Джин Вулф. Меч ликтора
страница №10
...ел и знаешь, что они собою представляют. Когда втеатре Обители Абсолюта мой бедный пациент прокладывал меж ними дорогу,
они чуть не убили его из пистолетов.
Великан заерзал в кресле.
- Не стоит разыгрывать сочувствие, доктор. У тебя это плохо получается.
Валяешь перед ними дурака... - Он пожал громадными плечами. - Зря я тогда
вспылил. Они уже согласились забыть.
- Мы вполне могли прикончить твоего создателя в ту ночь, ты сам знаешь,
- сказал Барбатус. - А мы только слегка подпалили его, чтобы он поумерил
свой пыл.
Я припомнил слова великана, произнесенные им при расставании в лесу, за
пределами садов Автарха. Он сказал, что он хозяин доктора. Не соображая,
что делаю, я схватил доктора за руку - она была теплая и живая, как моя
собственная, но странно сухая. Доктор моментально отдернул ее.
- Кто ты? - вскричал я и, не получив ответа, повернулся к существам,
называвшим себя Фамулимусом и Барбатусом. - Когда-то, сьеры, я знавал
человека, чье тело лишь частично состояло из человеческой плоти...
Они молча обратили взгляды на великана, и, хотя вместо лиц у них были
только маски, я ощутил властную требовательность их молчаливого вопроса.
- Гомункул, - пророкотал Балдандерс.
34. МАСКИ
Стоило ему произнести это слово, как начался дождь; холодные капли
ударили по грубым серым камням замка миллионами ледяных кулачков. Я сел,
зажав "Терминус Эст" между коленями, чтобы скрыть их дрожь.
- Я уже понял, - произнес я, призывая на помощь все свое самообладание,
- что низенький человечек, оплативший строительство замка, о котором
рассказывали островитяне, был доктор. Но они также сказали, что великан,
то есть ты, явился позже.
- Это я был низеньким человечком. А доктор явился позже.
В окне показалось жуткое мокрое лицо какогена и исчезло. Вероятно, он
передал что-то Оссипаго, хоть я ничего и не слышал. Не оборачиваясь,
Оссипаго сказал:
- Рост имеет свои недостатки, но для подобных вам это единственный
способ вернуть молодость. Доктор Талос вскочил на ноги.
- Мы преодолеем эти недостатки! Он отдал себя в мои руки.
- Мне ничего другого не оставалось, - пояснил Балдандерс. - Ведь больше
никого не было. Я сам создал себе врача.
Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вернуть мысли в
спокойное русло; внешность и поведение обоих оставались прежними.
- Но он же бьет тебя, - удивился я. - Я его видел.
- Я как-то раз подслушал твой доверительный разговор с маленькой
женщиной. Ты погубил другую женщину, которую любил. И тем не менее ты был
ее рабом.
- Понимаешь ли, мне приходится постоянно его подстегивать, - вздохнул
доктор Талос. - Он должен упражняться, и это часть моих обязанностей по
отношению к нему. Я слышал, что у Автарха - да пребудет он здоров во благо
своим подданным! - в спальне имеется изохрон, подарок другого автарха, что
из-за края света. Может быть, даже владыки этих господ, почем мне знать.
Так вот, он боится, как бы его не зарезали, и, когда спит, никого к себе
не пускает, а эта штуковина сообщает ему ночные стражи. На рассвете она
его будит. Как же властелин Содружества допускает, чтобы простая машина
нарушала его сон? Балдандерс создал меня, как он тебе только что сказал,
своим врачом. Северьян, ты же меня знаешь. Вот и скажи, повинен ли я в
каком-нибудь низком злодеянии или в ложной скромности?
Я выдавил улыбку и покачал головой.
- Тогда я должен тебе признаться, что в моих добродетелях, какие они
есть, нет моей заслуги. Балдандерс поступил мудро, создав меня как свою
противоположность, как противовес своим порокам. К примеру, я не люблю
деньги. С точки зрения пациента, это замечательная черта характера в
личном враче. К тому же я предан своим друзьям, ибо он первейший из них.
- И все-таки, - заметил я, - меня всегда удивляло, как он тебя не убил.
В комнате было очень холодно, и я поплотнее завернулся в плащ, хоть и
не сомневался, что разговор только кажется мирным и долго этот обман не
продлится.
Великан сказал:
- Тебе, должно быть, понятно, почему я сдерживаю ярость. Ты уже видел
меня в припадке гнева. Когда они все сидели и смотрели на меня, словно я
цепной медведь...
Доктор Талос тронул его за руку; в этом жесте было нечто женственное.
- Это все его железы, Северьян. Эндокринная система и щитовидная
железа. За ними нужен самый тщательный уход, иначе он будет расти чересчур
быстро. И потом я должен следить, чтобы под его весом не поломались кости,
и за массой Других вещей.
- Мозг, - прогремел великан, - вот что хуже всего. И лучше всего.
- Разве Коготь тебе не помог? - спросил я. - Если нет, то, может, в
моих руках он подействует? За короткое время он сделал для меня больше,
чем для Пелерин за долгие годы.
Судя по выражению лица Балдандерса, он не понял, о чем идет речь.
- Он имеет в виду драгоценный камень, что нам прислали рыбаки, -
пояснил доктор Талос. - Говорят, он творит чудеса исцеления.
Заслышав это, Оссипаго наконец повернулся.
- Чрезвычайно интересно. И он у вас? Можно на него взглянуть?
Взгляд доктора беспокойно заметался от бесстрастной маски вырожденца к
лицу Балдандерса и назад.
- Полно же, Ваши Милости, это сущая безделица. Так, осколок корунда.
Все время, пока я находился на этом уровне башни, ни один из какогенов
не отдалялся от своего места больше чем на кубит; теперь же Оссипаго
вразвалку, короткими шажками, прошествовал к моему креслу. Я, должно быть,
отшатнулся, потому что он сказал:
- Тебе не следует меня бояться, хоть мы и приносим вашему роду много
зла. Я хочу услышать про твой Коготь, который этот гомункул называет
обыкновенным камнем.
Сначала я испугался, как бы он и его товарищи не отняли Коготь у
Балдандерса и забрали его с собой в запредельность, но потом сообразил,
что они смогут это сделать, только заставив Балдандерса показать им его, а
уж тогда и у меня появится возможность им завладеть, и другой скорее всего
не представится. Поэтому я рассказал Оссипаго обо всем, что совершил
Коготь, пока находился в моих руках: об улане на дороге, об обезьянолюдях
и о других случаях, когда он являл свою силу, о чем я уже здесь поведал.
Чем больше я рассказывал, тем суровее становилось лицо великана, на лице
же доктора все явственней проступала печать тревоги.
