и нежный, и, хотя он звучал иначе, чем у
воинов на плацу, он, казалось, взлетал над рыночной площадью, перекрывая
царивший там шум.
Жрец удовлетворенно кивнул, знаком велел девочке умолкнуть и кивнул
прорицательнице. Божество, которому поклонялись в этом храме, тут же
овладело ею с такой силой, что несчастная с криком стала извиваться на
своем треножнике.
Вскоре вопли ее прекратились и она что-то забормотала, роняя слова,
точно камешки в пустой кувшин, - голосом отнюдь не женским, но я почти не
обращал на нее внимания, ибо глаза мои были прикованы к золотому человеку,
значительно более высокому и мускулистому, чем любой обычный мужчина. Он
молча выступил из ниши, в которой стоял, и знаком велел мне подойти ближе.
Я повиновался.
Он был молод и крепок, точно воин, но шрамами не изуродован. Лук и
пастуший посох - то и другое из золота - он держал в левой руке, а за
спиной у него висел колчан с золотыми стрелами. Он присел передо мной на
корточки - точно взрослый перед ребенком.
Я поклонился ему и мельком глянул на остальных: все внимали оракулу и
явно никакого золотого великана не видели.
- Для них меня здесь нет, - ответил он на мой незаданный вопрос. Слова
лились из его уст уверенно и спокойно - так порой умелый торговец убеждает
покупателя, что этот товар предназначен для него одного.
- Как же это возможно?
Даже когда великан заговорил, остальные продолжали, перешептываясь,
слушать пророчицу.
- Мало кому дано видеть богов, - пояснил он. - Для всех остальных любой
бог - Неведомый.
- Так, значит, мне это дано? - спросил я.
- Ты же видишь меня?
Я кивнул.
- Порой молитвы, обращенные ко мне, вознаграждаются, - сказал он. - Но
ты пришел сюда просто так. Не хочешь ли теперь попросить меня о чем-либо?
Я не мог ни говорить, ни думать и только покачал головой.
- В таком случае я сам сделаю тебе подарок. Послушай же, что я могу: я
великий предсказатель судьбы, бог музыки, бог смерти и в то же время -
искуснейший целитель; я защитник стад от волков и властелин солнца. И я
предвижу, что долго будешь ты скитаться в поисках родного дома, однако
найдешь его, оказавшись вдали от родины, на другом конце света. Лишь
однажды доведется тебе спеть так, как пели люди в Золотой век под музыку
богов. И пройдет еще немало времени, прежде чем обретешь ты то, что искал,
и найдешь это в стране мертвых.
Да, мне подвластны любые недуги, но тебя я вылечить не смогу, да и не
стал бы, даже если б мог; у святилища Великой Матери пал ты раненным, в
святилище ее ты должен вернуться. И она укажет тебе путь, и, пронзенный
волчьими клыками, вернется к ней тот, кто послал зверя.
Еще не смолкла речь золотого божества, а я уже видел его неясно, словно
неведомая сила вновь влекла его в ту нишу в стене, из которой он только
что вышел.
- Ищи в наземном мире...
Когда он совсем исчез, я поднялся и отряхнул свой хитон. Мой чернокожий
приятель, тощий жрец, богатые фиванцы и девочка-рабыня все еще стояли
перед оракулом, однако уже не слушали прорицательницу, а спорили между
собой, указывая на самого молодого из них, который наконец и сам что-то
торжественно произнес.
Но стоило ему умолкнуть, как все снова заговорили разом, уверяя его,
что ему необычайно повезло, ибо теперь он должен будет покинуть их
несчастный город. Он что-то ответил, однако мне надоело все это слушать, и
я принялся перечитывать свой дневник, а потом сделал очередную запись в
нем. Я и сейчас еще пишу, а они все продолжают о чем-то спорить.
Чернокожий знаками объясняет им что-то насчет денег, а самый молодой из
богатых фиванцев (на самом деле не такой уж он и молодой: на висках у него
глубокие залысины) все пятится, словно собираясь бежать.
Девочка смотрит то на меня, то на него, то на чернокожего, то снова на
меня, и глаза ее полны любопытства.
3. ИО
Маленькая рабыня разбудила меня еще до рассвета. Костер наш почти
потух, и она с треском ломала через колено ветки, чтобы поддержать пламя.
- Прости меня, господин мой, - сказала она. - Я старалась делать это
как можно тише.