Когда я закончил, Оссипаго сказал:
- А теперь мы должны увидеть это чудо. Пожалуйста, принеси его сюда.
Балдандерс встал и прошествовал через огромную комнату; все машины
рядом с ним казались игрушками. Он выдвинул один из ящичков маленького
стола с белой крышкой и достал камень. Коготь лежал на его ладони тусклый,
как никогда, - словно осколок синего стекла.
Какоген взял его и некоторое время держал в раскрашенной перчатке, не
поворачивая, однако, к нему лица, как это сделал бы человек. Камень
улавливал желтый свет ламп с потолка и в этом свете источал чистое
лазурное сияние.
- Он очень красив, - сказал какоген, - и чрезвычайно интересен, хотя и
не мог совершить всех деяний, которые ему приписывают.
- Несомненно, - пропел Фамулимус и снова сделал рукой движение, столь
напоминавшее мне о статуях в садах Автарха.
- Он мой, - сказал я им. - Береговые люди отняли его у меня силой.
Можно получить его назад?
- Если он твой, - отрезал Барбатус, - скажи, где ты его взял.
Я начал рассказывать о встрече с Агией, о разрушении алтаря Пелерин, но
он оборвал меня:
- Это все твои домыслы. Ты не видел камня на алтаре и не ощутил
прикосновения руки, когда та женщина отдавала его тебе, если это вообще
правда. Так где ты его взял?
- Нашел в одном из отделений моей ташки.
Мне больше нечего было ответить.
Барбатус отвернулся, словно мои слова разочаровали его.
- А ты... - Он посмотрел на Балдандерса. - Сейчас Коготь у Оссипаго, и
он получил его от тебя. А ты откуда взял этот камень?
- Ты видел сам, - пророкотал Балдандерс. - Из ящика стола.
Какоген кивнул, подвигав маску рукой вниз и вверх.
- Надеюсь, Северьян, ты понимаешь, что его объяснение ничуть не хуже
твоего.
- Но камень мой, а не его.
- Не наше дело вас судить; вы должны договориться сами, когда мы уйдем.
Однако, Балдандерс, позволь спросить тебя - просто из любопытства, которое
присуще даже таким, на ваш взгляд, странным существам, как мы: намерен ли
ты оставить его у себя?
Великан покачал головой.
- Я не допущу, чтобы в моей лаборатории хранился этот ископаемый
источник предрассудков.
- В таком случае вам будет нетрудно достигнуть согласия, - объявил
Барбатус. - Северьян, не угодно ли взглянуть, как взлетает наш корабль?
Балдандерс всегда выходит проводить нас, и, хоть он не из тех, кто будет
сентиментальничать по поводу зрелищ искусственных и естественных, на мой
взгляд, посмотреть все же стоит.
Он оправил белые одежды и повернулся, чтобы идти.
- Всемилостивейшие иеродулы, - поспешно обратился я к ним, - я почту за
честь проводить вас, но позвольте, прежде чем вы покинете нас, спросить
вас кое о чем. Когда я появился здесь, вы сказали, что видеть меня для вас
величайшее счастье, и опустились на колени. Как мне понимать ваши слова? И
не приняли ли вы меня за кого-то другого?
Балдандерс и доктор Талос поднялись сразу, как только какоген заговорил
об уходе. Пока Фамулимус выслушивал мои вопросы, двое других уже
направлялись прочь: Барбатус поднимался по лестнице на следующий этаж,
Оссипаго, все еще с Когтем в руке, не отставал от него.
Я двинулся следом, поскольку боялся слишком отдаляться от Когтя;
Фамулимус шел рядом со мной.
- Хоть ты и не прошел испытания, которому мы тебя подвергли, мои слова
следует понимать буквально. - Его голос разливался, подобно пению
волшебной птицы, и я ощутил дыхание хаоса недостижимых миров. - Как часто
мы держали совет, сеньор! Как часто исполняли волю друг друга! Ты,
кажется, знаешь водяных женщин. Так неужели Оссипаго, храбрый Барбатус или
я наделены меньшей мудростью, чем они?
- Я вас не понимаю, - набрав побольше воздуха, ответил я. - Но
почему-то чувствую, что, несмотря на отталкивающую внешность вам подобных,
вы добры. А ундины злобны, хоть и прекрасны; это чудовища, на которых я
едва могу смотреть.
- Разве весь мир представляет собой борьбу добра и зла? Тебе не
приходило в голову, что в нем может быть нечто большее?
Я об этом не задумывался и мог лишь молча смотреть на него.
- А теперь ты окажешь мне любезность, вытерпев мой внешний вид.
Надеюсь, я не оскорблю тебя, если сниму маску? Мы ведь оба знаем, что это
маска, а здесь жарко. Балдандерс ушел вперед и ничего не увидит.
Быстрым движением руки, словно испытывая от этого облегчение, Фамулимус
сорвал маску. То, что скрывалось под ней, нельзя было назвать лицом: это
были глаза на полуразложившейся оболочке. Новый взмах руки, и эта личина
тоже отлетела прочь. Под нею оказался холодный и отстраненный лик
красавицы, подобные которому я видел у движущихся статуй в садах Обители
Абсолюта, но все же это было лишь относительное сходство лица живой
женщины и слепка с него.
- Разве ты не знаешь, Северьян, - произнесла она, - что тот, кто носит
одну маску, может носить и другую? Я носила две маски, но третьей на мне
нет. Никакой обман более не разделяет нас, клянусь тебе. Коснись моего
лица, сеньор.
Меня охватил страх, но она взяла мою руку и поднесла к своей щеке. Щека
была прохладной, но живой - полная противоположность сухой и горячей коже
доктора.
- Все чудовищные маски, что ты видел на нас, суть маски твоих же
сограждан на Урсе. Насекомое, минога, а сегодня умирающий прокаженный. Все
это твои братья, сколько бы отвращения ты к ним ни испытывал.
Мы почти достигли верхнего уровня башни; то и дело приходилось
перешагивать через обугленные бревна - память о разрушениях, причиненных
пожаром, прогнавшим когда-то Балдандерса и его врача. Когда я убрал руку,
Фамулимус снова надела маску.
- Зачем вы это делаете? - спросил я.
- Чтобы вы, люди, ненавидели нас и боялись. Если бы не маски, то долго
ли, Северьян, простые люди терпели бы иных правителей, чем мы? Мы никогда
не лишим вас ваших владык; и не тем ли Автарх удерживает Трон Феникса, что
не дает вам нас видеть?
Сходное чувство я иногда испытывал в горах при пробуждении, когда,
поднявшись, с удивлением озирался вокруг и видел зеленую луну, приколотую
к небу сосновой иголкой, и лица гор, грозно и торжественно смотрящие
из-под сломанных венцов, когда ожидал увидеть милые сердцу стены кабинета
мастера Палаэмона, или трапезную, или тюремный коридор, где я сиживал за
столом дежурного у двери Теклы.
- Тогда почему же вы открылись мне? - только и выговорил я.
И она ответила:
- Пусть ты видишь нас, но мы больше тебя не увидим. Боюсь, что,
начавшись здесь, наша дружба здесь и закончится. Прими это как прощальный
знак дружеского расположения.
Впереди нас доктор распахнул дверь, и шум дождя превратился в ураганный
рев; я ощутил, как холодный, мертвый воздух башни отступает под напором
ледяного, но живого ветра снаружи. Чтобы пройти в дверь, Балдандерсу
пришлось наклониться и повернуться боком, и мне вдруг стало ясно, что
скоро он вообще не сможет проходить в двери, как бы доктор Талос ни
старался, - проемы придется расширять, да и лестницы, вероятно, тоже, ибо
если великан упадет, он наверняка погибнет. Я понял, отчего так огромны
комнаты и высоки потолки в этой башне, что до сих пор ставило меня в
тупик. И я задумался, что собою представляют каменные подземелья, где он
держит истощенных узников.
35. СИГНАЛ
Корабль, который, как казалось снизу, покоился на крыше башни, на самом
деле вовсе не лежал на ней. Он висел в получейне над нашими головами -
слишком высоко, чтобы служить укрытием от проливного дождя, и мягкий изгиб
его корпуса сверкал черным перламутром. Глядя на него снизу вверх, я
невольно задумался, каковы же должны быть паруса у такого судна - паруса,
раздуваемые межмировыми ветрами. Потом, стоило мне вспомнить об экипаже и
удивиться, как это до сих пор никто не заинтересовался нами, один из
тритонов - странных, невиданных существ, что спускались иногда на дно под
корпус корабля, - действительно сошел вниз, осиянный оранжевым светом, с
головою почти как у белки; он сошел, цепляясь за корпус корабля, хоть
корабль был мокрый, как речной камень, и гладкий, как лезвие "Терминус
Эст". На нем была маска, какую я здесь часто описывал, но только теперь я
был уверен, что это действительно маска. Увидев внизу Оссипаго, Барбатуса
и Фамулимуса, он остановился, и в тот же миг откуда-то сверху ударил
тонкий как нить оранжевый луч.
- Нам пора, - обратился Оссипаго к Балдандерсу и отдал ему Коготь. -
Подумай хорошо над тем, о чем мы умолчали, и запомни все, что тебе не было
показано.
- Я подумаю, - отвечал Балдандерс, и голос его был мрачен, как никогда.
Оссипаго ухватился за луч и, скользнув по нему вверх, обогнул корпус
корабля и исчез из виду. Казалось, однако, что он скользил не вверх, а
вниз, словно корабль был особым миром, в слепой ненасытности пожиравшим
все, что ему принадлежит, - впрочем, таков и Урс. Возможно также, что
Оссипаго стал легче нашего воздуха, как всплывает на поверхность нырнувший
в воду моряк, как сам я всплыл, выпрыгнув из лодки старейшины.
Как бы то ни было на самом деле, Барбатус и Фамулимус последовали за
ним. Прежде чем исчезнуть за бортом корабля, Фамулимус помахала рукой;
доктор и Балдандерс наверняка решили, что она прощалась с ними, но я знал,
что жест предназначался именно мне. В лицо, заливая глаза, ударил дождь;
даже капюшон не спасал от него.
Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее корабль начал подниматься
вверх, уплывая все дальше и дальше, и наконец пропал, однако, как только
он скрылся из глаз, я уже не мог с уверенностью сказать, в каком
направлении он удалился - на север, юг, восток или запад.
Балдандерс повернулся ко мне.
- Ты слышал их.
Я его не понял и ответил:
- Я действительно говорил с ними. Доктор Талос сам открыл мне ворота
замка, пригласив меня тем самым на беседу.
- Они ничего мне не сказали. И ничего не показали мне.
- Видеть их корабль, - возразил я, - беседовать с ними - разве это
ничего?
- Они гонят меня вперед. Все время вперед. Они гонят меня, как быка на
бойню.
Он подошел к зубчатому парапету и устремил взгляд на бескрайнее
пространство озера; вспененные ливнем воды казались белыми, как молоко.
Зубцы возвышались на несколько пядей над моей головой, а он оперся о них
локтями, словно о перила, и я заметил, как из его сжатого кулака
пробивается голубое сияние Когтя. Доктор Талос подергал меня за плащ,
бормоча, что лучше бы нам вернуться в башню и не мокнуть, но я уходить не
хотел.
- Все началось, когда тебя еще на свете не было. Сначала они мне
помогали, хоть вся помощь ограничивалась наводящими вопросами и
подсказками. Теперь остались одни намеки. Они стали так изворотливы, что
сообщают лишь о вероятных вещах, но не о действительных. Сегодня не было
даже этого.
Я хотел потребовать, чтобы он больше не использовал островитян в своих
экспериментах, но не знал, с чего начать. Я заговорил об огненных пулях,
заметив, что это поистине великое изобретение.
- Это всего лишь натрий, - ответил он, оборачиваясь ко мне, и его
огромная голова поднялась на фоне темного неба. - Ты ничего не понимаешь.
Натрий - элементарное вещество, способное в воде расщепляться до
бесконечности. Неужели ты думаешь, я дал бы его рыбакам, не будь он
обыкновенной игрушкой? Нет, мое истинное великое изобретение - это я сам.
И единственное великое изобретение!
- Оглянись вокруг, - прошептал доктор Талос, - неужели не видишь? Он
ведь правду говорит!
- Что вы хотите этим сказать? - прошептал я в ответ.
- А замок? А чудовище? А ученый муж? Я только сейчас об этом подумал.
Ты не можешь не знать, что, подобно тому как случайные события прошлого
бросают тени на последующие века, так и сейчас, когда солнце меркнет, наши
собственные тени устремляются в прошлое, чтобы блуждать в сновидениях
человечества.
- Ты безумец, - сказал я. - Или ты шутишь.
- Безумец? - прогрохотал Балдандерс. - Это ты безумец. Ты с твоими
фантазиями о магии и волшебстве. Как они, должно быть, потешаются над
нами! Считают нас варварами... И меня, который три жизненных срока провел
в тяжких трудах.