Я чувствовал, что знаю ее, но никак не мог вспомнить ни время, ни место
нашего знакомства. И спросил, кто она такая.
- Ио. Это значит "счастье", господин мой.
- А кто я такой?
- Ты воин Латро, господин мой.
Она трижды назвала меня "господин мой", и я спросил:
- Значит, ты рабыня, Ио? - На самом деле я уже догадался об этом по ее
жалкому рваному пеплосу.
- Да, я твоя рабыня, господин. Вчера Светлый бог отдал меня тебе. Разве
ты не помнишь?
Я сказал, что нет.
- Меня привели в обитель Светлого бога, поскольку он отказывался
говорить с людьми, пока ему не принесут жертву. А когда появилась я, бог
сразу согласился и так быстро вошел в тело жрицы, что она чуть не лишилась
разума от боли. Ее устами он сказал, что теперь я принадлежу тебе и должна
всюду следовать за тобою, куда бы ты ни направлялся.
При этих ее словах мужчина, до той поры тихо лежавший рядом, отбросил
свой красивый синий плащ и сел.
- А вот этого я не помню! - возразил он девочке. - Между прочим, я тоже
там был!
- Это было уже потом, - пояснила Ио, - когда вы ушли.
Он с сомнением посмотрел на нее, повернулся ко мне и спросил:
- Надеюсь, меня-то ты не забыл, Латро? - Но я ничего не помнил, и он
объяснил: - Меня зовут Пиндар (*15), я сын Пагонда, поэт. Я был среди тех,
кто привел тебя в храм нашего повелителя.
- У меня такое ощущение, будто я спал и видел сон, - сказал я, -
однако, едва проснувшись, уже не могу поведать тебе ни каков был этот сон,
ни что ему предшествовало.
- Ах, как интересно! - воскликнул Пиндар и, порывшись в своем дорожном
мешке, извлек оттуда восковую табличку и стиль. - Не возражаешь, если я
это запишу? Может, потом пригодится.
- Запишешь? - Что-то дрогнуло в моей душе при этом слове, хоть я и не
мог понять, почему так разволновался.
- Ну да, чтобы не забыть. Ты ведь тоже все записываешь, Латро. Вчера ты
показывал мне свою книгу (*16). Она, кстати, все еще при тебе?
Я осмотрелся и увидел этот свиток; он лежал на том месте, где я спал,
возле самого костра, и свинцовый стиль был засунут за скреплявшие свиток
тесемки.
- Хорошо, что ты нечаянно не столкнул его в костер, - заметил Пиндар.
- У меня, к сожалению, нет такого теплого плаща, как твой.
- Не беда, я тебе куплю! Деньги у меня есть - мне повезло, два года
назад я получил небольшое наследство. Между прочим, твой друг тоже мог бы
купить тебе плащ. Вчера он наверняка успел собрать кругленькую сумму,
прежде чем мы повели тебя в храм.
Моим другом Пиндар называл какого-то чернокожего, который все еще спал
или притворялся, что спит. Впрочем, поспать ему не удалось: вдали
затрубили в рог, и вокруг нас зашевелились, пробуждаясь, люди.
- Чья это армия? - спросил я.
- Как? Ты состоишь в ее рядах и не знаешь, кто стратег?
Я покачал головой и сказал:
- Возможно, некогда я это знал, но теперь уже не помню.
- Он все забывает, - пояснила Ио, - потому что был ранен в том
знаменитом сражении, к югу от нашего города (*17).
- Ах так! Вообще-то вашей армией командовал Мардоний (*18), однако он
вроде бы погиб, так что я не знаю точно, кто сейчас занял его место.
Скорее всего, Артабаз (*19).
Я взял в руки свиток.
- Возможно, я вспомню, когда прочитаю.
- Возможно, - согласился Пиндар. - Но погоди немного, скоро станет
светлее. Кстати, с восходом солнца перед нами откроется великолепный вид
на озеро Копаида (*20).
Мне хотелось пить, так что я спросил, туда ли мы направляемся.
- На восток ли, ты хочешь знать? Полагаю, что именно туда. Впрочем,
возможно, и значительно дальше. Однако мы с тобой двинемся к святилищу
богини земли (*21). Разве ты не помнишь, что сказала сивилла?
- Я помню! - заявила Ио.
- В таком случае повтори для него, - вздохнул Пиндар. - Ибо сам я
испытываю непреодолимое отвращение к подобным виршам.