Он вытянул руку и разжал кулак. Теперь Коготь светил для него. Я хотел
было взять камень, но Балдандерс неожиданным резким движением выбросил
его. Как он просверкал в пронизанной ливнем темноте! Словно сама ясная
Скальд упала с ночного неба.
В тот же миг я услыхал крики озерных людей, ожидавших за крепостной
стеной. Я не подавал им никакого сигнала; и все же сигнал был дан, ибо
свершилось то единственное деяние, которое могло повлечь его, - кроме,
пожалуй, нападения на меня самого. Ветер еще не успел развеять их крик, а
"Терминус Эст" уже покинул ножны. Я занес его для удара, но прежде чем я
успел сойтись с великаном в схватке, между нами возник доктор Талос. Я
было решил, что он парирует мой удар тростью; если бы мое сердце не
разрывалось от потери Когтя, я бы посмеялся, разрубая ее. Но мой клинок
лязгнул о сталь, и, хотя его натиск отбросил доктора назад, тому все же
удалось меня сдержать. Не успел я опомниться, как Балдандерс пронесся мимо
и ударом отшвырнул меня к парапету.
Доктор сделал выпад, от которого я не смог увернуться, но черный плащ
обманул его, и, скользнув острием по моим ребрам, его оружие чиркнуло о
камень. Я ударил его рукоятью меча, и он покатился в сторону.
Балдандерса нигде не было видно. Я быстро сообразил, что скорее всего
он рванулся к находившейся позади меня двери, а ударил меня машинально -
так человек, погруженный в размышления, гасит свечу, когда выходит из
комнаты.
Доктор лежал распростертый на каменном полу, служившем крышей башне;
при солнечном свете камни, наверное, были обычными, серыми, но сейчас,
омытые дождем, казались черными. Я разглядел его рыжие волосы и бороду: он
лежал на животе, голова была свернута набок. Я и не предполагал, что
ударил его так сильно, хотя я, может быть, и впрямь сильнее, чем сам о
себе думаю, - по крайней мере, так мне порой говорят. Видимо, несмотря на
свое бахвальство, доктор Талос был не так крепок, как считали все мы, за
исключением Балдандерса. Теперь я мог бы с легкостью его прикончить,
взмахнув "Терминус Эст" таким образом, чтобы лезвие погрузилось в его
черепушку как в масло.
Вместо этого я поднял оружие доктора - узкий серебристый клинок,
выпавший из его руки. Это был отточенный с одного края нож, не шире моего
указательного пальца, - таким мог бы пользоваться хирург. Осмотрев
рукоятку, я понял, что она служила набалдашником его трости, которую я так
часто при нем видел. Он прятал в ней свое оружие, как Водалус - свой меч,
обнаженный им однажды в нашем некрополе; и, стоя под дождем, я улыбнулся
при мысли о том, сколько же лиг пути доктор пронес его вот так, а я ничего
и не подозревал об этом и нес свой меч закинутым за спину. Острие было
сломано при ударе о камни, когда доктор бросился на меня; я швырнул нож за
парапет, как Балдандерс - Коготь, и направился в башню на смертельную
схватку.
Когда мы с Фамулимусом поднимались по лестнице, я был слишком поглощен
беседой, чтобы обращать внимание на комнаты, которые мы миновали. Самую
верхнюю я запомнил лишь потому, что вся она была задрапирована алым
материалом. Теперь я смотрел на красные шары - лампы, горевшие без огня,
как те серебряные цветы, что распускались на потолке большой комнаты, где
я повстречал троих существ, которых больше не мог называть какогенами.
Шары покоились на стойках из слоновой кости, тонких и легких, словно
выраставших из пола, который был и не полом вовсе, но морем тканей
различной текстуры и самых разнообразных оттенков красного. Через комнату
был протянут полог, поддерживаемый атлантами. На его алую основу были
нашиты тысячи серебряных пластин, столь гладко отшлифованных, что казались
они зеркалами; нечто подобное я наблюдал, глядя на доспехи преторианцев
Автарха.
Спустившись еще на полпролета, я вдруг понял, что видел спальню
великана и опущенную до уровня пола саму кровать, в пять раз больше
обычной, выстланную багровым ковром, поверх которого были в беспорядке
разбросаны вишневые и карминно-красные покрывала. Внезапно меж этих смятых
простыней мелькнуло лицо. Я поднял меч, и лицо исчезло, но я взлетел
обратно по лестнице и сорвал одно из этих мягких покрывал.
Мальчик-любовник (если это действительно был любовник) встал и взглянул
мне в лицо с наивным бесстрашием, как иногда смотрят маленькие дети. Он
действительно был мал, хоть ростом почти равнялся со мной, - нагой
мальчик, и такой пухлый, что его отвисший живот закрывал крошечные
гениталии. Руки походили на розовые подушки, увитые золотыми шнурками;
золотые кольцеобразные серьги с маленькими колокольчиками оттягивали уши.
Волосы тоже отливали золотом, и из-под вьющихся прядей на меня смотрели
огромные голубые глаза ребенка.
Несмотря на размеры мальчика, я и сейчас не верю, что Балдандерс был
педерастом в обычном смысле этого слова, хотя не исключено, что он
надеялся сойтись с ребенком, когда тот подрастет еще. Скорее всего,
сдерживая свой собственный рост и позволяя себе расти лишь настолько,
насколько это было необходимо, чтобы уберечь такое громадное тело от
разрушительного воздействия лет, он как мог ускорял рост этого несчастного
мальчика ради накопления антропософских знаний. Я потому берусь это
утверждать, что, когда мы с Доркас путешествовали вместе с великаном и
доктором Талосом, мальчика при нем еще не было, и появился он, вероятно,
лишь спустя некоторое время после того, как наши пути разошлись.
(Я оставил мальчика там, где нашел, и по сей день не знаю, что с ним
сталось. Не исключено, что он погиб, но возможно также, что озерные люди
либо старейшина и его племя сохранили ему жизнь и выкормили его.)
Не успел я спуститься еще на этаж, как начисто забыл о мальчике.
Комната была заполнена густыми клубами тумана (а я точно помнил, что,
когда проходил через нее раньше, никакого тумана в ней не было), как
предыдущая - красными тканями. Клубы колыхались, словно живые, и бурлили,
будто логос, исходящий из уст Панкреатора, каким я его представлял. Пока я
стоял и смотрел, передо мною, угрожающе размахивая острым копьем, возник
туманный человек, белый, как могильный червь. Прежде чем я осознал, что
это просто призрак, мой меч прошел сквозь его запястье, как сквозь дымовой
столб. Он сразу осел, словно сгусток тумана, и теперь едва доставал мне до
пояса.
Я двинулся вперед и, пройдя несколько шагов, очутился среди холодной
мутной белизны. Вдруг над ее поверхностью Показалось мерзкое чудовище,
также из тумана, и скачками понеслось ко мне. Мне приходилось видеть
гномов: у них голова и туловище обычных размеров или даже крупнее,
конечности же, сколь ни сильны, напоминают детские. У этого все было
наоборот: из скрюченного хилого тела росли руки и ноги куда больше моих.
Этот антигном размахивал короткой шпагой и, разинув в немом вопле рот,
метнул ее в туманного человека, не обращая ни малейшего внимания на копье,
уже торчащее в его собственной груди.
Раздался хохот, и я сразу узнал голос, хоть редко видел этого человека
в веселом расположении духа.
- Балдандерс! - крикнул я.
Над туманом поднялась его голова, как вершины гор на заре появляются
над облаками.
36. БОЙ ВО ДВОРЕ ЗАМКА
- Вот настоящий противник, - сказал я, - с настоящим оружием.
Я шагнул в туман, прокладывая себе путь обнаженным мечом.
- В моем облачном зале ты видишь и других настоящих противников, -
прогрохотал Балдандерс, при этом голос его оставался совершенно спокоен. -
Хоть они и снаружи, во дворе. Первый был твоим другом, второй - моим
врагом.
Пока он говорил, туман рассеялся, и я увидел его почти в центре зала,
сидящим в массивном кресле. Когда я повернулся к нему, он вскочил и,
схватив кресло за спинку, легко, словно корзину, швырнул в меня. Кресло
пролетело мимо в пяди от меня.
- Теперь ты попытаешься убить меня, - сказал он. - И все из-за
какого-то глупого амулета. Мне следовало убить тебя той ночью, когда ты
спал на моей кровати.
Я мог бы сказать ему то же самое. Но решил проигнорировать его слова.
Было ясно, что, притворяясь беспомощным, он надеялся спровоцировать меня
на неосторожное нападение, и, хотя оружия при нем я не замечал, он был в
два раза выше меня и, по моим отнюдь не безосновательным предположениям,
по меньшей мере вчетверо сильнее. Приближаясь к нему, я не мог отделаться
от чувства, что мы разыгрываем марионеточный спектакль, виденный мною во
сне той самой ночью, о которой он мне сейчас напомнил, а в том сне
деревянный великан орудовал дубинкой. Он шаг за шагом отступал, но в то же
время был готов в любой миг со мной схватиться.
И вдруг, когда мы отдалились от лестницы на три четверти длины зала, он
повернулся и бросился бежать. Зрелище поразило меня, словно побежало
дерево.
Передвигался он очень быстро. Сколь ни был он нескладным, каждый его
шаг покрывал два моих, и он оказался около стены с похожим на щель окном,
в которое смотрел Оссипаго, гораздо раньше меня.
Сначала я не понял, что он задумал. Окно было слишком узким, пролезть в
него он не мог. Он просунул в него обе ручищи, и я услыхал скрежет камня о
камень.
Меня вовремя осенило, и я успел отскочить на несколько шагов назад.
Через миг он уже держал вывороченный из стены громадный валун. Он поднял
его над головой и швырнул в меня.
Я увернулся, он вырвал следующий камень, потом еще. После третьего я в
отчаянии покатился по полу, чтобы не попасть под четвертый; меч я крепко
сжимал в руках. Камни летели один за другим все быстрее и быстрее, в то
время как стена, лишаясь опоры, начинала разрушаться. По чистой
случайности я подкатился к лежащей на полу шкатулке - в такой
благопристойная мать семейства могла бы хранить кольца.
Шкатулка была украшена шишечками, формой напоминавшими те рычаги,
которыми пользовался мастер Гурло, пытая Теклу. Не успел Балдандерс
вырвать очередной камень, как я схватил шкатулку и повернул одну из
шишечек. В тот же миг из пола снова повалил дым, быстро накрыв меня с
головой, и в этом белесом море я словно ослеп.
- Нашел все-таки, - проговорил Балдандерс своим низким голосом. - Надо
было ее отключить. Теперь я тебя не вижу, но и ты не видишь меня.
Я промолчал, ибо знал, что он держит в руках камень и ждет только звука
моего голоса, чтобы бросить его в меня.
Помедлив немного, я начал подбираться к нему, стараясь двигаться как
можно тише. Я был уверен, что при всей его ловкости он не может ходить
совершенно бесшумно. Когда я сделал четыре шага, за моей спиной обрушился
камень, и я услышал, как Балдандерс отрывает от стены следующий.
Этот камень оказался решающим. Раздался оглушительный грохот, и кусок
стены над окном полетел вниз. Во мне сверкнула надежда, что он убил
Балдандерса, но туман начал быстро рассеиваться, устремляясь в
образовавшуюся брешь и растворяясь в ночной темноте и ливне, и у самой
зияющей дыры я увидал великана.
Должно быть, когда стена упала, он уронил вывороченный камень,
поскольку стоял с пустыми руками. Я рванулся к нему, надеясь напасть
прежде, чем он успеет среагировать. Но Балдандерс опять оказался
проворней. Он ухватился за остаток стены и выпрыгнул; когда же я подоспел
к дыре, он уже спустился довольно низко. Казалось, он совершил
невозможное; но, приглядевшись к этой части башни, освещенной из комнаты,
где я находился, я понял, что камни, из которых она сложена, грубо
вытесаны и уложены без цемента, так что между ними зачастую оставались
широкие щели, а сама стена, чем выше она поднималась, тем сильнее
клонилась внутрь.
Меня охватило желание спрятать "Терминус Эст" в ножны и броситься
вдогонку, но я понимал, что окажусь в крайне невыгодной позиции, поскольку
Балдандерс, разумеется, достигнет основания башни раньше меня. Я бросил в
него шкатулкой и вскоре потерял его из виду за пеленой дождя. Выбора у
меня не оставалось: я зашагал к лестнице и спустился на нижний уровень,
который видел, когда впервые вступил в башню.
Тогда здесь было тихо и пустынно, если не считать древних механизмов.
Теперь же здесь царил ад кромешный. Повсюду кишели толпы отвратительных
существ, похожих на призрака, явившегося мне в комнате, которую Балдандерс
назвал облачным залом. У некоторых было по две головы, как у Тифона,
некоторые имели по четыре руки; у многих были безобразные
непропорциональные конечности - ноги в два раза длиннее туловища, руки
толще ляжек. Все были вооружены и, насколько я мог судить, безумны, ибо
набрасывались друг на друга так же охотно, как и на своих
противников-островитян. Я вспомнил слова Балдандерса: двор внизу полон
моих друзей и его врагов. Он знал, что говорил: эти твари напали бы на
него, едва завидев, как кидались теперь друг на друга.