Маленькая рабыня встала, выпрямилась во весь свой небольшой рост и
произнесла нараспев:
В мире наземном ищи, если сможешь увидеть!
Пой и дары приноси мне! Однако
Пролив небольшой пересечь ты обязан.
Воющий волк для тебя стал причиной несчастий!
К хозяйке его подойти ты обязан!
Пылает очаг в ее доме подземном.
К богу Незримому (*22) ныне тебя отсылаю!
В царствие Смерти теперь ты спуститься обязан!
Там ты поймешь, почему для других он невидим.
Пой же тогда, и пусть холмы тебе отвечают!
Пусть вкруг тебя соберутся царь, жрец и нимфа!
Да, волшебством призовешь ты и волка, и фавна, и нимфу!
Пиндар с отвращением покрутил туда-сюда головой и сказал:
- Ну разве это стихи? Хуже некуда! В храме Омфала (*23) оракул в этом
отношении куда лучше, можешь мне поверить. Не сочти за похвальбу, но я
частенько подумываю: а что, если полнейшая бездарность оракула в нашем
славном городе служит предостережением именно мне? "Видишь, Пиндар, -
словно говорит мне Светлый бог, - что получается, когда божественный мед
поэзии изливается из глиняного сердца?" И все же, хотя это и очевидно, не
всегда можно утверждать, что именно бог говорит устами дельфийского
оракула. В половине случаев его слова можно истолковать как угодно.
- А ты их понимаешь? - с изумлением спросил я.
- Разумеется. По крайней мере, большую часть. Весьма возможно, даже эта
малышка понимает их.
Ио покачала головой:
- Я не слушала толкований жреца.
- Вообще-то, - возразил Пиндар, - разъяснения давал я, а не жрец,
благодаря чему, собственно, и навлек на себя это бремя - путешествие с
Латро к святилищу Матери-Земли. Людям почему-то кажется, что у поэтов
сколько угодно свободного времени, вечные каникулы!
- А вот мне кажется, - сказал я, - что у меня свободного времени,
которым я мог бы распоряжаться, нет совсем, разве что сегодняшний день. Но
ведь он скоро кончится.
- Да, наверное, ты прав. Придется мне завтра снова толковать тебе слова
Светлого бога.
- Я их запишу, - заверил я его.
- Ах да, конечно! Я и забыл о твоей книге. Ну что ж, очень хорошо.
Первая фраза звучала так: "В мире наземном ищи, если сможешь увидеть!" Ты
ее понимаешь?
- Я полагаю, что мне следует перечитать свой дневник и поискать там. И
желательно при свете дня - так лучше видно, ты и сам только что это
заметил.
- Нет, нет! Слово "наземный" в откровениях сивиллы всегда имеет
отношение к Светлому богу. Эта фраза означает, что свет знаний исходит
именно от него - ведь он просветляет умы! А следующая фраза - "Пой и дары
приноси мне" - означает, что ты должен умилостивить его, если хочешь,
чтобы он помог и тебе. Он бог музыки и поэзии, так что поэты и декламаторы
уже самим своим искусством приносят ему дары; ну а жертвоприношения в виде
баранов и прочей живности совершает всякое быдло, которому больше и
предложить-то нечего. Твоим даром должна стать песня, постарайся это
запомнить.
Я сказал, что постараюсь непременно.
- Затем следуют слова: "Пролив небольшой пересечь ты обязан". Светлый
бог пришел к нам с востока, из Страны Высоких Колпаков (*24), символом его
является встающее солнце. Там ты и должен принести ему свой дар.
Я кивнул, чувствуя облегчение оттого, что сразу петь мне не придется.