Я уложил троих, пока добрался до двери, и собрал вокруг себя озерных
людей, ворвавшихся в башню; им я сообщил, что враг, которого мы ищем,
находится снаружи. Я заметил, что они до смерти боятся этих безумных
чудовищ, продолжавших выпрыгивать из темного колодца (они не узнали в них
своих обезображенных братьев и детей), и удивился, как они вообще
отважились войти в замок. Мне было приятно видеть, что мое присутствие
воодушевляет островитян; они поставили меня во главе и, судя по их
взглядам, последовали бы за мной куда угодно. Я впервые по-настоящему
понял, какое удовольствие, должно быть, получал мастер Гурло от своего
положения, которое доселе представлялось мне лишь приятной возможностью
навязывать другим свою волю. Я также понял, почему столь многие юноши при
дворе оставляли своих невест - моих подруг в жизни, которую я вел, будучи
Теклой, - и принимали назначение в самые отдаленные полки.
Дождь немного унялся, хоть его серебряная пелена по-прежнему застилала
все вокруг. Ступени были завалены телами людей и еще более многочисленными
трупами великановых чудовищ - мне пришлось столкнуть несколько вниз из
опасения, что упаду сам, если пойду прямо по ним. Внизу, во дворе,
продолжался бой, но никто из чудовищ не нападал на нас, а тех, кто
оставался в башне, успешно сдерживали озерные люди. Балдандерса нигде не
было видно.
Оказывается, описать сражение не так-то просто, хотя в битве всегда
забываешься, и потому она возбуждает. Когда же бой заканчивается, в памяти
остаются не удары и рукопашные схватки - ибо битва слишком отвлекает
сознание воина, чтобы он мог что-нибудь запомнить, - а перерывы между
ними. Во дворе замка Балдандерса я отчаянно бился с четырьмя чудовищами,
которых он измыслил и сотворил, но сейчас я не могу сказать, плохо или
хорошо я сражался.
Из-за темноты и дождя сражение принимало беспорядочный характер, что
как нельзя лучше подходило для стиля боя, навязанного мне строением
"Терминус Эст". Хорошего освещения требует не только учебное фехтование,
но и любая напоминающая его игра мечом или копьем, поскольку соперники
должны видеть оружие друг друга. Здесь же ни о каком освещении говорить не
приходилось. Более того, чудовища Балдандерса бились с безоглядной
храбростью, словно желали себе гибели, и этим наносили вред самим же себе.
Они старались уворачиваться от прямых ударов или ныряли под меч, но
неминуемо попадали под повторные удары слева. В этой бойне участвовали и
озерные люди, однажды они даже прикончили моего противника. В остальных же
случаях они отвлекали врагов или ранили их, прежде чем те нападали на
меня. С точки зрения хорошо сработанной казни, ни одну из этих стычек
нельзя было назвать даже удовлетворительной.
Четвертая схватка оказалась последней; повсюду валялись тела мертвых и
умирающих. Я собрал островитян вокруг себя. Мы пребывали в том состоянии
эйфории, какое сопутствует всякой победе, и мои люди были готовы биться с
любым великаном, даже самым громадным; однако даже те, кто находился во
дворе замка, когда вниз летели камни, клялись, что никого не видели. Я уже
называл их про себя слепцами, а они, несомненно, были готовы счесть меня
сумасшедшим, но в этот миг выглянула спасительная луна.
Как странно! Все обращаются за мудростью к небу - либо желают объяснить
тот или иной земной расклад влиянием созвездий, либо, подобно Балдандерсу,
дерзко стремятся отбить знание у существ, которых невежды зовут
какогенами; крестьяне же, рыбаки и им подобные ищут в небе предсказаний
погоды. И никто не обращает к нему взор, чтобы испросить сиюминутной
помощи, хотя помощь приходит оттуда; так часто - вот и я получил ее в ту
ночь.
Видение луны в разрыве между облаками было мимолетным. Дождь то утихал,
то обрушивался с новой силой; зыбкий лунный свет, падавший с большой
высоты, очень яркий (хоть луна и не была полной), ненадолго озарил двор
велика-нова замка, подобно свету одного из величайших светил, посылаемому
на сцену и в зал совещательного уровня Обители Абсолюта. Гладкие мокрые
камни мерцали, точно темные, застывшие озера; и отраженным в них я увидел
зрелище столь фантастическое, что теперь мне удивительно, как я вообще не
застыл на месте и не принял смерть, которая не заставила бы себя долго
ждать.
Ибо на нас падал Балдандерс, но падал он медленно.
37. "ТЕРМИНУС ЭСТ"
В коричневой книге есть картинки с изображением ангелов, которые точно
так же, запрокинув голову и выставив грудь, устремляются к Урсу. Я помню
смешанное чувство восхищения и ужаса, с которым смотрел во Второй Обители
на величественное существо из книги, спускавшееся подобно им; однако не
думаю, что их я испугался бы меньше. Когда я вспоминаю Балдандерса, перед
моим мысленным взором возникает прежде всего эта картина. Застывшее лицо и
поднятый жезл, увенчанный фосфоресцирующим шаром.
Мы бросились врассыпную, как воробьи, на которых с вечернего неба
падает сова. Спиной я ощутил толчок сжатого воздуха от его удара и,
вовремя обернувшись, увидел, как он приземлился, удерживая равновесие
свободной рукой, и выпрямился, как это делают уличные акробаты. На нем был
пояс, которого я прежде не замечал, - толстый, из скрепленных между собою
металлических призм. Я так и не понял, каким образом он ухитрился
вернуться в свою башню и взять пояс и жезл; я-то думал, что он в это время
спускался по стене. Наверное, там имелось окно, больше, чем те, что я
видел, или даже дверь, через которую можно было попасть в помещение, не
разрушенное пожаром, учиненным когда-то береговыми людьми. Не исключено
также, что он просто запустил руку в какое-нибудь окно.
Ах, какая стояла тишина, когда он плавно опустился на землю, с какой
грацией он, огромный, как дом, простер для Равновесия руку и выпрямился.
Лучший способ описать тишину - это хранить молчание... но сколько грации!
Я развернулся к нему; ветер рвал за спиной плащ, и мой меч был занесен
для привычного удара, ибо мне часто случалось поднимать его. И я понял в
тот миг то, о чем не давал себе труда задумываться раньше, - зачем я
послан судьбой в странствие, зачем исходил полконтинента и подвергался
опасностям в огне, в недрах Урса и в воде, а вот теперь опасность упала на
меня с воздуха, потрясая этим огромным, тяжелым оружием, идти с которым на
обыкновенного человека все равно что срезать лилии топором. Балдандерс
увидел меня и поднял жезл, сияющий белым золотом; я принял это за своего
рода приветствие.
Пятеро или шестеро озерных людей с гарпунами и острозубыми дубинками
окружили его, однако вплотную приблизиться опасались. Он словно оказался в
центре сплошного кольца. Когда мы сблизились, на этот раз - мы двое, я
понял причину: меня охватил ужас, который невозможно было ни уразуметь, ни
обуздать. Нет, я не боялся ни его, ни смерти - ничего конкретного, это был
просто _страх_. Я чувствовал, как волосы шевелятся на моей голове, словно
некий призрак запустил в них свою руку; я и раньше слышал о такой реакции,
но не придавал ей значения, считая метафорой, переросшей в ложь. Колени
мои ослабли и задрожали, и я был рад, что темнота скрывала их. Мы шли друг
другу навстречу.
Величина жезла и сжимавшей его руки не оставляла сомнений в том, что
удара мне не выдержать; я мог лишь уворачиваться и отскакивать назад.
Балдандерс, в свою очередь, также опасался удара "Терминус Эст", ибо,
несмотря на его величину и силу, которая выдержала бы тяжелые доспехи
боевого коня, лат на нем не было, а мой увесистый, остро заточенный
клинок, способный до пояса разрубить человека, мог зараз нанести ему
смертельную рану.
Он это понимал, и мы стояли друг против друга, подобно актерам на
сцене, размахивая оружием, но не решаясь вступить в настоящую схватку. Все
это время я был скован ужасом, и мне казалось, что, если я не обращусь в
бегство, сердце мое разорвется. Мой слух улавливал какое-то пение, и,
глядя на осиянный бледным нимбом набалдашник жезла, приковывавший взор
именно этим сиянием, я понял, что пение исходило от него. Оружие издавало
высокий монотонный звон, похожий на хрустальный замирающий звон бокала, по
которому ударили ножом.
Это открытие, пусть на краткий миг, ввело меня в заблуждение. Вместо
ожидаемого щадящего удара жезл с размаху опустился вниз, словно киянка на
колышек для палатки. Я отскочил в сторону - и вовремя, потому что звенящий
сверкающий набалдашник полыхнул у самого моего лица и врезался в камень у
моих ног, расколов его на куски, будто глиняный горшок. Один осколок
раскроил мне лоб, и по лицу хлынула кровь.
Балдандерс увидел это, и его тусклые глаза победно засверкали. Он начал
крушить камни, и при каждом ударе в стороны разлетались осколки. Мне
пришлось отступить, и пятился я до тех пор, пока не уперся спиной в
сплошную стену. Я двинулся вдоль стены, великан же воспользовался
преимуществом и теперь размахивал своим оружием горизонтально, нанося удар
за ударом по каменной кладке. Иногда острые, как кремень, осколки летели
мимо, но слишком часто попадали в цель, и вскоре кровь уже застила мне
глаза, а грудь и руки окрасились в красный цвет.
Когда я в сотый, наверное, раз уворачивался от жезла, то наткнулся на
что-то каблуком и чуть не упал. Это была ступенька лестницы, что вела на
стену. Я двинулся наверх, что дало мне некоторые преимущества, однако
недостаточные, чтобы я мог прекратить отступление. На вершине стены имелся
узкий проход. Противник теснил меня назад шаг за шагом. Теперь я бы точно
бежал, если бы посмел, но я помнил, как быстро передвигался великан, когда
я застал его врасплох в облачном зале, и знал, что он нагонит меня одним
прыжком - так я мальчишкой гонял крыс в подземелье под башней и палкой
перебивал им спины.
Однако не все обстоятельства благоприятствовали Балдандерсу. Между нами
сверкнуло что-то белое, потом в огромную руку вонзилась стрела с костяным
наконечником - как иголка в шею быка. Озерные люди стояли достаточно
далеко от поющего жезла и были неподвластны внушаемому им ужасу, а потому
ничто не мешало им метать орудия. Балдандерс на мгновение остановился и
отступил, чтобы вытащить стрелу. Но тут вторая попала ему в лицо.
Надежда взыграла во мне, и я прыгнул вперед, но, прыгая, поскользнулся
на мокром от дождя каменном обломке.
Я чуть не упал со стены, но в последний момент ухватился за парапет -
как раз вовремя, чтобы увидеть, как светящийся набалдашник жезла
обрушивается мне на голову. Я машинально вскинул "Терминус Эст", защищаясь
от удара.
Раздался вопль, как если бы разом закричали все, кого мой меч
когда-либо поражал, и следом громовой взрыв.
Я упал, оглушенный. Но и Балдандерс также был оглушен, и озерные люди,
чувствуя, что чары, насылаемые жезлом, спали, устремились к нему по стене
с обеих сторон. Возможно, стальной клинок моего меча, имевший собственную
природную частоту, в чем я всегда мог убедиться, постучав по нему пальцем,
- он отзывался волшебным сладостным звоном, - этот клинок превзошел жезл
великана, какой бы мудреный механизм ни был в него заложен. А может быть,
просто его лезвие, острое, как скальпель, и твердое, как обсидиан, прошло
сквозь набалдашник жезла. Как бы то ни было, жезла больше не существовало,
а я сжимал в руках лишь рукоять моего меча, из которой торчал обломок
металла длиною не более кубита. Ртуть, так долго прослужившая мне в
темноте, стекала теперь с него серебряными слезами.
Я еще не нашел сил подняться, а озерные люди уже перепрыгивали через
меня. Из груди великана торчала стрела, брошенная кем-то дубинка попала
ему в лицо. Он махнул рукой, и два озерных воина с криками полетели вниз
со стены. Другие тут же накинулись на него, но он стряхнул их с себя. Я с
трудом встал на ноги, не вполне понимая, что происходит.
На миг Балдандерс задержался на парапете. Потом он прыгнул. Я не
сомневался, что пояс, который он носил, немало ему помог, но и сила его
ног была непомерна. Медленно и тяжело он описывал дугу над берегом, а те
трое, что висели, вцепившись в него, упали на камни мыса и разбились
насмерть.
Наконец упал и он, словно потерявший управление летучий корабль. Белое
как молоко озеро всколыхнулось и сомкнуло над ним свои воды. На
поверхность поднялось что-то змеевидное и блестящее, взвилось в небо и
исчезло в низко нависающих облаках - скорее всего это был пояс. Но сколько
островитяне ни стояли, держа наготове гарпуны, голова великана так и не
появилась над водой.