- Итак, следующая строка: "Воющий волк для тебя стал причиной
несчастий!" Бог сообщает нам, что рану нанес тебе некто, чьим спутником и
символом является волк, и особо подчеркивает, что волк - один из певцов
нашего края. Таким образом, совершенно очевидно, что именно в пении и
заключается твое жертвоприношение богу, если ты намерен исцелиться. "К
хозяйке его подойти ты обязан!" Ага! - Пиндар выразительно указал пальцем
на небеса. - Вот тут-то, по моему скромному разумению, и кроется самое
важное. Тебя ранила одна из великих богинь - и символом этой богини
является волк. Ею может быть только великая Мать богов, которой мы
поклоняемся под столькими именами - и Праматерь, и Мать-Земля, и богиня
плодородия, и тому подобное. В дальнейшем тебе необходимо посетить ее храм
или святилище. Но таких мест много - какое же выбрать? И Светлый бог
весьма любезно подсказывает: "Пылает очаг в ее доме подземном". Это может
быть лишь знаменитая Лейбадейская пещера (*25), она совсем недалеко
отсюда. Поскольку не стоит нам бродить по берегу, когда корабли афинян
бороздят воды залива, мы легко доберемся к пещере по самой безопасной
дороге из всех, что ведут в империю и соседствующую с ней Страну Высоких
Колпаков. Итак, ты должен поскорее отправиться туда и молить богиню о
прощении; видимо, ты нанес ей некое оскорбление и тем самым вынудил тебя
ранить. Лишь после этого Светлый бог сможет исцелить тебя - иначе в лице
Великой богини он наживет себе врага, чего он, по вполне понятным
причинам, конечно же не желает.
- А что означает следующая строка? - спросил я. - Что это за Незримый
бог?
- Этого я тебе сказать не могу, - покачал головой Пиндар. - В Афинах
было святилище Неведомого бога, но именно в этом городе сейчас, можно
сказать, настоящее Царство мертвых, ибо святилище после войны снова лежит
в руинах. Но не спеши. В таких делах часто приходится сперва сделать
первый шаг вслепую, и лишь потом придет понимание того, каков должен быть
следующий шаг. Я полагаю, что, когда ты посетишь Великую Мать богов в
пещере Трофония, все встанет на свои места. И невозможно смертному...
- Посмотрите-ка туда! - вскричала Ио таким пронзительным голосом, что
чернокожий вскочил как ужаленный. Ио, прикрывая глаза рукой, смотрела на
берег озера, над которым вставало солнце. Я тоже посмотрел туда, да и
многие воины, побросав свои занятия, повернули головы в ту сторону, куда
указывала Ио; в лагере, по крайней мере в нашей его части, воцарилась
полная тишина.
С берега озера доносилась негромкая музыка; человек сто скакали там в
каком-то диком танце, и вместе с танцорами скакали козы - последних,
впрочем, возможно, просто пугали две рычащие ручные пантеры.
- А, это Юный бог! (*26) - прошептал Пиндар и поманил меня за собой.
Когда мы догнали вереницу воинов, спускавшихся к озеру за водой, Ио
схватила меня за руку:
- А разве нас приглашали на этот праздник?
Я сказал ей, что не знаю.
- Ты же совершаешь странствие по святым местам! - бросил Пиндар, не
оборачиваясь. - Нехорошо обижать одного из великих богов.
По пологому склону холма мы спустились к озеру; кругом зеленела молодая
трава, цвели цветы. Пиндар шел впереди, Ио цеплялась за мою руку, а
чернокожий хмуро тащился позади, на некотором расстоянии от нас.
Поверхность озера в утренних лучах казалась золотым покрывалом, шаловливый
ветерок точно сорвал с Зари ее темные одежды, умастив прелестное тело
богини множеством дивных благовоний. Позади нас уже слышались звуки труб -
войско Великого царя готовилось выступать в путь; однако, хотя многие
воины поспешили назад, в лагерь, мы за ними не последовали.
- Ты выглядишь счастливым, господин мой, - сказала Ио, поднимая ко мне
свое личико.
- Но я действительно счастлив, - ответил я. - А ты разве нет?
- Если счастлив ты... О да, я счастлива тоже!
- Ты говорила, что тебя привели в храм, чтобы принести в дар Светлому
богу. Разве там ты не испытывала счастья?
- Нет, мне было страшно, - призналась она. - Я боялась, что мне
перережут горло, как несчастным жертвенным животным. И сегодня мне вдруг
тоже стало страшно: я подумала - а вдруг Светлый бог отдал меня тебе,
чтобы ты принес меня в жертву где-нибудь в другом месте? Ты не знаешь, в
храме той Великой Матери богов, куда ведет нас поэт, детей в жертву богине
не приносят?
- Понятия не имею, Ио; но если это действительно так, то я ни за что не
позволю убить тебя! Какой бы вред или оскорбление я ни нанес Великой
богине, подобную жертву ничто оправдать не сможет.
- Но что, если ты будешь вынужден так поступить, чтобы найти свой дом и
друзей?
- Неужели только желание найти их и привело меня в храм вашего Светлого
бога?
- Не знаю, - задумчиво проговорила Ио. - По-моему, тебя туда привели
мой прежний хозяин и его друзья. Во всяком случае, все вы уже были там,
когда появилась я. Но потом мы успели немного посидеть с тобой вдвоем, и
ты рассказал мне, как попал в храм.
Ио отвернулась и стала смотреть на танцоров.
- Латро, погляди, как замечательно они танцуют!
Мужчины и женщины весело прыгали, кружились, брызгались водой на
отмелях; трава вокруг стала совершенно мокрой - не только от этих брызг и
влажных ног, но и от вина, которое они не только пили (даже во время
танца), но и совершали жертвенные возлияния. Пронзительный голос флейты и
упорный грохот бубна-тимпана (*27) теперь звучали, казалось, еще громче. И
хотя среди скачущих в безумном танце попадались мужчины в масках, главным
образом это были все же молодые прекрасные женщины, либо совершенно
обнаженные, либо чуть прикрывшие наготу и кутавшиеся в растрепанные
длинные волосы.
Ио уже присоединилась к ним, а вместе с нею и чернокожий и Пиндар, но я
смотрел только на маленькую Ио. Какой веселой казалась она в этом венке из
виноградной лозы, дважды обвившей ее головку! Она чрезвычайно старательно
во всем подражала впавшим в экстаз взрослым женщинам и девушкам, так что
на некоторое время даже перестала казаться мне ребенком - по крайней мере,
пока длился этот безумный танец.
Пиндар, чернокожий, да и сам я давно уже навсегда простились с миром
детства, хотя некогда и для нас он был, разумеется, родным и полным
друзей. Хотя мне почему-то и до сих пор мир детства кажется очень близким,
ведь только там существует мой родной дом и те мои друзья, которых я еще
способен вспомнить.
4. РАЗБУЖЕННЫЙ ЛУННЫМ СВЕТОМ
Я попытался читать свой свиток, но не смог разобрать бледные буквы,
хотя луна светила так ярко, что рука моя отбрасывала четкую тень на лист
папируса. Рядом со мной спала женщина. Оба мы были обнажены, у обоих кожа
влажна от выпавшей росы. Женщина дрожала от ночной прохлады, однако не
просыпалась, а я глаз не мог оторвать от изящной линии ее бедер: никогда
не думал, что это может быть так красиво!
Я огляделся, надеясь найти, чем бы укрыть женщину; мне казалось, что
вряд ли мы бросились бы на траву прямо посреди лагеря совершенно
обнаженными, не имея под рукой даже покрывала. Вид ее тела страшно
возбуждал меня - и я стыдился своей наготы, однако не находил ничего, чем
бы можно было прикрыть ее.
Неподалеку поблескивала вода. Я решил умыться - у меня было такое
ощущение, что если я плесну в лицо холодной водой, то сразу вспомню, кто
эта женщина и как случилось, что мы легли с нею прямо на поросшем травой
берегу.
Я зашел в воду по пояс; она оказалась теплее, чем роса на траве, и
окутала меня, точно одеялом. Умываясь, я обнаружил, что голова моя
забинтована. Я хотел сорвать бинты, однако тут же почувствовал жгучую
боль.
Теперь я окончательно пробудился ото сна, но, как ни странно, сны, уже
наполовину позабытые, оставили в моей голове некую пустоту. Тихо шептала
вода, лаская мне грудь, над головой белым фонарем висела луна, указывая
какой-нибудь юной деве путь домой (*28), а когда я снова посмотрел на
берег, то увидел Ее, чистую и светлую, как лунный луч. Изогнутый лук в ее
руке был похож на месяц, из колчана на поясе выглядывали золотые стрелы.
Довольно долго прекрасная охотница пробиралась среди спящих на берегу
людей и наконец миновала их, взобралась на холм и, достигнув самой его
вершины, скрылась.
Теперь вставало солнце, его лучи самоцветами сверкали на влажной траве.
По-моему, я уже когда-то видел рассвет над этим озером (при свете дня я
убедился, что это действительно озеро), однако не могу сказать, когда это
было. Правда, я уже успел прочитать кое-что в своем дневнике и теперь
несколько лучше ориентируюсь в происходящем.