38. КОГОТЬ
В ту же ночь озерные люди обшарили весь замок и разграбили его. Я не
пошел с ними и ночевать в стенах замка не остался. В пихтовой роще, где мы
собирались на совет, я обнаружил укромное место, где колючие лапы
разрослись так густо, что ковер из опавших иголок не намокал. Там, промыв
и перевязав раны, я и уснул. Рукоять меча, некогда принадлежавшего мне, а
до меня - мастеру Палаэмону, лежала рядом, и меня не покидало чувство,
будто я сплю с мертвым; снов, однако же, я не видел.
Я проснулся, пропитанный ароматом пихты. Урс уже обратил свой лик к
солнцу. Тело мое превратилось в сгусток жгучей боли, резаные раны от
осколков камней нестерпимо саднили, но я упивался солнечным теплом -
такого ласкового дня не было с тех пор, как я оставил Тракс и углубился в
горы. Я вышел из рощи и увидел искрящееся на солнце озеро Диутурн и свежую
зелень травы, пробивавшейся между камней.
Я сел на вдающийся в озеро камень; за моей спиной высился замок
Балдандерса, у ног плескались голубые волны. В последний раз я отделил то,
что раньше было клинком "Терминус Эст", от его красивой рукояти из серебра
и оникса. Ведь меч - это прежде всего клинок, а его-то у "Терминус Эст"
больше не было; однако рукоять я хранил весь остаток пути и расстался лишь
с ножнами из человеческой кожи - их я сжег. Ибо когда-нибудь рукоять будет
держать новый клинок - пусть не столь совершенный, пусть даже не мой.
Я коснулся губами обломка клинка и бросил его в воду.
После этого я занялся поисками. У меня не было ясного представления,
куда именно Балдандерс зашвырнул Коготь, и лишь одно я знал наверняка: он
бросил его в сторону озера. Я видел, как камень перелетел через стену,
однако даже столь мощная рука, как у Балдандерса, вряд ли могла закинуть
такой маленький предмет далеко от берега.
Скоро у меня не осталось сомнений в том, что, если камень упал в воду,
он потерян навсегда: даже вдоль берега глубина озера достигала нескольких
элей. Но я не терял надежды, что он все-таки не долетел до воды и
закатился в какую-нибудь щель, откуда не было видно его сияния.
Я все бродил и бродил в поисках камня, не решаясь попросить озерных
людей помочь мне, не осмеливаясь прервать поиски, чтобы отдохнуть и
подкрепить силы, ибо опасался, как бы кто-нибудь не подобрал его.
Наступила ночь, чей приход возвестил крик гагары, и озерные люди
предложили мне плыть с ними к островам, но я отказался. Они боялись, что
придут береговые люди и нападут на них, чтобы отомстить за Балдандерса
(подозрение, что Балдандерс жив и прячется в водах озера, я оставил при
себе), и наконец, подчинившись моим настоятельным просьбам, они оставили
меня одного на мысе рыскать на четвереньках по острым камням.
Вскоре поиски в кромешной темноте утомили меня, и я устроился на
отлогой каменной плите дожидаться рассвета. То и дело мне чудилось, будто
я вижу лазурный свет, пробивающийся из какой-нибудь расщелины неподалеку
или из-под воды; но всякий раз, как я протягивал руку, чтобы схватить
драгоценность, или приподнимался, желая дойти до края плиты и взглянуть
вниз, оказывалось, что это всего лишь сон.
Сотни раз я спрашивал себя, не нашел ли камень кто-то другой, пока я
спал под соснами, и проклинал себя за слабость. И сотни раз говорил себе:
пусть бы нашел его кто угодно, только бы он не был потерян навсегда.
Подобно тому, как мухи слетаются на загнившее на солнце мясо, так ко
двору правителя стекаются мудрецы - шарлатаны, псевдофилософы и акосмисты
- и остаются там, покуда хватает ума и денег. На первых порах они питают
надежду получить должность при Автархе, а спустя некоторое время -
должность учителя в какой-нибудь высокопоставленной семье. Когда Текле
было лет шестнадцать, ее, как, по-видимому, многих молодых женщин,
привлекали лекции этих людей по теологии, теодицее и прочим подобным
наукам; одну я помню особенно хорошо: одна фебада выдавала за непреложную
истину древний софизм о существовании трех Царств: Царства города (или
людей), Царства поэтов и Царства философов. Она утверждала, что с тех пор,
как зародилось человеческое сознание (если такой момент вообще был), во
всех трех категориях появлялось огромное количество людей, стремящихся
проникнуть в сущность божественного. Если божественное не существует, они
бы давно это обнаружили. Если же оно есть, то не может быть, чтобы сама
Истина обманула их. И все-таки верования черни, провидения рапсодов и
теории метафизиков до сего времени столь разнятся, что лишь немногие из
этих людей в состоянии воспринять идеи других; что же до человека
совершенно постороннего, он может и вовсе не увидеть между ними связи.
А вдруг, спрашивала она (я и отныне не уверен, что смог бы ответить
ей), вместо того чтобы двигаться к единой цели по трем дорогам, они
движутся в трех совершенно разных направлениях? Ведь когда в жизни мы
видим три дороги, исходящие из одного перекрестка, нам и в голову не
приходит предположить, что они ведут в одно и то же место.
Тогда я нашел (и сейчас нахожу) эту мысль столь же рациональной, сколь
и отталкивающей; я усматриваю за ней переплетение безумных доказательств,
столь густое, что ни малейшее возражение, ни искра света не проникнет
сквозь эту сеть, в которой запутывается человеческое сознание всякий раз,
когда не может обратиться за помощью к фактам.
Как явление действительности, Коготь был ни с чем не соизмерим. Никакие
деньги, никакие пространства и империи не могли сравниться с ним
ценностью, подобно тому как произведение всех мыслимых расстояний по
горизонтали земной поверхности никогда не приблизится к уходящей в
бесконечность вертикальной прямой. Если б он, как я полагал, явился из-за
пределов вселенной, то его сияние - чаще всего едва заметное и лишь иногда
яркое - было бы, в определенном смысле, единственным для нас источником
света. А если б его уничтожили, мы бы навеки остались блуждать во мраке.
Пока я носил Коготь при себе, я всегда считал, что ценю его достаточно
высоко, но теперь, сидя на плоском камне и глядя на ночные воды озера
Диутурн, понял, что мне, с моей превратной судьбой и безрассудной тягой к
приключениям, хранить его было чистым безумием; и вот я его потерял; Перед
восходом солнца я поклялся покончить с собой, если не найду его до
наступления темноты.
Исполнил бы я свою клятву или нет - не знаю. Сколько я помню себя, я
всегда любил жизнь. (Пожалуй, именно этой любви я был обязан мастерству,
которого дост