Если я был разбужен лунным светом, то моих соседей разбудило солнце;
люди сонно потягивались, зевали и изумленно озирались. Я снова побрел по
воде к берегу, жалея о том, что так долго любовался девой с луком в руке,
а не искал, чем бы укрыть ту женщину, что провела со мною ночь. Она все
еще спала, и я бросил в озеро разбитый кувшин из-под вина, что лежал с нею
рядом. Чуть поодаль я обнаружил свиток и хитон, а также меч и латы; все
это явно принадлежало мне, и я укрыл женщину своим хитоном.
Мой сосед, мрачноватого вида человек лет сорока, спросил, не
соотечественники ли мы с ним, а когда я ответил отрицательно, удивился:
- Но ты же вроде бы не варвар? И говоришь как мы.
Он тоже был нагим, однако на голове у него красовались не бинты, а
венок из плюща; в руках он держал легкий сосновый посох, увенчанный
сосновой шишкой (*29).
- Твоя речь мне действительно понятна, - ответствовал я, - но я не могу
объяснить, откуда знаю этот язык. Я... в данный момент я здесь. Это
единственное, в чем я уверен.
Девочка, которая давно прислушивалась к нашей беседе, пояснила:
- Латро ничего не помнит, жрец. Он мой господин.
- Так, так! - Жрец кивнул, как бы в подтверждение собственных мыслей. -
Со многими случается нечто подобное. Бог Из Дерева (*30) начисто промывает
мозги, так что ты, парень, ни в чем не виноват.
- По-моему, твой бог тут ни при чем, - с важным видом возразила жрецу
девочка. - Латро лишила памяти Великая Мать богов. А может, Мать-Земля или
Хозяйка свиней.
- Все это одна и та же богиня, милая, - ласково сказал ей жрец. -
Подойди сюда, сядь. Ты уже достаточно выросла, чтобы кое-что понимать.
Он уселся на траву, Ио села напротив, а я - с нею рядом.
- Судя по твоему выговору, ты родом из семивратных Фив, верно?
Она кивнула.
- Тогда вспомни человека, которого, должно быть, не раз видела в родном
городе. Ну, скажем, гончара, что делает разные горшки. Он также является
отцом девочки, вроде тебя, мужем женщины, какой ты станешь, когда
вырастешь, и сыном другой женщины. Но если случится война, гончар надевает
шлем, берет в руки тяжелый щит и копье и становится гоплитом (*31). А
теперь ответь: кто же он такой? Воин, сын, муж, отец или просто гончар?
- Все вместе, - сказала девочка.
- Ну как же ты станешь обращаться к нему? Если, предположим, не будешь
знать его имени?
Девочка молчала.
- Ты обратишься к нему, как полагается в той ситуации, в какой вы оба в
данный момент оказались, и в зависимости от того, что в данный момент тебе
от него нужно, не так ли? Если ты встретишь его на плацу, то окликнешь
его: "О воин!"; если в лавке - спросишь: "Горшечник, сколько стоит вон то
блюдо?" То же самое и с богами, милая; их у нас, конечно, много, однако
все же не так много, как считают некоторые невежественные люди. То же
самое и с твоей богиней, которую ты назвала Хозяйкой свиней. Когда мы
хотим, чтобы она благословила наши поля, мы называем ее богиней Зерна. Но
когда мы представляем ее прародительницей всего сущего на земле: деревьев
и ячменя, диких зверей и домашнего скота - то именуем Великой Матерью
богов.
- По-моему, богам самим следовало бы называть людям свои имена, -
сказала девочка.
- У них много имен. Именно этому, в частности, я и хотел бы научить
тебя, вот только успею ли? Если бы тебе пришлось побывать в Речной Стране,
как мне когда-то, ты бы и там обнаружила Великую Мать богов, хотя египтяне
называют ее совсем иным именем. Боги или богини должны иметь имена,
подходящие для языка каждого народа.
- А поэт говорил, что твой бог - это прекрасный юноша, - сообщила Ио.
- Ну вот тебе и еще один пример! - Жрец улыбнулся. - Тот поэт, которого
ты имеешь в виду, называл его Юным богом и имел полное на это право. А я
всего несколько минут назад назвал его богом Из Дерева, что тоже
справедливо... Ото! Вот это да!
Я обернулся: к нам приближался человек, черный как ночь. Он, как и мы
сами, был совершенно обнажен, однако в руке держал копье с крученым
раздвоенным рогом на конце.
- Как я не раз утверждал в беседе с менадами (*32) и сатирами из его
свиты, такое действо, как вчера, сближает бога с людьми. И вот вам
пожалуйста - доказательство, почти чудо! Подойди ...
